Александр Полещук.

Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи



скачать книгу бесплатно

Итак, относительно спокойный период развития социал-демократии безвозвратно ушёл в прошлое. Произошло крушение прежних кумиров – Плеханова, Каутского, Адлера, Теда; радикальные элементы объединялись и выдвигали новые идеи. Об этом свидетельствовала и брошюра Г.Е.Зиновьева и В.И. Ленина «Социализм и война»[20]20
  Ленин нередко прибегал к услугам Зиновьева для подготовки черновых вариантов разного рода документов. Впоследствии автором этой работы стал значиться только Ленин.


[Закрыть]
. Возможно, брошюру, вышедшую на русском языке накануне Циммервальдской конференции, привёз в Софию и передал Димитрову Васил Коларов. Судя по многочисленным пометкам и подчёркиваниям, этот важный политический документ Георгий тщательно проработал[21]21
  По всей видимости, это была первая работа В.И. Ленина, досконально изученная Георгием Димитровым. В отличие от Плеханова, основные произведения которого были переведены и изданы на болгарском языке, Ленин был мало известен в Болгарии до 1917 г. Его работы лишь цитировались в социал-демократической печати, а фамилия «Н. Ленин» долгое время считалась одним из псевдонимов Плеханова.


[Закрыть]
. Ему показалось, что политическая линия большевиков близка к линии БРСДП(т. с.): в брошюре были трижды упомянуты «болгарские товарищи» – тесные социалисты, порвавшие с оппортунистами и не запятнавшие себя соглашательством с правительством.

Новым и необычным оказался в работе «Социализм и война» большевистский лозунг превращения войны империалистической в войну гражданскую. Лозунг разъяснялся следующим образом: «Реакционный характер этой войны, бесстыдная ложь буржуазии всех стран, прикрывающей свои грабительские цели „национальной“ идеологией, всё это на почве объективно-революционной ситуации неминуемо создаёт революционные настроения в массах. Наш долг – помочь осознать эти настроения, углубить и оформить их. Эту задачу правильно выражает лишь лозунг превращения империалистской войны в войну гражданскую, и всякая последовательная классовая борьба во время войны, всякая серьёзно проводимая тактика „массовых действий“ неминуемо ведёт к этому. Нельзя знать, в связи с 1-ой или 2-ой империалистской войной великих держав, во время неё или после неё возгорится сильное революционное движение, но во всяком случае наш безусловный долг систематически и неуклонно работать именно в этом направлении»31.

Беспощадным откровением прозвучало в брошюре рассуждение о цене революции, которая не имеет права считаться с бедствиями, неизбежно её сопровождающими.

Сказано было так: «Например, в революционных войнах Франции был элемент грабежа и завоевания чужих земель французами, но это нисколько не меняет основного исторического значения этих войн, которые разрушали и потрясали феодализм и абсолютизм всей старой, крепостнической Европы»32.

Это рассуждение словно предваряет и морально оправдывает те жертвы, которыми будут сопровождаться революционные войны и восстания XX века.


Будучи членом совета Софийской общины (муниципальным советником), Димитров занимался самыми насущными вопросами – снабжением столицы хлебом, помощью беженцам и многодетным семьям, обеспечением бездомных жильём, улучшением условий труда на предприятиях. Лишённая внешних эффектов работа в совете выполнялась им с тем же тщанием и с той же энергией, что и любая другая. Большинство его предложений, правда, отвергалось или замалчивалось, но кое-какие проекты всё же удавалось провести, и это радовало: ведь он вносил их ради того, чтобы помочь бедствующим горожанам, особенно солдатским семьям, оставшимся без кормильца.

Записи в блокноте Георгия Димитрова, датированном июнем 1916 – ноябрём 1917 года, скупыми штрихами рисуют картину времени:

«Урожай 1916 г. ниже 1915 г. на 25 %.

В Софии 32 000 семей. 8 вагонов зерна нужно ежедневно.

Шахта „Плакалница“ реквизирована и передана германским военным властям, которые приняли на себя все долги компании.

В бюджетной комиссии рассматривается проект бюджета торговли и труда. М-р Бакалов заявляет, что пр-во готово уступить банковскому консорциуму шахту в Пернике, так как договор о займе считается исполненным со стороны банков.

Военные расходы.

По подсчётам герм, публициста Landau (Ландау) в „Rh. Westf. Zeitung“, общие денежные расходы на войну в начале 1917 года таковы:

1. В день – 323 548 740 мк.

2. В час – 13 481 197 мк.

3. В минуту – 224 687 мк.

4. В секунду – 3 745 мк.

Обесценение денег.

1. Французская валюта обесценена на 15–16%

2. Английская валюта – 3–4%

3. Рубль – 62%

4. Итальянская лира – 35%

5. Германская марка – 45%

6. Австрийская крона – 56%

7. Болгарский лев в сравнении со швейц. франком – 60 %. („Народ11, 20.IV.1917)

Лагерь военнопленных. 5–6 тысяч сербских и румынских пленников. Ежедневно умирает по 10–15 и более. Настоящее кладбище.

Из 9 дивизии сообщают:

– Ротным командирам приказано следить, если заметят в роте неблагонадёжных солдат, сообщать по начальству.

– Еженедельно предоставляют отпуска по крайней мере десятку солдат, преимущественно крестьян. Они привозят из своих сёл продовольствие для себя и для др. солдат и тем самым пополняют рацион. Этими продуктами селяне торгуют на фронте»33.

Банкротство цивилизации, построенной на эксплуатации человека человеком и на безудержном извлечении наживы, представлялось Георгию полным и окончательным. Кризис охватил всё общество – экономику, политику, мораль. На всём лежала печать распада, вырождения.

Надежды на мирное сотрудничество государств и народов, о котором так много говорилось на конференциях балканских социал-демократов, улетучились. Карта Европы, начертанная остриём штыка, вновь перекраивалась штыком. Провозглашённый «принцип национальности и права малых народов на своё существование» сгорел в огне войны. Об этом Димитров писал в статье «Принцип национальности», опубликованной в «Работнически вестнике» в январе 1917 года. Помимо этой, газета напечатала ещё три его статьи по национальному вопросу – «Демократические принципы», «Социализм и национальность» и «За свободу народов!» Все они не были подписаны обычными инициалами «Г. Д.». Судя по сохранившимся подготовительным материалам, Димитров собирался написать большую работу по национальному вопросу. Он начал с тщательного изучения и конспектирования источников, среди которых были не только теоретические исследования, но и статистические сборники, отчёты по вопросам колониальной экономики и политики европейских держав. Однако вал событий на полях сражений, в правительственных дворцах и рабочих кварталах нарастал и требовал всё больше внимания, и он передал фрагменты будущей книги в «Работнически вестник»34.


Перед самым Новым, 1917-м, годом на Ополченскую пришло письмо из России. В конверте находилась фотография, от одного взгляда на которую у Георгия сжалось сердце. Младший брат Никола, измождённый, с потухшим взглядом, лежал ничком на топчане, возле него сидела на табуретке женщина, державшая на руках ребенка, а рядом стояла маленькая девочка.

«Дорогому моему брату посылаю этот наш портрет, – прочитал Георгий на обороте фотокарточки. – Пусть он почаще напоминает тебе о том, кто скоро сгинет в далёких краях Сибири. В таком положении я нахожусь уже целый год. 3–4 дня назад мне стало совсем плохо, я решил, что пришёл час расставания с миром. Моя незабвенная подруга позвала фотографа, и он нас снял. Здесь ты видишь моих прелестных девочек, с которыми мне так жаль расставаться. Прощай, милый братик. Целует тебя много раз твой брат Никола».

С тех пор как незнакомка сообщила об аресте Николы в Одессе, прошло уже шесть лет. Брат был арестован по доносу провокатора в числе двадцати двух членов большевистской организации за деятельное участие в пропагандистской работе. Георгий, как депутат Народного собрания, послал запрос в Россию о судьбе Николы через Министерство иностранных дел. Прошение долго ходило по казённым тропам между Софией,

Петербургом и Одессой. В конце концов почтальон принёс на Ополченскую уведомление о том, что в марте 1911 года Одесская судебная палата приговорила «болгарского подданного Николая Михайловича Димитрова» к вечному поселению в Енисейской губернии за государственное преступление.

Открытки и письма Николы из деревни Подгорная Яланской волости вызывали на Ополченской настоящий переполох. Каждый считал своим долгом лично перечитать их, словно надеялся отыскать в странной смеси болгарских и русских слов какой-то затаённый смысл. К Николе приехала подруга, работница одесской чулочной мастерской Елизавета Бейлинсон, – та самая незнакомка, что сообщила о его аресте. Ссыльнопоселенцы жили скудно, поскольку должны были сами добывать средства к существованию, а как найти работу в затерянной среди лесов и болот деревне? Тем не менее Никола поначалу не падал духом. Среди поселенцев был ещё один болгарин – Стоян Джоров. Чтобы следить за событиями на родине, они просили высылать им «Работнически вестник» и «Ново време».

Георгий пытался организовать побег Николы – ведь бежали из сибирской ссылки русские революционеры, например Гурули. Он обратился за помощью к Благоеву, тот написал пространное письмо Плеханову. Неизвестно, какова была реакция Георгия Валентиновича, но побег не состоялся. Согласно одной версии, Никола сам отказался от своего замысла, так как разуверился в успехе предприятия, согласно другой – о подготовке побега стало известно полиции. Скорее всего, причина была проста: рождение двух дочерей, Ольги и Веры, и тяжёлое заболевание сделали побег невозможным.

Прочитав надпись на фотографии, Георгий почувствовал себя виноватым. Почему так мало писал брату, почему не торопился сразу же отвечать на его короткие весточки? А они приходили всё реже и реже. Перерывы в переписке объяснял превратностями военного времени, свирепостью цензуры. Теперь же взгляд брата донёс страшную правду: его молчание было молчанием обречённого. И всё же Георгию показалось, что нет в этом взгляде ни смирения, ни раскаяния. Искренен был брат, когда писал Магдалине: «Я считаю себя счастливым, что страдаю за истину. И да будет благословенна та звезда, что указала мне путь к истине».

Никола Димитров немного не дожил до Февральской революции, освободившей всех политических заключённых в России.


Падение русского абсолютизма, который существовал века, а развалился за несколько дней, послужило для Димитрова ещё одним доказательством того, что старый мир исчерпал себя, его сила иссякла, идейные основы сгнили, политические обручи ослабли.

Летом 1917 года Георгий Кирков и Васил Коларов уехали в Стокгольм на конференцию Циммервальдской левой. Из присланных ими корреспонденций для газеты «Работнически вестник» стало ясно, что позиция партии тесняков по вопросу войны и мира всё больше сдвигается влево, к большевикам. Болгарские делегаты поддержали призыв к миру без аннексий и контрибуций и право наций на самоопределение.

Сообщив о победе Октябрьского вооружённого восстания в Петрограде, «Работнически вестник» горячо приветствовал «русский самоотверженный пролетариат, знаменосец мира, свободы и братства народов». Георгий Димитров увидел в русской революции начало преобразования мира на основе социалистического учения. Он ощущал себя на стремнине набиравшего силу потока событий. Марксизм перешёл из области теории в область живой практики, и отныне долг всякого подлинного революционера – двигать дальше революционное дело. В тот год в его блокноте появилось латинское изречение Salus patriae – suprema lex (Благо отечества – высший закон), вслед за которым он записал суровую формулу новой эпохи: Salus revolutiae – suprema lex (Благо революции – высший закон). Отныне этим девизом будет освещён жизненный путь нашего героя.

Через тюремную решётку

Дорога в «новые земли», как именовалась на официальном языке занятая Болгарией в результате военных действий территория Греции, была длинна и скучна. Пассажиры играли в карты, спали или разглядывали окрестности. Некогда цветущая Фракия выглядела в январе 1918 года унылой и жалкой: заколоченные мазанки с провалившимися крышами, развороченные дорожные колеи, затянутые бурьяном поля. Толпы раненых и увечных солдат, возвращающихся с фронта, осаждали поезда.

Димитров пытался работать – делал заметки в блокноте, читал, но сосредоточиться не удавалось. Одолевали думы о путях-перепутьях несчастной родины, в третий раз за десятилетие ведущей сражения с соседями.

Попутчики то и дело заводили разговоры о войне. Одни сетовали на упадок духа болгарских солдат – вспоминали их добровольную сдачу в плен, братания с противником, дезертирство. Другие жалели защитников Отечества: в армии голод, вши; немцы не шлют обещанные винтовки и снаряды – видно, у самих дела плохи. Тут поневоле забудешь о присяге. Димитров в разговоры не вступал, гасил подступающие приступы ярости. Давно пришла пора предъявить счёт дворцовой клике и самому Фердинанду, чья мечта въехать в Царьград на белом коне так дорого обошлась народу. Пока не наступил окончательный разгром, надо действовать и действовать.

Официальным поводом для его депутатской поездки в прифронтовую зону Южной Фракии стало намерение изучить положение рабочих на табачных предприятиях городов Ксанти и Драма. Одновременно он получил задание ЦК ориентировать профсоюзных лидеров и военно-служащих-тесняков на более энергичные выступления за выход Болгарии из войны.

Георгий перебирал в памяти последние события, и ему казалось, что время покатилось быстрее, в жизнь вошло нечто невиданное, грандиозное. Лозунг мира для всех воюющих народов, мира справедливого, без аннексий и контрибуций, провозглашённый русскими большевиками, был взят на вооружение болгарскими тесняками. Многолюдный митинг у Львиного моста принял под громкое «ура!» зачитанную Димитровым резолюцию в поддержку революционной России. В десятках тысяч экземпляров разошлось по стране, по воинским частям «Обращение к рабочим и мелким собственникам в городах и сёлах» с призывом к борьбе против войны и монархии по примеру русских трудящихся. Георгий Кирков направил депутатский запрос премьер-министру, в котором изложил требование фракции тесных социалистов обнародовать и принять мирные предложения Советского правительства. «Работнически вестник» едва не половину статей посвящал событиям в России, рассказывал также о Ленине – «человеке с железным характером и железными нервами», как выразился один автор.

В Ксанти и Драме Георгий Димитров выступил на рабочих собраниях, провёл совещание военнослужащих-партийцев, для чего ему понадобилось прибегнуть к камуфляжу – переодеться в офицерскую форму. Во время тайной сходки кто-то передал ему листовку, написанную корявыми печатными буквами без единого знака препинания: «Товарищи мы готовы бросить всё и прекратить этот погром объединимся до 10 февраля повернём оружие назад как Россия». За этими простыми словами слышались шаги приближающейся революционной развязки.


Наш герой не ожидал больших результатов от своих антивоенных речей в парламенте и совете столичной общины, на рабочих собраниях и митингах, поскольку они не поддерживались натиском организованных сил пролетариата, но продолжал без устали делать своё дело. Он сознавал, что яростные словесные схватки с правящим большинством не пройдут для него даром, однако это его не устрашало.

Агенты военной полиции регулярно докладывали по начальству о конспиративных собраниях в прифронтовой зоне и в шахтёрском Пернике. Донесения некоего «агента № 4» вполне позволяли истолковать деятельность Димитрова как подрывную, антигосударственную. «Мало-помалу он сумел укоренить в организациях шахтёров мысль о том, что предстоит революция, что вопрос об осуществлении новых идей назрел, что из Перника блеснут первые лучи революции, – сообщал агент. – Собрания происходят в частных домах. Решения этих собраний невозможно узнать. Нетрудно, однако, понять, что решается там, если иметь в виду, что участники тех собраний являются распространителями мыслей, идей и планов Георгия Димитрова».

В марте 1918 года военно-полевой следователь издал постановление о задержании депутата Димитрова. Поводом послужил эпизод годичной давности, когда в ночном поезде Велико-Тырново – Русе Димитров вступился за раненых солдат, выставленных из классного вагона каким-то полковником, и резко отчитал его при свидетелях. Протокол военной прокуратуры станции Горна-Оряховица зафиксировал факт оскорбления депутатом Народного собрания командира 2-го маршевого полка и факт подстрекательства им солдат к неповиновению начальству в условиях военного времени.

Протесты парламентской группы тесняков в связи с нарушением депутатского иммунитета народного представителя не дали результатов: 19 июня военно-полевой суд в Русе приговорил Димитрова к трём годам тюремного заключения.

Новая софийская тюрьма, получившая название Центральной, куда Димитров был заключён 29 августа 1918 года, оказалась более комфортабельной, чем Чёрная джамия, за ветхостью снесённая. Здесь отбывали наказание фронтовики и политические деятели, осуждённые за антивоенные и антимонархические выступления. Самыми известными заключёнными, находившимися в то время в Центральной тюрьме, были лидеры Болгарского земледельческого народного союза Александр Стамболийский и Райко Даскалов – обличители монархии и противники участия Болгарии в войне. В приговоре Софийского военно-полевого суда по делу Стамболийского говорилось, что он осуждён «за оскорбление Его Величества Царя, побуждение к измене и насильственным действиям против Его Величества Царя словами и печатными произведениями, за предательство, побуждение крестьян к неподчинению законам и распоряжениям на пожизненное тюремное заключение с лишением навечно всех прав».

На следующий день Георгий узнал, что тюремный регламент позволяет пользоваться книгами и даже поставить в камеру стол, кушетку, этажерку. Он тут же решил оборудовать в своей камере рабочий кабинет. Люба добилась приёма у директора тюрьмы, и уже через неделю Георгий расстелил на столе карту Балканского полуострова, расположил на этажерке книги, конспекты, подборки газетных вырезок, фотографию

Любы. Таким образом создал вполне подходящую обстановку для продолжения своих обычных занятий. «Я посылал тебе через Тодора[22]22
  Младший брат Георгия Димитрова.


[Закрыть]
кое-что для редакции, – сообщает он Любе. – Если ещё не передала, передай, пожалуйста». Помимо подготовки статей для «Работнически вестника», Георгий поддерживал через Любу регулярные контакты с ЦК и парламентской группой, благодаря чему хорошо знал, что происходит на воле.

А обстановка в Болгарии накалялась всё больше. Хлеб продавали по карточкам – 250 граммов на человека в день. То в одном, то в другом городе вспыхивали женские бунты. Крестьяне сопротивлялись постоянным реквизициям.

Коалиционное правительство во главе с Александром Малиновым, пришедшее к власти после падения кабинета Радославова, требовало переориентации страны на Антанту. Фердинанд маневрировал, пытаясь погасить недовольство, охватившее все слои населения. Но прежний политический курс фактически продолжался, военные действия не прекращались.


История, подобно искусному режиссёру, выстраивает мизансцены и сталкивает разновеликие сюжеты так, что они неожиданно сплетаются в цельную и выразительную картину. В сентябре 1918 года на фоне эпохальных событий, в которые были вовлечены многотысячные массы, достигла кульминации и благополучно разрешилась драма двух любящих сердец, запечатлённая в их письмах, наполненных страстными откровениями.

В 1918-м Георгию исполнилось 36 лет, Любице – 38. Жизненный период, именуемый ныне кризисом среднего возраста, совпал у них с происходившим в XX веке крушением многих традиционных моральных и культурных запретов и появлением более либеральных взглядов на отношения мужчины и женщины. Исследования философов, физиологов и психиатров, среди которых первыми следует назвать Фридриха Ницше и Зигмунда Фрейда, сделали стыдливо укрываемые ранее от постороннего взгляда проявления человеческой натуры предметом общественного интереса, обратили взгляд человека внутрь самого себя.

В трёх десятках писем сентября – октября 1918 года, занимающих особенное место в переписке Любицы и Георгия, содержится история преодоления разлада, случившегося у них годом ранее из-за супружеской измены Георгия – судя по всему, случайной. Имя той женщины, образ которой, по выражению Любы, стоял между ними, как демон, осталось неизвестным. Да и не сам по себе факт неверности заслуживает нашего внимания (Георгий Димитров – не первый и не последний в веренице мужчин, изменявшим и изменяющим своим жёнам), а совместный поиск выхода из создавшейся ситуации, сопровождаемый редкой по откровенности и благородству исповедью любящих душ. Не факт, что столь страстный и откровенный диалог мог бы состояться, если бы им пришлось разговаривать, глядя друг другу в глаза.

Из переписки видно, как нарастал градус психологического напряжения между ними. Любины письма первых дней сентября ещё наполнены бытовыми сведениями, заботами о здоровье Георгия, жалобами на безденежье, подробностями ремонта их жилища и сообщениями об «острых конфликтах между нами и буржуазией». Но в них уже прорывается то главное, что её мучает и что она пытается осознать: «Вчера три раза начинала тебе писать и трижды рвала письма, а вечером написала одно – и не отправила. <…> Хотела и это письмо не посылать, но ты удивишься, почему не прихожу и не пишу. А я боюсь приходить, потому что разрыдаюсь прямо у решётки. Мне кажется, что там кладбище нашего прошлого, той жизни, которая должна была по-иному сложиться. Тяжелее всего, что нет рядом живого человека, который бы понял меня. Когда был ты, то ещё понимал меня, знал, по крайней мере, причину моих переживаний».

Но он пока не вполне понимает её (или делает вид, что не понимает) и предлагает то, что обычно предлагается при переутомлении, – посоветоваться с доктором, отдохнуть в горной местности. Уехать сейчас куда-либо абсолютно невозможно, возражает она. Ведь единственное, что у неё осталось, – заботы о «милом Жорже», без этих забот она не сможет прожить и дня: «Боже мой, неужели ты не видишь, что ничего иного у меня нет?..»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17