Кристофер Прист.

Фуга для темнеющего острова



скачать книгу бесплатно

Посвящается моим друзьям



Предисловие

Я написал «Фугу для темнеющего острова» в 1971 году, годом позже она была опубликована отдельной книгой. Хотя она во многом посвящена политике и актуальным проблемам своего времени, политическим романом я бы ее не назвал. В первую очередь это художественное произведение.

Тогда я был молодым, начинающим писателем и нащупывал собственный стиль. Британская фантастика славилась своей традицией так называемого «романа-катастрофы». Особенной популярностью такие романы пользовались в 50-е годы. Джон Уиндем, Джон Кристофер, Чарлз Эрик Мейн, Джей Ти Макинтош и другие сочинили немало изобретательных сценариев конца света и считаются одними из основоположников жанра. К началу 70-х в жанре наблюдалось некоторое затишье, и я задумался, возможно ли сказать в нем нечто новое, что имело бы отношение к современности.

Не случайно, что пик популярности романов-катастроф пришелся на 50-е. В памяти людей еще свежи были ужасы Второй мировой. Европа – в том числе и Великобритания – переживала трудные времена: экономика в упадке, города разрушены, еды и энергоресурсов не хватает. Добавьте сюда еще отголоски развала империи. Писатели и критики неоднократно отмечали, что период написания, скажем, «Дня триффидов» Уиндема и «Долгой зимы» Кристофера отличался удивительной беспросветностью, причем как прошлого, так и будущего.

К началу 70-х все коренным образом изменилось. Великобритания вновь стала процветающей страной, где поощрялось творчество, и каждому открывались широкие возможности. От уныния не осталось и следа. В подобном контексте мой замысел вернуться к жанру катастроф казался чем-то из ряда абстрактных писательских упражнений.

Похоже, так думал не я один. В 1968 году июльский выпуск журнала «Нью Уолдз» вышел с обложкой американского режиссера Стивена Двоскина: черный фон и несколько простых слов: «В чем именно состоит природа катастрофы?». Понятия не имею, что Двоскин хотел этим сказать, но меня вопрос очень зацепил. Я обратился к романам-катастрофам, пытаясь понять, в чем же суть описываемых в них событий. Все подобные произведения посвящены тем или иным внешним факторам, которые приводят к упадку цивилизации, однако, на мой взгляд, главное в любой катастрофе – это то, как она отражается на самих людях.

Раскручивая эту мысль, я пришел к тому, что сосредотачивать внимание надо не на глобальном масштабе бедствий, а на переживаниях рядовой жертвы.

Впрочем, без глобального бедствия тоже не обойтись.

Для Великобритании 1971 год отличался относительной стабильностью, тем не менее общество переживало два весьма значительных потрясения.

Во-первых, это, конечно же, конфликт в Северной Ирландии между католиками и протестантами. Он освещался ежедневно по телевидению и в газетах, и не было британца, который бы про него не знал. С каждой неделей уровень насилия только рос, и казалось, что никакого выхода нет.

Сами религиозные распри меня волновали мало; гораздо страшнее был тот разгул хаоса и беспорядка, которым они сопровождались. Многим пришлось покинуть свои дома, улицы перекрывали баррикадами, появлялись военизированные группировки, целые полицейские подразделения вместо того, чтобы поддерживать нейтралитет, становились на ту или иную сторону. В ход шли заминированные автомобили и огнестрельное оружие, случались избиения и массовые стычки. Список можно продолжать.

Я попытался представить, что было бы, если бы подобный конфликт охватил всю страну, и многие мои страхи нашли отражение в «Фуге для темнеющего острова». Однако мне по-прежнему не хватало вменяемого глобального повода, который мог бы повлечь за собой подобные последствия.

В 1971 году во главе Соединенного королевства стояло слабое консервативное правительство под руководством Эдварда Хита. Новым источником проблем становилась Африка. В поисках работы большое количество жителей Индостана хлынуло в страны на востоке континента. Гражданство этих мигрантов часто было спорным: по национальности они принадлежали к индийцам или пакистанцам, а вот паспорта имели британские. В начале 70-х в Кении и Уганде к власти пришли диктаторы, и многие мигранты были вынуждены переехать в Великобританию. Их счет шел на десятки тысяч, в связи с чем агитаторы из ультраправых стали активно раздувать расистские настроения в обществе. В частности, Энох Пауэлл, один из виднейших консерваторов, выступил с несколькими речами, разжигающими межнациональную рознь, предрекая, что страна утонет в «реках крови». К счастью, этот неприятный эпизод в истории Великобритании скоро прошел. Беженцы довольно быстро и безболезненно ассимилировались в нашем обществе.

Представив, что будет, если подобный кризис произойдет в масштабах всей Африки, я понял: именно такой глобальной катастрофе под силу породить хаос и насилие, которые я хотел описать в романе.


Данная версия «Фуги» заново вычитана и отредактирована. Я много лет искал возможности переработать этот текст. Тому был ряд причин.

Главная состоит в том, что со временем поменялось мое отношение к теме, поменялись настроения в обществе, даже язык поменялся. Если раньше я мог себе позволить говорить о глобальной катастрофе с иронией, порой вольно, сейчас велика вероятность, что мои слова будут неверно истолкованы.

Особенно ярко это выразилось в двух обзорах, напечатанных в журнале «Тайм Аут» (он характерен тем, что всегда идет в русле господствующего политического течения) с промежутком всего в несколько лет. В первом обзоре, сразу после выхода книги, «Фугу» хвалили, даже превозносили за яркую антирасистскую позицию и убедительное изображение того, в какой хаос ввергают страну радикалы. Позднее, когда роман перепечатывали, вышел новый обзор (критик другой, но общественные взгляды остались в целом те же). В нем меня разнесли за пропаганду расизма и поддакивание ультраправым.

Поскольку, повторюсь, роман не задумывался как политическое высказывание, я считаю, что оба критика неправы, однако меньше всего мне понравилось быть причисленным к расистам. Примерно тогда я и решил когда-нибудь переработать текст. И вот, наконец, это случилось. Я постарался убрать из повествования все, что можно трактовать в пользу той или иной позиции, хотя, должен признаться, чрезмерную политкорректность не поддерживаю.

Была и другая причина. «Фуга для темнеющего острова» – моя первая попытка написать серьезное произведение на серьезную тему. Задачу я поставил сложную, масштабную, и работалось над ней непросто. Кроме того, в то время у меня еще не было наработанного стиля, и я легко поддавался влиянию извне. Тогда в моду вошло сухое, отстраненное повествование. Увлеченный этим феноменом, я зачитывался не только фантастами «новой волны», но и американскими писателями, в частности, Ричардом Бротиганом, Куртом Воннегутом и Ежи Косинским. Мне нравился их стиль изложения, позволявший изображать напряженные или ужасные события без эмоциональных оценок. На мой взгляд, это только подчеркивало напряженность и ужас происходящего.

Однако теперь, сорок лет спустя, я не думаю, что такая степень отстраненности пошла роману на пользу. Определенная бесстрастность повествования сохранена, при этом новое издание все-таки получилось эмоциональнее, недостатки персонажей выписаны четче, боль и злость выражены более явно.

Сюжет не претерпел никаких изменений, я лишь постарался найти более убедительные средства для его передачи. В тексте нет никакого «осовременивания». Все описанные в романе ужасы происходили еще до того, как мир узнал, что такое глобальный терроризм. В реалиях дня сегодняшнего они оценивались бы иначе, поэтому считайте, что перед вами слепок прошлого. В этом прошлом также не было электронной почты, DVD, Интернета, камер видеонаблюдения, мобильных телефонов, продуктов с ГМО, лазерной хирургии, спутникового телевидения; Великобритания не была членом Евросоюза, у Европы не было единой валюты… и так далее, и тому подобное. Любое из этих «новшеств» повлияло бы на сюжет и повествование самым непредсказуемым образом.

Кристофер Прист

Фуга для темнеющего острова

У меня светлая кожа, русые волосы, голубые глаза. Я высокого роста, одежду предпочитаю сдержанную: блейзер, вельветовые брюки, шелковый галстук. Ношу очки для чтения, но скорее по привычке, чем по необходимости. Время от времени курю, иногда выпиваю. В бога не верю, в церковь не хожу, хотя другим не запрещаю. Женился по любви. Обожаю свою дочь, Салли. К политике равнодушен. Меня зовут Алан Уитмен.

* * *

Кожа у меня смуглая от грязи, волосы сухие, в соляном налете, голова чешется. Глаза голубые. Я высокого роста, одежду не менял уже полгода, давно не мылся. Очков у меня не осталось, привык обходиться без них. Курю много, но только когда попадаются сигареты; раз в месяц напиваюсь. В бога не верю, в церковь не хожу. Мой последний разговор с женой закончился ссорой, о чем теперь жалею. Обожаю свою дочь, Салли. К политике по-прежнему равнодушен. Меня зовут Алан Уитмен.

* * *

Впервые я увидел Рафика в деревушке, разрушенной в ходе артобстрела. Он мне сразу не понравился, как, впрочем, и я ему. Когда первая настороженность прошла, мы перестали обращать друг на друга внимание. Я искал еду, надеясь, что раз обстрел произошел совсем недавно, то деревню еще не полностью разграбили. В уцелевшие дома я не заходил, зная по опыту, что солдаты обносят их в первую очередь; гораздо выгоднее копаться среди обломков.

Планомерно обшаривая развалины, к полудню я набил консервами два рюкзака, а из брошенных автомобилей забрал три дорожных атласа – на обмен. За все это время с Рафиком мы больше не пересекались.

На границе деревушки я нашел поле, которое когда-то обрабатывали. В углу темнели свежие могилы; каждая отмечена доской с прибитым к ней солдатским жетоном. Судя по именам, здесь были похоронены африканцы.

Этот участок показался мне наиболее уединенным, поэтому я уселся между могил и вскрыл банку мясного рагу – отвратительного, с большими шматами жира. Я с жадностью его съел.

Перекусив, я направился к вертолету, который сбили неподалеку. Еды в нем, скорее всего, не найти, зато приборы могут сгодиться для обмена – если уцелели, конечно. Мне очень был нужен компас, хотя навряд ли его удалось бы легко извлечь, да и без внешнего питания он бы все равно работать не стал.

Когда я подошел, в кабине пилота уже возился тот мужчина, которого я видел утром, – длинным ножом пытался выковырять что-то из приборной панели. Заметив меня, он медленно выпрямился и потянулся к карману. Несколько минут мы недоверчиво изучали друг друга. Стало ясно, что мы с ним в одной лодке и мыслим примерно одинаково.

Так я попал в группу к Рафику.

* * *

Когда на выезде с нашей улицы в Саутгейте соорудили баррикаду, стало ясно, что из дома нам, скорее всего, придется уехать. Перспектива, конечно, пугала, но мы продолжали бездействовать, надеясь приспособиться к новым обстоятельствам.

Понятия не имею, кто построил эту баррикаду. Мы жили почти в самом тупике, рядом со спортивными полями, поэтому никакого шума ночью не слышали, однако утром Изобель не смогла выехать в город, чтобы отвезти Салли в школу. Она тут же вернулась домой и рассказала мне.

Впервые те необратимые перемены, которые происходили в стране, коснулись нас напрямую. Прежде баррикады в нашем районе практически не встречались.

Выслушав Изобель, я решил сходить посмотреть сам. Конструкция выглядела довольно хлипкой: деревянные балки, обмотанные колючей проволокой, – но ее предназначение не вызывало сомнений. Вокруг толклись несколько мужчин, среди них я узнал кое-кого из соседей.

На следующий день мы сидели дома, когда снаружи послышались крики и шум: выселяли семейство Мартинов, жившее напротив. Мы с ними и так почти не общались, а после нашествия африммов они стали совсем нелюдимыми. Винсент Мартин, высококлассный технический специалист, работал на авиационном заводе в Хатфилде. Его супруга сидела дома, воспитывала троих детей. Родом Мартины были с Карибских островов.

Выселением занималась уличная дружина, но на тот момент я в ней еще не состоял. Впрочем, в течение недели всех мужчин записали в дружинники, а их родственникам выдали пропуска, которые надлежало постоянно носить с собой. Эти пропуска быстро становились самым ценным имуществом. Притворяться, что происходящее нас не касается, больше не получалось.

Машинам разрешалось проезжать только в определенное время, и те, кто нес вахту на баррикаде, следили за графиком неукоснительно. Наша улица выходила на шоссе, парковаться на котором после шести вечера официально запрещалось. То есть, если вы не успели вернуться домой до закрытия баррикады, нужно было искать место для стоянки. По мере того как жители соседних улиц перенимали наш опыт и тоже перекрывали въезд на свою территорию, оставлять машину приходилось все дальше от дома, а идти пешком в темное время было небезопасно.

Обычно улицу патрулировали по двое, иногда по четверо, а вечером накануне нашего отъезда дружину нарастили до четырнадцати человек. Я ходил в патрули трижды с разными напарниками. Порядок простой: один берет ружье и становится на баррикаду, а второй четыре раза обходит улицу туда и обратно; потом меняются. И так всю ночь.

Когда наступала моя очередь стоять за баррикадой, больше всего меня беспокоило, что делать, если подъедут полицейские. Их автомобили мелькали на шоссе часто, правда, никогда не останавливались. Этот вопрос регулярно поднимался на совете дружинников, но ответа, который бы удовлетворил лично меня, никто не предложил. Предполагалось, что поводов для столкновений с полицией нет, хотя до всех нас доходили слухи о стычках между жителями забаррикадированных улиц и бойцами спецподразделений. По телевидению об этом не рассказывали, в газетах не писали, и отсутствие таких новостей само по себе говорило о многом.

Заряженное ружье служило для того, чтобы, во-первых, отгонять чужаков, которые хотели поселиться в опустевших домах, а во-вторых, продемонстрировать властям свой протест. Если правоохранительные органы и военные не могут или не желают защищать нас, тогда мы сами в состоянии за себя постоять. К этому, если вкратце, сводилась суть правил, написанных на обороте пропусков, и такого же принципа негласно придерживались дружинники. Мы в прямом смысле взяли закон и порядок в свои руки.

Лично мне от всего этого было не по себе. Выгоревший остов дома Мартинов постоянно напоминал о том, что дружинники не чураются насилия, а бесконечные процессии бездомных, тянувшиеся мимо баррикад, производили гнетущее впечатление.

Ночью, когда снесли баррикаду на соседней улице, я спал дома. Накануне, в связи с обострившейся обстановкой, патрули было решено увеличить, но так как я только-только закончил вахту, меня это не коснулось.

О сражении на соседней улице мы узнали, когда неподалеку от нас раздались выстрелы. Изобель с дочкой побежали прятаться под лестницей, а я оделся и поспешил к своим на баррикаду. Дружинники мрачно смотрели на армейские грузовики и полицейские фургоны, перегородившие шоссе. Там стояли порядка тридцати солдат с оружием. Выглядели они встревоженными то ли нашей возможной реакцией, то ли, что вероятнее, приказами, которые им предстояло выполнить.

Мимо прогрохотали три водометных автомобиля. Протиснувшись сквозь военный кордон, они направились к соседней улице. Оттуда то и дело доносились выстрелы и яростные крики. Прогремело несколько гулких взрывов, и дома, примыкающие к нашим дворам, осветились красным заревом. Подтянулись еще грузовики и фургоны с подмогой. Мы просто стояли и смотрели, отлично понимая, что любые активные действия будут расценены как провокация. К тому же с одним ружьем на всех особо не повоюешь. Оно было заряжено, но припрятано. Лично я ни за что не согласился бы взять его в руки.

Всю ночь мы простояли у баррикады, прислушиваясь к шуму сражения неподалеку. С рассветом стычка понемногу сошла на нет. Мимо нас пронесли тела нескольких убитых солдат и полицейских; многочисленных раненых увозили на «Скорых».

Когда наступило утро, полиция под конвоем провела почти пару сотен белых людей к группе автобусов, стоявших у входа в метро дальше по шоссе. Некоторые шли прямо в пижамах. Поравнявшись с нашей баррикадой, люди стали кричать, требуя или умоляя впустить их, но солдаты быстро пресекли эти попытки. Я поглядел на соседей. Неужели и на моем лице застыло такое же выражение сурового безразличия?…

Мы все ждали, когда переполох утихнет, однако стрельба не утихала еще несколько часов. Машины на шоссе не появлялись – видимо, их направляли в объезд. У одного из наших с собой был радиоприемник, и мы напряженно вслушивались в новостные сводки «Би-би-си», рассчитывая узнать что-нибудь обнадеживающее.

К десяти часам обстановка, наконец, стала более или менее спокойной. Почти все полицейские разъехались, хотя военные остались. Да каждые несколько минут раздавались выстрелы – где-то в отдалении. Некоторые дома на соседней улице продолжали гореть, но угрозы распространения пожара не было.

При первой же возможности я ускользнул с баррикады и пошел домой.

Жена с дочкой так и сидели под лестницей. Изобель была сама не своя от страха: лицо бледное, без кровинки, зрачки расширены, речь невнятная. Салли чувствовала себя немногим лучше. Они путано и сбивчиво рассказывали, что им пришлось пережить, хоть и опосредованно: взрывы, крики, стрельба, треск и запах горящего дерева. Приготовив им чаю и разогрев еды, я пошел смотреть, какой ущерб был нанесен дому.

К нам в сад залетел коктейль Молотова и спалил сарай. Все окна с этой стороны были разбиты или растрескались, в стенах обнаружились дыры от выстрелов. Пока я изучал их, в оконный проем влетела еще одна пуля и чуть не попала в меня.

Я опустился на четвереньки и подполз к окну.

Наш двор и сад примыкал к домам на соседней улице. Приподняв голову над подоконником, я увидел, что сгорели меньше половины из них. Внутри некоторых мелькали силуэты – какие-то люди обшаривали комнаты. В саду, пригнувшись за забором, стоял невысокий мужчина в замызганной одежде. Это он стрелял в меня. Пока я наблюдал за ним, он выстрелил снова – на этот раз в дом по соседству.

Когда Изобель и Салли оделись, мы взяли чемоданы, уже неделю как собранные, и я погрузил их в машину. Пока жена методично запирала все двери и шкафы в доме, я захватил документы и деньги.

Вскоре мы уже были у баррикады. Там нас остановили.

– Куда это вы собрались, а, Уитмен? – спросил один из дружинников – Джонсон, с которым я ходил в патруль три дня назад.

– Мы уезжаем, – ответил я. – Поедем к родителям Изобель.

Джонсон сунул руку в окно и, не успел я ее перехватить, выключил зажигание, а потом забрал ключ.

– Мы никого не выпустим, – сказал он. – Если все сбегут, они же полезут сюда, как тараканы.

Подошли еще несколько мужчин. Изобель сжалась. Салли сидела сзади, и я старался не думать о том, каково сейчас ей.

– Здесь оставаться больше нельзя. Наш дом выходит окнами на ту улицу. Времени нет: не сегодня-завтра они пойдут сюда через сады.

Соседи стали переглядываться.

– Нам нужно держаться вместе. Иначе никак, – упрямо твердил Джонсон, чей дом находился на противоположной стороне.

Изобель наклонилась к моему окну и умоляюще посмотрела на Джонсона.

– Прошу вас, – сказала она, – подумайте о женщинах и детях. Неужели ваша жена хочет тут оставаться?

– Времени нет, – повторил я. – Вы же знаете: стоит африммам занять какую-нибудь улицу, через несколько дней они захватывают весь район.

– За нас закон, – подал голос кто-то из соседей, указывая на солдат по ту сторону баррикады.

– Закон тут ни за кого. А баррикаду можете разбирать – толку от нее больше нет.

Джонсон отошел от машины и обратился к одному из собравшихся. Это был Николсон, из числа руководителей нашей дружины. Они перекинулись парой фраз, и Николсон сам подошел ко мне.

– Никуда вы не поедете, – сказал он непререкаемым тоном. – Никого не выпустим. Так что, Уитмен, отвози своих домой и становись дежурить на баррикаду. Другого выхода у нас нет.

Он бросил ключ, тот упал на колени к Изобель. Она передала его мне. Я взялся за ручку и поднял стекло до упора.

– Ну что, рискнем? – спросил я, заводя машину.

Она посмотрела на окружавших нас мужчин, на баррикаду, обмотанную колючей проволокой, на вооруженных солдат, стоявших на шоссе, и ничего не ответила.

Салли заплакала.

– Папа, я хочу домой!

Я развернулся и медленно поехал к дому. Где-то по пути мы услышали женский крик. Я взглянул на Изобель. Она зажмурилась.

У дома мы остановились. Он казался таким родным, таким уютным, но из машины никто не вышел. Я не стал глушить двигатель – это было бы все равно что признать поражение.

Мы молча посидели какое-то время, а потом я повел машину дальше по улице, к спортивному полю. Выезд на шоссе перегораживала баррикада, а здесь просто натянули два мотка проволоки, даже вахтенных не выставляли. Сейчас тут тоже никого не было. Как и в других местах, ограждение вокруг спортивной площадки казалось чем-то обыденным и диким одновременно. Я остановился, вышел из машины и снял проволоку. Дальше стоял деревянный забор, который подпирали несколько кольев. Я включил первую передачу и дал газу. Забор затрещал и, наконец, завалился. Впереди открывалось пустынное спортивное поле.

Проваливаясь в канавы и подпрыгивая на кочках, мы поехали напрямик через него.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4