Геннадий Прашкевич.

Теория прогресса



скачать книгу бесплатно

ВОЙНА ЗА ПОГОДУ

Глава первая.
МОРСКАЯ СКУКА
1

Заскучать в море?

Вовке Пушкарёву такое в голову не приходило!

Оно, конечно, заскучать можно и на родной Кутузовской. Заскучать можно даже на этой прекрасной набережной, где прошла почти вся Вовкина четырнадцатилетняя жизнь. Но Ленинград – не море. В Ленинграде Вовка знал тайны всех проходных дворов. В Ленинграде свистни закадычного корешка Кольку Милевского – и вот перед тобой открыты все пространства! Хочешь, плыви на колесном пароходике в Петергоф, никто не ссадит тебя с деревянного борта. Хочешь, гуляй по Новой Голландии до самых сумерек, до тьмы кромешной. А хочешь, езжай до Дудергофской горы, до Комендантского аэродрома! Заскучать можно и в деревянной Перми, в этом уральском деревянном городе, но хмурый однорукий физрук седьмой мужской школы скучать не позволит. «Эвакуированные, шаг вперед!» На «полуторку» и в соседний совхоз. Пусть подкормятся. Убирали в полях картошку, подбирали колоски, в лесу собирали сосновые шишки для госпиталей.

О, сводки Совинформбюро!

О, черные картонные репродукторы!

Иногда Вовке казалось, что твердый, четко выверенный голос Левитана знаком ему с первых дней рождения. Иногда ему казалось, что он всегда жил и всегда, наверное, будет жить в крохотной беленой комнатке, которую мама снимала у тети Поли – рыхлой бабули, несмотря на свой возраст каждый вечер уходившей на дежурство в какую-то контору.

Вовка часто оставался один, зато у него была карта!

Географическая, подробная, вся в дырочках-уколах от передвигаемых на ней флажков. Карту Вовка привез из Ленинграда, снял прямо со стены отцовского кабинета. И когда смотрел на карту, то видел Литейный проспект, колонны грузовиков, колонны штатских с винтовками, мрачных солдат, ведущих на привязи, на длинных тонких тросах, неуклюжие заградительные аэростаты. И только потом при мыслях о фронте на карте проступали смутные пятна Скандинавского полуострова и северных островов.

Вот зачем, скажите, здоровому парню сидеть в Перми?

Выпускной класс? Да ну! Чепуха! Кому нужны эндотермические да экзотермические реакции, законы сохранения массы и энергии? Здесь подлил, там отлил, рано или поздно все вернется к прежнему виду. Кому интересно, что река Амазонка каждый год выносит в океан пятьсот миллионов тонн ила?

Вовка Пушкарёв хотел помочь Советской армии.

Он хотел помочь солдатику с плаката «Клянусь победить врага!», на котором этот совсем молоденький солдатик радостно целовал уголок красного знамени. Он хотел помочь белобрысой девчонке с плаката «Боец, спаси меня от рабства!», которая с отчаянием к нему тянула руки из-за колючей проволоки.

2

Но вместо фронта пришлось отправиться в Игарку, к бабушке.

Сперва Вовка обрадовался – настоящее море! Плыть до северного енисейского порта Игарка. Из Архангельска. Это очень далеко. Это очень не просто.

Сперва на острове Крайночном высадят маму и радиста, а потом уже Вовку – в Игарке. Это же здорово, что мама не захотела оставить Вовку в Перми! Но вот вздыхает, всхлипывает за кормой «Мирного» уже второе море подряд, а Вовка ничего интересного так и не видел. Буксир ползет из тумана в туман, трусливо прячется в каждом сером облачке тумана. Ну, выглянул на несколько минут голый каменный лоб мыса Канин Нос, что с того? Вовку укачивало до умопомрачения. Он встать не мог. Зеленый, как ламинария, сутки валялся на рундуке.

Но потом встал.

Потом выбрался на промозглую палубу.

Только опять, что толку? Одна беспросветная промозглая мгла. Жмучь, как объяснил хмурый боцман Хоботило. По левому борту, укрытая мутным дождем, явилась низкая полоска Гусиной Земли, обживал которую когда-то Вовкин отец – полярный радист Павел Дмитриевич Пушкарёв. А еще изрядно покачало «Мирный» под обрывистыми утесами мыса Большой Болванский. Расскажи закадычному корешу Кольке Милевскому, что за все путешествие видел по-настоящему только этот Болванский мыс, Колька, понятно, ржать будет. Из тумана в туман, из жмучи в морозгу. «Странный у тебя род занятий», – заржет Колька. И прав будет.

Интересным морское путешествие показалось Вовке только в первый день, когда караван грузовых судов под прикрытием двух сторожевиков вышел из Архангельска. В море на борт «Мирного» поднялся военный инспектор. Экипаж, а с ними всех вписанных в судовую роль пассажиров собрали в кают-компании и военный инспектор, злой худющий капитан-лейтенант (на кителе поблескивали узкие погоны с четырьмя звездочками) деловито и как-то очень хозяйственно заявил, что вот, мол, идет уже осень одна тысяча девятьсот сорок четвертого года и победа наша не за горами, но об осторожности забывать не надо, ой не надо о ней забывать ни на минуту! Недавно, заявил капитан-лейтенант, в фашистском главном штабе старика Редера сменил молодой фашистский адмирал Дениц, и этот сразу начал рыть землю, точнее, море, всеми копытами. Оживилась германская оберкоманда дер кригсмарине, обнаглели подводники. Стали заглядывать даже в наши внутренние моря. Недавно в Карском потопили транспорт у берегов Новой Земли, а у Ямала загнали на мель груженную лесом баржу. Экипаж пытался спастись на шлюпках, всех расстреляли из пулеметов.

Больше всего удивило Вовку то, что нашему командованию (понятно, со слов военного инспектора) были известны не только номера прорвавшихся в Карское море подлодок, но даже фамилии командиров.

Шаар. Ланге. Карл Франзе. Мангольд.

Интересно бы на них взглянуть. Маленькие, наверное, злые. Морды острые. Лежат под водой на рыхлом грунте, зарылись в ил, как крабы. Жрут кофе-эрзац с печеньем. Ждут, когда появится над ними кто-нибудь послабее – груженая баржа или пустой транспорт.

А если честно, не оказалось в море никаких подлодок.

И еще капитан буксира Свиблов Вовку сразу и напрочь невзлюбил.

Перед маминым радистом Свиблов вовсю любезничал, а Вовку невзлюбил. Все казалось ему, что шумит пацан на все Карское море, отвлекает внимание вахтенных от страшного, низкого, сумеречного полярного горизонта. На шее у капитана белый шарфик, на губах презрительная улыбочка. Ему бы думать об опасности, ему бы помнить слова того военного инспектора, а он только и делает, что гоняет Вовку и поправляет на груди белый шарфик.

Вздыхало Карское море.

Старый буксир срывало с волны.

Он проваливался в воду, вздымал тучи ледяных брызг.

Жалобно и скучно поскрипывали металлические шпангоуты. На палубе, на баке, в узких переходах противно пахло олифой, суриком, растрепанным пеньковым тросом. Круглая корма раскачивалась, как качели. От непрекращающейся качки сладко и тошнотворно сводило желудок, но по полной дань морю (точнее, морской болезни) Вовка отдал еще под Каниным Носом и теперь, бледнея, упрямо цеплялся за леера, с обидой думая: ну совсем не те пошли капитаны! Белый шарфик на шее, а боятся любого звука! Понятно, военный инспектор просил не забывать об осторожности, но не трусить же он просил советских военных моряков, не прятаться все время в густом влажном тумане, а всечасно помнить про врага! Не случайно именно Вовка поднял боевую тревогу, заметив на волне черный вражеский перископ!

Мощно рявкнул судовой ревун. В один момент сдернули чехол с торчащих на корме спаренных крупнокалиберных пулеметов, а Вовка еще прибавил динамики происходящему пронзительным свистком, который спер в Архангельске в портовом складе. Помогал полярникам грузить на буксир снаряжение, а свисток как-то сам попал под руку. На вид простенький, а слышно на пять миль. Боцман Хоботило глаза выпучил, услышав. Загрохотал, как слон, по железной лесенке, вырвал свисток изо рта. Дескать, дурак! Дескать, не зови Лихо, пока оно тихо! Дескать, из-за тебя все время шум, пащенок. Радист специально вторые сутки не выходит на связь, чтобы никто не обнаружил буксир, идем в плотной зоне радиомолчания, а ты свистишь на весь север! Где свисток спер, поливуха?

Поливуха – это такой подводный камень, через который вода переливается, не давая буруна. Опасный камень, подлый, издали почти незаметный.

Нечестно сравнивать Вовку с поливухой.

А боцман одно: «Не учи бабушку кашлять!»

Походи Хоботило на настоящего морского боцмана – ну там, свисток на груди, клеенчатая зюйдвестка, высокие морские сапоги, выпяченный волевой подбородок, Вовка многое бы ему простил. Но боцман Хоботило походил на горкомхозовского пермского возчика. У Свиблова хотя бы белый шарфик, а боцман носил черный отсыревший бушлат, и пахло всегда от него хлебом и суриком. Сапоги кирзовые разношенные. Меховая шапка…

Боцман в шапке! С ума сойти!

Мама терпеливо объясняла: Хоботило – он из поморов, у него и фамилия поморская. У немцев немецкие фамилии, у нас, у русских, – русские, а у боцмана – поморская. У немцев вот Карл Франзе, Шаар, Мангольд, Ланге, у нас – Пушкарёвы, Свиблов, всякие Ивановы, а у поморов – Хоботило. Так они называют кривые мысы, глубоко врезающиеся в море.

Но лучше бы боцман не врезался так глубоко в Вовкину жизнь. Лучше бы не запрещал спускаться в машинное отделение, где сладко и жарко пахло перегретым маслом. И не запрещал бы проводить время на баке, откуда даже в туман можно было кое-что впереди увидеть. И уж конечно, не мешал бы подкармливать веселых ездовых собачек, которые жили на корме в поставленной для них металлической клетке.

Собачек на остров Крайночной везли Вовкина мама – метеоролог Клавдия Ивановна Пушкарёва и радист. Но о нем разговор особый. О маме, например, писали в центральных газетах еще до войны – как о знаменитой зимовщице. А вот с радистом, считал Вовка, не повезло.

Ведь что такое полярный радист?

Ну, даже собачкам понятно, что, прежде всего, это человек сильный, уверенный, умеющий пробивать дорогу в рыхлом снегу, умеющий трое суток пролежать без всякой еды в снегу, если застала его пурга посреди тундры. Ну, само собой, настоящий радист должен уметь из самой слабенькой рации выжать все, на что она способна. Как, скажем, знаменитый друг отца – радист Кренкель. Эрнст Теодорович (Вовка только так его звал) зимовал на Северной Земле, работал на Земле Франца-Иосифа. С Новой Земли, с каменистых ее берегов связывался по радио с антарктической экспедицией американца Берда! Летал на сгоревшем потом германском дирижабле «Граф Цеппелин», плавал на ледокольном пароходе «Челюскин», держал надежную твердую связь с родной страной, дрейфуя на льдине с папанинцами!

Или отец… В неполные сорок четыре Вовкин отец успел обжить пол-Арктики.

Новая Земля… Остров Врангеля… Незаметные островки на северо-востоке… Отец, как и Кренкель, ни при каких обстоятельствах не срывал сеансов радиосвязи. А дело это ох какое не простое – достучаться из полярной мглы до далеких советских портов, до пробирающихся во льдах обросших инеем караванов!

А Леонтий Иванович… Он и смотрел как-то косо. И очки носил в простой железной оправе. Никакой выправки, некоторое брюшко торчит, а даже капитан Свиблов осторожничал с лысым пассажиром. А тот всем только улыбается: братцы, братцы. То шапку снимет, пригладит ладонью блестящую лысину, то вскочит, услышав склянки, будто только сейчас узнал, что «Мирный» вышел в открытое море. И смотрит, смотрит внимательно из-под круглых очков, бормочет. «Удача – это то, что вы добиваетесь сами, а неудача – то, что добивает вас».

Будто не полярник, а философ какой-то.

Даже собачки не любили Леонтия Ивановича.

Радист кормил их раз в сутки и Вовку предупреждал: «Ты, братец, не порть собачек. Не подкидывай им лишние куски. Ездовая собачка, братец, тощая должна быть. Жирная собачка нарту не потянет». И подпрыгивает, попискивает, как радиозонд, поблескивает железными очками. Нет, такой так называемый радист, конечно, не сможет прятаться в тылу у фашистов и корректировать огонь наших батарей!

3

Вовка имел право так думать. Несмотря на свои четырнадцать лет, он много раз бывал в кабинете пермского военкома.

Тот злился: «Опять пришел?»

«Ну…»

«Поздоровался?»

«Ага, поздоровался».

«Тогда – до свиданья».

«Я вам справку принес».

«Какую еще справку?»

Вовка выкладывал на стол исписанный от руки листок.

«Заявление…» – близоруко вчитывался военком. – Да уж, насмотрелись мы на такие заявления. «Я, Пушкарёв Владимир, прошу направить меня в действующую армию…» Ничего нового. «Настоящим подтверждаем, что Пушкарёв Владимир занимался в клубе любителей-коротковолновиков…» Военком складывал листок и возвращал Вовке: «Ну и что? Подумаешь, любитель! Твое дело – учиться. Ты слово оккупант пишешь через одно к. Я твоему отцу сообщу».

«Не сообщите вы ему ничего!» – срывался Вовка.

«Это почему же?»

«Да потому, что он на Крайнем Севере!»

Это была правда. Радист-полярник Павел Дмитриевич Пушкарёв по своей воле, помогая Родине, с одна тысяча девятьсот сорок первого года безвыездно работал на острове Врангеля. Конечно, Вовка понимал, что и в годы войны тоже нужно заниматься обживанием далеких островов, но обидно. У других ребят – отцы на фронтах бросаются с гранатой под танки, а у него… Поэтому и говорил: «На Крайнем Севере!»

«Спецчасти?»

Вовка кивал. А то!

Конечно, спецчасти.

Метеорологи и радисты работают на победу.

Сидеть на полярных островах – испытание не из легких.

Но если честно, если уж совсем честно, то с таким испытанием вполне могла справиться мама (не зря вспомнило про нее Главное Управление Главсевморпути, когда понадобилось сменить полярников на острове Крайночном). Даже он, Вовка, мог бы справиться с таким испытанием. Вот не берете меня на фронт, считал он, отправьте на длительную зимовку. Я дело знаю. Я – сын полярников. Я не спутаю анероид с барометром и стратус от кумулюса отличу. А понадобится, справлюсь с алыком – ременной собачьей упряжью, соединяющей в себе свойства хомута, чересседельника, подпруги, постромок – всего сразу.

Мысленно Вовка не раз гонял нарту по тундре.

В правой руке – остол. Левая на баране, есть там такая деревянная дуга. Ветер в лицо, перекликаются собачки. На «Мирном» в металлической клетке грызлись от скуки семь крупных ездовых псов, но Вовка бы с ними справился. Тем более что сразу подружился с вожаком упряжки – Белым. На фоне сугробов такого заметить трудно, разве что по черным глазам и носу. И Белый тоже полюбил Вовку: ведь пацан не очень прислушивался к словам Леонтия Ивановича и время от времени подбрасывал собачкам сэкономленные за чаем сухари.

«Белый! Где твоя мамка, Белый?»

Услышав про мамку (была у них такая игра), Белый ложился на доски пола и внимательно смотрел на Вовку. Конечно, не мамку свою он вспоминал, а ожидал какой-нибудь подачки. А все равно как бы и вспоминал. Далеко от Белого находилась сейчас его мамка. Ее еще в Архангельске Леонтий Иванович обменял у англичан с морского конвоя на новенький гелиограф Кэмпбелла. Наверное, плыла сейчас мамка Белого к берегам Англии, а ее новый хозяин – штурман эсминца «Саллен» Берт Нельсон – гордился русской ездовой собакой и ласково трепал ее густой теплый затылок, настороженно посматривая на небо – не пикирует ли из низких облаков на его эсминец тяжелый «Юнкерс»?

В Северном море опасно, а вот в Карском…

Ну прямо стыдно становилось Вовке за жирный угольный дым буксира, которым пахло, наверное, даже на дне моря. И за боцмана Хоботило, начинавшего суетиться, чуть только пробивалось сквозь облачность низкое полярное солнце, становилось стыдно. И за капитана Свиблова в белом шарфике, всегда как бы лебезившего перед маминым радистом. И даже за себя. Да, и за себя тоже. Ведь вот не уговорил пермского военкома отправить молодого радиста на самый опасный участок фронта. Пусть курсы любителей-коротковолновиков Вовка так и не закончил и справка у него липовая, но детекторные приемники знает и азбуку Морзе отстукивает быстро. Конечно, не двести знаков в минуту, как Колька Милевский, но с элементарными погодными сводками справится. И вообще… Будь Вовка капитаном «Мирного», буксир не прятался бы в тумане… Будь он капитаном «Мирного», шли бы сейчас прямо на Крайночной, не шарахались трусливо из жмучи в морозгу. А появись фашистская подлодка, бежать не стали бы, а полным ходом пошли на таран!

Но Вовка был пассажиром.

Иждивенцем, как противно говорил боцман.

И взяли его на борт только потому, что с Крайночного буксир уходил в Игарку, а в Игарке жила Вовкина бабушка – Яна Тимофеевна Пушкарёва. Одна только мама знала, каких трудов стоило договориться с Главным Управлением Главсевморпути о том, чтобы Вовку взяли на борт «Мирного». «Так что не лезь лишний раз боцману под ноги, – ругалась она. – Не мозоль ему глаза».

«А чего он иждивенцем обзывается?»

«Да потому, что занят, а ты под ногами вертишься!»

«А чего он отобрал мой свисток?»

«Ох, Вовка! Займись учебой».

На голове у мамы – рыжая меховая шапка. Длинные меховые уши красиво падают на грудь. Вся ладная, крепкая, а мыслит неверно. «Займись учебой!»

Но с мамой не поспоришь. Она вся в бабушку. Волевая.

На острове Врангеля (еще до войны) мама разыскала в пургу заблудившегося в тундре геолога. По рыхлому снегу без лыж прошла за сутки почти двадцать километров. Переплывала на байдарке знаменитую Большую полынью. Душа в душу жила с местными эскимосами. С одним (его звали Аньялик) Вовка даже подружился. Аньялик приезжал в Ленинград учиться в Институт народов Севера и приходил к Пушкарёвым в гости. Курил короткую трубку, пил чай, звал маму на остров Врангеля. «На острове без тебя пусто, умилек, – говорил, сладко щуря глаза. – Мы олешков для тебя пасем, умилек. Мы тебе зверя морского бьем. Все эскимосы тебя ждут, Клавдя!»

Или бабушка. Она уже десять лет живет в Игарке. «При могиле деда».

Дед умер в начале тридцатых, а баба Яна все равно в Ленинград не возвращается. «Мне легче так. При могиле». Хотя на самом деле живет не при могиле, а в обыкновенном низком бараке, срубленном из черной лиственницы. Через весь барак тянется длинный коридор, заставленный бочками, кадушками, ларями и сундуками. В таком коридоре удобно играть в прятки, качать «зоску», стучать медяками о косяки. Яну Тимофеевну побаиваются все взрослые, потому что была она крупная и жилистая, лихо умеет ругаться и всегда попыхивает самодельной деревянной трубкой. Когда баба Яна приезжала в Ленинград, в большой пятикомнатной квартире Пушкарёвых сразу начинало пахнуть трубочным табаком и все начинали смеяться и вспоминать. «А ты слушай да ложку не выпускай из руки, – покрикивала баба Яна на Вовку. – Я из тебя Амундсена сделаю!»

Это была ее мечта: вырастить из тонкошеего внука Амундсена.

Вовка уже знал, что Руал Амундсен – это великий полярный путешественник, но почему-то ему казалось, что сделать из него Амундсена означает, прежде всего, тайное желание бабы Яны научить его лихо ругаться и курить трубку. Правда, когда однажды в туалете он тайком затянулся удушливым трубочным табаком, баба Яна лично вздула Вовку так, что мама удивилась: «Он же еще ребенок!»

«Крепче вырастет!»

4

Время от времени Вовкины родители надолго исчезали – очередная зимовка.

Тогда в Ленинграде опять появлялась баба Яна, и жизнь становилась жутковатой и интересной. Жутковатой потому, что баба Яна следила за каждым Вовкиным шагом, даже в школу заглядывала, а интересной потому, что баба Яна разрешала Вовке копаться в отцовском книжном шкафу. Стояли там книги по метеорологии и радиоделу (на что баба Яна и рассчитывала), но, к величайшему своему удовольствию, Вовка находил среди них и «Альбом ледовых образований», и «Лоцию Карского моря», и даже старую подшивку «Мира приключений», и толстенный том «Грозы и шквалы». Это позволяло ему держаться на равных в беседах с закадычным корешом Колькой Милевским – единственным, кого признавала баба Яна.

«Этот самостоятельный! Этому верить можно!»

Учился Милевский вместе с Вовкой, но свободное время проводил в ремонтной мастерской своего дяди-слесаря. Чинил мясорубки, паял кастрюли. Случалось, пригоняли в мастерскую детские коляски – там ось полетела, там не хватает спиц. Дядя принимал все заказы, не важничал. Поддернет клетчатый, скроенный из клеенки фартук и усмехнется. Дескать, это сам сделаю, а с этим и Колька справится. Стучит молотком, а одним ухом постоянно повернут к черному, квадратного сечения уличному репродуктору. Колька, мастерски собиравший детекторные приемники, приучил к делу и кореша, даже затащил его в клуб любителей-коротковолновиков, а потом на настоящие курсы. Правда, официально Вовку на курсы не приняли – зелен. Ничего страшного. Колька считался любимчиком усатого сержанта Панькина, и тот как бы закрывал глаза на невзрачного Колькиного дружка, что-то себе там выстукивающего на самодельном тренировочном пищике. А в июне, незадолго до войны, Колька даже упросил сержанта проэкзаменовать Вовку.

«Пушкарёва? – удивился сержант. – Нет в списках такого».

«Да зачем список, дядя Сережа, если Пушкарёв сам присутствует, натурально».

«Это вот этот-то червяк? – пожалел Вовку сержант. – Ладно. Садись за параллельный телефон».

Вовка схватил эбонитовые наушники.

Он страшно любил комариный писк морзянки.

Точка точка точка…

Точка тире тире…

Тире тире тире…

Тире точка точка…

Точка тире…

Сладкий далекий писк.

Передача велась из Хабаровска – через всю страну.

Всего лишь сводка погоды для каботажных судов, простая, но все равно быстрая, очень быстрая для оттопыренных Вовкиных ушей, понятия не имеющих о настоящих эксплуатационных условиях. Ухватит букву, другую, даже целое слово ухватит, а все вместе никак не складывается. Сержант даже обиделся:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6