Ренат Асейнов.

При дворе герцогов Бургундских. История, политика, культура XV века



скачать книгу бесплатно

Последний считается одной из ключевых фигур в распространении гуманистических идей в Нидерландах[18]18
  Ijsewin J. The Coming of Humanism to the Low Countries // Itinerarium Italicum. The Profile of the Italian Renaissance in the Mirror of its European Transformations. Leiden, 1975. P. 218-219.


[Закрыть]
. Кроме того, именно он вскоре станет наставником графа Шароле – сына Филиппа Доброго. После окончания университета Шатлен участвует в военных кампаниях герцога Бургундского. Однако его военный опыт ограничивается более коротким периодом времени, чем автор показывает в своих сочинениях. Он возвращается в Гент, где пытается наладить торговую деятельность, но терпит крах в 1440 г. После Аррасского мира Шатлен направляется ко двору Карла VII. Находясь в окружении советника короля Пьера де Брезе, он участвует в посольствах к Филиппу Доброму. Возвратившись в 1444 г. во Фландрию, Шатлен переходит на службу к герцогу Бургундскому, который поручает ему различные дипломатические миссии.

Сам факт определенной фальсификации своей биографии чрезвычайно интересен и указывает на неудовлетворенность Шатлена его социальным положением[19]19
  Chastellain G. CEuvres. Vol. VI. P. 417.


[Закрыть]
. Стремление придать больший вес своим военным приключениям заставляет автора на протяжении всей жизни сохранить прозвище «отважный» (l’Adventurier[20]20
  Наш перевод достаточно условен, т. к. сам термин «adventurier» означал в позднее Средневековье особый вид войны, целью которой являлось получение «добычи», выкупа. Contomine Ph. Les compagnies d'aventure en France pendant la Guerre de Cent Ans // La France aux XIV et XV siecles. Hommes, mentalites, guerre et paix. London, 1981. P. 366.


[Закрыть]
), что в какой-то мере сближало его с рыцарями, одним из которых он мечтал стать[21]21
  Doudet E. Poetique de George Chastelain. P. 67-68.


[Закрыть]
.

Его желание осуществится в 1473 г., когда Карл Смелый, высоко оценивая заслуги Шатлена перед Бургундским домом, произведет историка в рыцари.

25 июня 1455 г. Шатлен становится официальным историографом герцога Бургундского. Ему определяется жалование в 36 су в день (657 ливров в год) – сумма, равная той, которую платили советникам герцога и камергерам, – и резиденция в Валансьене для того, чтобы он описал в форме хроники события, достойные памяти, как уже свершившиеся, так и те, что произойдут в будущем. С этого момента и вплоть до его смерти в 1475 г. Шатлен работает над своей хроникой, начав ее с 1419 г., т. е. с убийства Жана Бесстрашного, и прервавшись на описании осады Нейса (1474-1475).

«Обращение к герцогу Карлу»[22]22
  Chastellain G. Advertisement au due Charles soubs fiction de son propre entendement parlant ? luy-mesme // Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 285-333.


[Закрыть]
написано Шатленом в самом начале правления Карла Смелого и преподнесено ему в июле 1467 г. Для этого произведения автор избрал свою излюбленную форму – видение. Находясь в глубокой печали и скорби по поводу смерти Филиппа Доброго, Шатлен видит странную картину: он оказывается в комнате, где на скамье сидит новый герцог Карл, одетый в траурные одеяния и погруженный в раздумья. Внезапно комната стала наполняться различными персонажами, мужчинами и женщинами, олицетворявшими те качества, которые должны быть присущи, по мнению автора, государю. Шатлен прибег к распространенному в среде «Великих Риториков» приему – использованию в сочинениях аллегории, в данном случае персонификации. Он не был в этом новатором. Известная еще со времен античности, аллегория получает новый импульс в эпоху Средневековья («Роман о Розе» – наиболее показательный пример). В творчестве же «Великих Риториков» аллегория занимает особое место, отражая их большую склонность к теоретической рефлексии, нежели к анализу конкретного феномена[23]23
  Doudet Е. Poetique de George Chastelain. P. 626.


[Закрыть]
. Однако Шатлен не злоупотребляет аллегорией на страницах хроники, в отличие от своего преемника Ж. Молине. Он использует ее для выражения собственной позиции по той или иной проблеме чаще в отдельных от хроники произведениях. Причем этот троп появляется в них в самые критические моменты, как политические, так и связанные с фабулой его сочинений[24]24
  Ibid. P. 658.


[Закрыть]
. В случае с «Обращением» это, безусловно, первый вариант, ибо смена правителя могла повлечь за собой определенные негативные последствия. И Шатлен стал свидетелем таковых. Речь идет в первую очередь о событиях в Генте сразу же после торжественного въезда нового герцога в город в июне 1467 г. Гентцы в очередной раз подняли восстание с целью вернуть свои привилегии, отмененные Филиппом Добрым после их разгрома при Гавре в 1453 г. Карлу Смелому пришлось спешно покинуть Гент, но расправа с горожанами не заставила себя ждать. Уже в июле 1467 г. послы города, испуганные примером Льежа, прибыли к герцогу с просьбой о прощении. Именно в это время Шатлен решил преподнести Карлу свой труд, во многом призванный смягчить гнев государя.

Первыми к герцогу подходят два персонажа – юноша и дама. Юноша обращается к Карлу Смелому со словами, из которых следует, что он – Разум (Clair Entendement) и его цель – представить герцогу остальных. Дама, преклонившая перед герцогом колени и держащая в руке зеркало – это Знание самого себя (Congnoissance de toy-mesme). Зеркало в ее руках отнюдь не случайно. С одной стороны, оно указывает на жанр сочинения, а с другой, символизирует необходимость для нового герцога задуматься над тем, кто он есть, кто его предки, кем он желает стать в будущем. Иначе говоря, эта дама призвана напомнить Карлу Смелому историю его предков – трех герцогов Бургундских из династии Валуа, которые благодаря своим личным качествам и умелой политике оставили ему в наследство огромные владения. Сохранить их является одной из его первостепенных задач.

Безусловно, все трое – блистательные государи. Их добродетели помогли им достичь всеобщей любви и уважения. Филипп Храбрый, прадед Карла Смелого, по всеобщему признанию получил титул «доброго герцога», ибо был не только добрым, но прославился своей рассудительностью, честью и стремлением к общему благу. Именно Филипп Храбрый, по заверению Шатлена, «держал на своих плечах трон Франции, чьим столпом он был»[25]25
  Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 290-291.


[Закрыть]
. Действительно, этот герцог занимал особое положение при дворе, особенно в период малолетства Карла VI и в моменты обострения его болезни. Ловко отстранив от власти братьев, он столкнулся с противодействием своей политике только на склоне лет, когда возросло влияние брата короля Людовика Орлеанского. Хотя противоречия между ними не переросли в открытое вооруженное столкновение, они всё же заложили основу для дальнейшего усугубления конфликта, которое произойдет при следующем герцоге Бургундском. Филипп Храбрый представлен исполненным добродетелями не только в бургундской литературе. Причиной этому послужили, видимо, последующие события – борьба бургиньонов и арманьяков, возобновление войны с Англией, возраставшее бремя налогов – всё это заставляло, несмотря даже на его определенные злоупотребления, видеть в этом герцоге гаранта былой стабильности в королевстве.

Ему наследовал Жан Бесстрашный. Он всё время сражался с врагами, заставляя считаться с собой и французов, и англичан, которых удерживал в повиновении «хлыстом» (soubs sa verge). Любопытно, что в отличие от своего отца, исполненного всеми добродетелями[26]26
  Ibid. Р. 290.


[Закрыть]
, Жан Бесстрашный не заслуживает в описании Шатлена подобной идеализации. Более того, автор указывает, что у него были пороки, хотя и немного[27]27
  Ibid. Р. 291.


[Закрыть]
. Причина этого кроется, видимо, в убийстве герцога Орлеанского, заказанном Бургундским герцогом. С одной стороны, Шатлен, будучи официальным историографом Бургундского дома, не может открыто осудить его. С другой же, стремясь во всём быть беспристрастным, не желает удостоить этого герцога той похвалы, которая выходит из-под его пера в случае с Филиппом Храбрым или Филиппом Добрым. Отсюда этот штрих к портрету Жана Бесстрашного, хотя об убийстве герцога Орлеанского не сказано ни слова. Зато первая глава его хроники целиком посвящена данному событию. И здесь-то Шатлен пишет, что, действительно, герцог Бургундский заказал убийство своего соперника, но, во-первых, сразу же раскаялся в содеянном против Бога и против своей «крови и чести» (propre sang et honneur), а, во-вторых, герцог Орлеанский секретно уже замышлял покушение на самого Жана Бесстрашного[28]28
  Chostelloin G. СЕ uv res. Vol. I. Р. 16.


[Закрыть]
. То есть доводы Шатлена в защиту герцога Бургундского лежат в несколько иной плоскости, чем оправдание его поступка теологом Жаном Пти, указывавшим на возможность убийства тирана – герцога Орлеанского[29]29
  Малинин Ю. П. Общественно-политическая мысль. С. 167.


[Закрыть]
. Причины, побудившие Жана Бесстрашного на этот поступок, Шатлен видит, скорее, в психологии герцога: он легко поддался эмоциям, не смог контролировать себя. Гибель самого герцога, воспринятая многими современниками как возмездие, побуждает автора к размышлениям о вмешательстве божественного провидения в жизнь людей. Шатлен не склонен видеть в смерти герцога Бургундского божественного воздаяния за грехи (в том числе за убийство Людовика Орлеанского). По его мнению, иногда такие случаи – несчастья, гибель, неудачи – могут казаться проклятием, но часто это знаки любви Бога и приготовления к спасению, и человек не в силах распознать их значение[30]30
  Chastellain G. CEuvres. Vol. I. Р. 23.


[Закрыть]
. Ибо как иначе можно объяснить гибель стольких королей и императоров, защищавших общее благо, сражавшихся с неверными, т. е. в тех случаях, когда Бог, казалось бы, должен был оберегать их, ведь они воевали в защиту христианской веры. Но Господь допустил их гибель, словно они были забыты и оставлены им. Подобными примерами являются у Шатлена Роланд и Людовик Святой; то же самое произошло и с Жаном Бесстрашным при Никополе в 1396 г. в битве с турками[31]31
  Ibid. Vol. I. P. 24-25.


[Закрыть]
. К этому ряду, вероятно, относится и его гибель. Бог «дарует не только спасение и победу, но, принося страдания телу, дарует славу душе»[32]32
  Ibid. P. 25.


[Закрыть]
. Таким образом Шатлен пытался, насколько это было возможно, оправдать герцога в хронике, являвшейся официальной историей Бургундского дома. В трактате «Обращение к герцогу Карлу», как было отмечено, двоякое отношение к Жану Бесстрашному выразилось всего в двух словах – «немного пороков» (peu de vices). Тем не менее это не мешает автору утверждать, что он закончил свою жизнь славной смертью, несмотря на то, что был убит из зависти[33]33
  Ibid. Vol. VII. P. 291.


[Закрыть]
.

Несомненно, большего восхваления в произведениях Шатлена заслуживает Филипп Добрый, этот «великий лев» (le grant lion), удостоившийся особого благословения Бога. Автор признаёт невозможность в небольшом сочинении перечислить все благодеяния и подвиги этого герцога. Тем не менее он отмечает, что на земле не было равного ему государя, вызывавшего восхищение всего христианского мира. Филипп Добрый для него «жемчужина среди государей» (la perle des princes chres-tiens). Именно поэтому его смерть расценивается как «всеобщая утрата» (la perte universelle)[34]34
  Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 285.


[Закрыть]
.

Таким образом, заключает Шатлен устами своего персонажа, Карл должен унаследовать добродетели своих предков: рассудительность, верность Франции и почет христианского мира от Филиппа Храброго, смелость – от Жана Бесстрашного, великое правление своего отца, Филиппа Доброго, равного которому не было ни среди королей, ни среди императоров.

Особое внимание следует обратить на трактовку Шатленом отношений Франции и Бургундии. Нетрудно заметить, что три перечисленных герцога так или иначе участвовали во внутренних делах королевства. Филипп Храбрый фактически управлял им, был опорой французского трона, Жан Бесстрашный поддерживал свое преимущественное положение силой, Филипп Добрый был «столпом чести Франции» (le pillier de l’hon-neur de France). Автор подчеркивает наряду с португальскими корнями Карла Смелого его происхождение из французского королевского дома[35]35
  Ibid. Р. 293.


[Закрыть]
. Известно, что Шатлен был одним из немногих авторов, если не сказать единственным, кто видел залог мира и процветания Французского королевства и Бургундии в их союзе[36]36
  Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. Historiographe de Philippe le Bon et Charles le Temeraire. Geneve, 1980. P. 171.


[Закрыть]
. Пусть даже всего лишь видимости мира. Шатлену уже достаточно, чтобы между герцогом и королем не было новых войн. Так ситуация складывалась, по мнению автора, в эпоху правления Карла VII и Филиппа Доброго. В отличие от Ф. де Коммина[37]37
  Коммин Ф. де. Мемуары. M., 1986. С. 67.


[Закрыть]
, считавшего безумием встречу двух могущественных государей, автор сетует на то, что они ни разу не встретились, тогда бы их сердца прониклись взаимной любовью[38]38
  Chostelloin G. CEuvres. Vol. III. P. 31-32.


[Закрыть]
. Коммин, умудренный богатейшим опытом дипломатической деятельности, считает, что короли должны поручать переговоры мудрым советникам, ибо у них, несмотря на их прежнюю доброжелательность друг к другу и дружбу, могут возникнуть зависть и антипатия. Шатлен же сомневается в мудрости слуг государей, видя в них (преимущественно в окружении Карла VII) основное препятствие в достижении согласия. Его представление о нравственном облике этого короля оказывается столь высоко, что он забывает, чем закончилась для Бургундского дома встреча Жана Бесстрашного с тогда еще дофином Карлом. Подобная идеализация образа короля не свойственна Коммину, не видевшему особых отличий короля от остальных людей. Упрекнуть Шатлена в политической наивности также трудно. Однако его желание видеть мирное сосуществование Франции и Бургундии и снять ответственность за вражду с короля и герцога диктует подобный поворот в рассуждениях автора. К тому же для него важно показать, что именно Людовик XI виновен в ухудшении отношений между королевством и герцогством. После смерти Карла VII даже видимость мира сменилась открытой враждой. Впрочем, разочаровывается автор не только в короле, но и в его подданных, ведь «зависть и ненависть к твоему дому <герцога Бургундского. – Р.А.> рождаются вместе с французами»[39]39
  Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 308.


[Закрыть]
.

Что касается самого короля, то Людовик XI по мере усугубления конфликта между ним и Карлом Смелым становится у Шатлена примером порочного короля. Это нашло отражение и в последующем изменении текста «Обращения». Речь идет о той части этого произведения, где автор рассуждает о том, что порочность одного государя вовсе не влечет за собой порочность всех остальных членов его семьи. Напротив, если король сбился с истинного пути, то найдется кто-либо из его семьи или последователей, кто обязательно компенсирует это своей добродетелью[40]40
  Ibid. P.325.


[Закрыть]
. Первоначально подтвердить подобную догадку должен был пример из совсем недавней истории Французского королевства. Мудрому королю Карлу V, приведшему страну и подданных к процветанию, наследовал его сын Карл VI, на которого не распространилась Божья благодать, дарованная отцу, и в стране воцарился раздор, преодоленный только Карлом VII благодаря его добродетелям[41]41
  Ibid. P. 328.


[Закрыть]
. Впоследствии Шатлен внес кардинальные изменения в текст: место Карла V и Карла VI займут Карл VII и Людовик XI соответственно. Первый наряду с Филиппом Добрым воспринимается автором в качестве идеального правителя, с которого необходимо брать пример: «они были луной и солнцем на небе»[42]42
  Ibid. P. 324.


[Закрыть]
. Французский король оставил своему сыну процветающее и мирное государство. И что же с ним стало при его преемнике? Единство сменилось разделением, согласие и мир – раздором, безопасность и порядок уступили место растерянности и безнадежности. Человек, словно очнувшись ото сна, оказался вместо теплой воды в холодной, в скорби, а не в радости. Людовик XI, заключает Шатлен, охладил сердца своих подданных, стал врагом каждому. Но более всего автора возмущает неблагодарность короля по отношению к Филиппу Доброму за предоставленное убежище во время ссоры с отцом. Он, обращается Шатлен к Карлу Смелому, тебе «воздал злом за добро, ненавистью за любовь, угрозой за службу»[43]43
  Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 326.


[Закрыть]
. Негативный портрет Людовика XI можно было бы дополнить сведениями из хроники, но главным, пожалуй, является то, что именно на короля возлагается ответственность за усугубление франко-бургундского конфликта. Подобная позиция нашла отражение не только в произведениях Шатлена, но и в сочинениях других бургундских авторов и государственных деятелей. Де Ла Марш, например, отмечая склонность короля к интригам и лжи, пишет: «…если бы те хорошие слова, которые он поручил мне передать моему господину, оказались истинными, то мы бы никогда не вели войны во Франции»[44]44
  La Marche О. de. M?moires. Vol. III. P. 34.


[Закрыть]
. В своей, по сути, антифранцузской речи на штатах 1473 г. канцлер Гийом Югоне открыто обвиняет короля в стремлении разрушить «наше государство» (nostre chose publique)[45]45
  Bartier J. Un discours du chancelier Hugonet aux Etats Generaux de 1473 // Bulletin de la Commission royale d'Histoire. 1942. T. 107. P. 140.


[Закрыть]
.

Особое внимание, уделяемое личным качествам герцогов, является не только данью традиционным представлениям об идеальном государе. Они получают совершенно иное значение в случае с бургундскими герцогами, которые, несмотря на всё свое могущество, не могли не испытывать некую «ущербность» в отношении титула. Ведь их претензии на независимость от французской короны и доминирование на европейской арене сталкивались в том числе и с проблемой титула герцога, графа, но не короля. Поэтому не случайно их стремление получить титул короля хотя бы по своим имперским владениям или появление у Карла Смелого проекта стать Римским королем[46]46
  См., например: Bartier J. Charles leTemeraire. Bruxelles, 1944. P. 170.


[Закрыть]
, несмотря на всю эфемерность его власти. Сам Шатлен пытается доказать, что герцоги владеют территориями, не уступающими королевским, и почет им воздают, равный королевскому[47]47
  Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. P. 315.


[Закрыть]
. По его мнению, бургундские герцоги, в том числе и Карл Смелый, могли в определенной степени преодолеть эту трудность своими добродетелями. Он сознает, что другие государи превосходят Карла по титулу, точнее по их королевскому достоинству, но он выиграет на их фоне, обладая наивысшим из титулов – титулом добродетельного государя[48]48
  Chostelloin G. CEuvres. Vol. VII. Р. 293.


[Закрыть]
.

Несмотря на констатацию факта об огромной пропасти, разделяющей Французское королевство и Бургундское государство, Шатлен продолжает напоминать Карлу Смелому о его происхождении из королевской семьи, одной из «благороднейших христианских династий». Хочет ли он этим сказать, что именно герцог Бургундский должен компенсировать недостатки дурного короля, в соответствии с выдвинутой им концепцией? Вероятно, это так, учитывая время написания трактата. Шатлен связывал с новым герцогом большие надежды на то, что тот будет следовать по пути своего отца, т. е. пути добродетели, который позволит ему стать одним из величайших государей мира. С другой стороны, размышления о Людовике XI приводят автора к выводу, что «не скипетры, короны или пурпурные одеяния делают королей достойными, но добродетели и добрые нравы прославляют их и делают заслуживающими короны»[49]49
  Ibid. P.327.


[Закрыть]
. А добродетель – одна из основных категорий в характеристике государя у Шатлена. Ибо «просто называться государем – это жалкий титул», «только глупые и ничтожные люди его носят»[50]50
  Ibid. P.312.


[Закрыть]
. Другое дело прославиться своими нравами, добродетелями. Вырабатывая прозвище для государя, Шатлен стремился раз и навсегда определить в одном этом слове сущность человека, дать ему имя, которое будет говорить о нём потомкам, иными словами, обессмертит его. Так случилось с предшественниками Карла Смелого. Ведь все они носили не просто титул герцога Бургундского, но заслужили прозвища, демонстрирующие их добродетели: Храбрый, Бесстрашный, Добрый. Отсюда следует традиционный вывод: добродетельный бедняк больше достоин короны, чем сын короля, обремененный пороками.

Каким же должен быть Карл Смелый, чтобы достичь этой цели, т. е. превзойти всех государей мира в добродетели, а также не нанести урон тому «зданию, которое его знатные предки основали прежде»[51]51
  Ibid. P. 294.


[Закрыть]
?

Вслед за Знанием самого себя перед герцогом в «Обращении» предстает Трудолюбие, олицетворяющее традиционную христианскую добродетель, но получившее у Шатлена несколько иное название – Забота (Soing, Soucy, Cure). Ей противопоставлена праздность, как один из главных пороков государя. Трудолюбие или Забота – очень важное качество, поскольку быть государем – тяжелое бремя. Ибо он в конечном итоге открывает и закрывает подданным путь к спасению[52]52
  Chastellain G. CEuvres. Vol. VII. Р. 294.


[Закрыть]
. Шатлен сравнивает государя с капитаном корабля, чьей задачей является провести судно через все препятствия к «порту спасения» (port de salut)[53]53
  Ibid. Р. 305.


[Закрыть]
. Следовательно, он должен уделять повышенное внимание человеческим делам (Consideration des humains affaires), которые, словно морские волны, переменчивы, непостоянны, сегодня спокойные, а завтра бурные, т. е. государь имеет дело с нестабильностью, действуя то во время мира, то во время войны. Поэтому ему следует добрыми законами устанавливать порядок в своих владениях, проявляя строгость и великодушие в зависимости от ситуации и от того, что советует ему разум. Для того чтобы привести своих подданных к спасению, государь должен добиваться выполнения всеми своих обязанностей, сам являя пример этого, и «не давать никому отдыха, пока не будет преодолена опасность»[54]54
  Ibid. Р. 305.


[Закрыть]
. Когда Шатлен писал об этом, он еще не подозревал, какую причудливую форму приобретет стремление Карла Смелого быть трудолюбивым государем. Прозвище «Труженик», данное ему О. де Да Маршем, свидетельствует об этом[55]55
  La Marche О. de. M?moires. Vol. I. P. 122.


[Закрыть]
. Из его сочинений следует, что герцог всегда сам вникал во все дела[56]56
  Ibid. Vol. I. P. 128.


[Закрыть]
, лично контролировал расходы и назначения пенсионов[57]57
  Ibid. Vol. IV. P. 10.


[Закрыть]
, участвовал в заседаниях совета, выслушивал мнения всех его членов, два раза в неделю давал аудиенции, чтобы внимать жалобам даже самых бедных своих подданных[58]58
  Ibid. P. 4.


[Закрыть]
. О последнем с некоторой долей недоумения пишет и сам Шатлен: герцог давал аудиенции три раза в неделю, перед ним читали петиции и жалобы, которые он разрешал так, как ему это хотелось, проводя за этим занятием до трех часов. При этом автор отмечает, что не видел и даже не слышал, чтобы в его время так поступал какой-либо другой государь[59]59
  Chastellain G. CEuvres. Vol. V. P. 370. В отличие от О. де Ла Марша Шатлен упоминает три аудиенции в неделю.


[Закрыть]
. С одной стороны, это отличает Карла Смелого от его отца, который не заботился о государственных делах и особое пренебрежение испытывал к финансам[60]60
  Ibid. Vol. VII. Р. 223.


[Закрыть]
. С другой же – Шатлен не приветствует то, что герцог слишком много времени посвящал занятию делами, ибо это не подобает такому государю, как герцог Бургундский[61]61
  Ibid. Р. 229.


[Закрыть]
, хотя такое поведение герцога объяснялось и особым характером его принципата – высокой долей персонального участия государя в управлении по причине недостаточного развития органов власти.

По мнению же автора, идеальный государь должен придерживаться «золотой середины» между пренебрежением и чрезмерным участием в решении проблем своей страны[62]62
  Delclos J.-Cl. Le temoignage de Georges Chastellain. P. 192.


[Закрыть]
. Подобный подход к оценке деятельности государя, точнее труда, который он должен принимать на себя, выглядит вполне традиционным и демонстрирует знакомство Шатлена с многочисленными «зерцалами», находившимися в библиотеке герцогов Бургундских. В первую очередь нужно упомянуть о сочинении Кристины Пизанской, нарисовавшей идеальный образ государя в лице короля Карла V. Именно этот монарх представляет пример уравновешенного сочетания труда и отдыха государя, который помогает ему надлежащим образом исполнять свои обязанности[63]63
  Blanchard J. Le corps du roi: melancolie et «recreation». Implications medicales et culturelles du loisir des princes ? la fin du Moyen Age // Representation, pouvoir et royaute ? la fin du Moyen Age. Paris, 1995. P. 201-202.


[Закрыть]
. Несомненно, такое равновесие в случае с Карлом Смелым отсутствует. Причем замечает это не только Шатлен. И если Оливье де Да Марш восхищается трудолюбием государя, то Филипп де Коммин видит в этом источник неудач и болезней герцога[64]64
  Цит. no: Ibid. P. 206-209.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12