Александр Полещук.

Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи



скачать книгу бесплатно

Именно после этого случая наш герой попал в поле зрения агента британской военной миссии в Болгарии. Первая запись рассекреченного в 2005 году обширного досье на Димитрова, хранящегося в архиве разведки, гласит: «Димитров – народный представитель, интеллектуал с университетским образованием (тут агент погорячился. – А.П.), писатель по политическим вопросам. Его самые характерные черты – бесстрашие и авантюризм. Пламенный оратор. Принимал активное участие в стачке железнодорожников. Бескомпромиссно атакует буржуазные партии и болгарское правительство в Народном собрании. Несколько раз привлекался к суду. Умело уходит от преследований властей, но часто появляется на короткое время в Народном собрании или совете городской общины. По общему мнению, фанатичный большевик, но очень честный человек»48.


Сразу после окончания стачки транспортников Стамболийский добился от царя издания указа о роспуске Народного собрания и назначении новых выборов. Премьеру нужна была полная победа Земледельческого союза, и ради достижения этой цели БЗНС направил остриё предвыборной атаки против главного своего соперника – БКП. Газета «Земеделско знаме» красочно обрисовала будущую судьбу коммунистов: «оранжевая власть» поселит их в бургасских болотах, чтобы они строили там своё коммунистическое царство. С тем же публицистическим жаром «Работнически вестник» обличал «партию сельской буржуазии», называя БЗНС «верным и свирепым стражем буржуазно-монархического режима».

Расчёт Стамболийского на победу в парламентских выборах подтвердился, и в мае 1921 года в Болгарии появилось однопартийное правительство крестьянской сословной политической организации. Однако до обещанной ссылки коммунистов в болота дело не дошло. На повестку дня выдвигались очередные задачи, связанные с конструированием новой Болгарии по программе БЗНС. Началась аграрная реформа, сопровождавшаяся изъятием излишков земли у крупных собственников и церкви («Земля тем, кто её обрабатывает!»). Вступил в силу закон о всеобщей трудовой повинности, была введена прогрессивная шкала подоходного налога, торговля зерном перешла к крупному кооперативу, произошли другие преобразования демократического характера. За два года управления правительство БЗНС провело через парламент около ста демократических законов.

Энергичная реформаторская деятельность Стамболийского не пришлась по вкусу Межсоюзнической комиссии Антанты, контролировавшей выполнение мирных соглашений. Да и болгарские политики старой школы не могли смириться с утратой руководящих кресел и с тем, что в министерских автомобилях теперь разъезжают вчерашние селянки – жёны крестьянских министров. Высшие круги общества раздражало поведение новоиспечённых министров из простонародья, в том числе и самого премьера, которому дали прозвище Крестьянский царь[25]25
  Это прозвище содержало намёк на предводителя крестьянского восстания Ивайло, известного как Царь-пастух.

Ивайло, действительно происходивший из пастушеского рода, правил Болгарией в 1277–1280 гг.


[Закрыть].

Парламентская фракция коммунистов, вторая по численности в Народном собрании, поддерживала реформаторскую деятельность правительства лишь частично. К примеру, коммунисты считали, что закон о поземельной трудовой собственности уводит крестьянские массы в сторону от правильного пути, является обманом. Спустя годы, когда утихнет «фракционная ревность», Димитров придёт к объективной оценке деятельности правительства БЗНС: «Заслуга Александра Стамболийского – этого истинного демократа-республиканца и смелого борца за народную правду – состоит прежде всего в том, что он первым сделал серьёзную попытку изменить антинародную внутреннюю и внешнюю политику сгруппировавшейся вокруг кобургской династии крупнокапиталистической и спекулянтской клики, направить страну по новому, демократическому пути в интересах народа, в интересах светлого будущего страны»49.

Долгий путь в Россию

Весной 1920 года в ЦК БКП пришло сообщение о созыве II конгресса Коминтерна. ЦК решил направить в Москву четырёх делегатов – Басила Коларова, Христо Кабакчиева, Георгия Димитрова и Николу Максимова. Попасть из Болгарии в Советскую Россию, охваченную кольцом фронтов, можно было только рискованным морским путём. Но риск стоил того, чтобы увидеть Революцию. Книгу Басила Коларова «Большевистская Россия», где описывались преобразования, проводимые правительством Ленина, Георгий перечитал дважды[26]26
  «Большевистская Россия» Басила Коларова была второй, после «Десяти дней, которые потрясли мир» Джона Рида, книгой зарубежного автора об Октябрьской революции. Она разошлась огромным для того времени тиражом 50 тыс. экз.


[Закрыть]
. Но никакая книга не заменит живых впечатлений и человеческого общения.

Отчаянный морской вояж четвёрки посланцев Болгарской компартии многократно описан мемуаристами, историками и литераторами, при этом версии разнятся – иногда существенно. Каноническая версия такова. Переправить делегатов взялся Григор Чочев, организатор нелегальной партийной базы под Варной. Он договорился с рыбаками, промышлявшими также контрабандой, о том, что они доставят болгарских делегатов в Одессу. Шаланда отвалила от причала в полдень 29 июня 1920 года. В море её ожидала другая лодка, и делегаты разделились, посчитав, что если произойдёт что-то чрезвычайное, то хотя бы двоим из четверых удастся добраться до русского берега. Коларов остался с Димитровым, Кабакчиев – с Максимовым. Предосторожность оказалась не лишней. Ночью 3 июля поднялась буря и разбросала лодки по морю, а утром румынская канонерка взяла на буксир потрёпанную посудину, в которой находились Коларов и Димитров. Третьего июля их препроводили в военную тюрьму Констанцы, где следователь не замедлил предъявить им обвинение в шпионаже.

Без вины виноватым болгарским делегатам пришлось провести в заключении двадцать дней. Однако Георгий не стал предаваться унынию. Он делал краткие карандашные записи о ходе допросов, собирал данные о состоянии румынской социал-демократии и рабочего движения, расспрашивая соседей по камере. Впоследствии на основе этих заметок он напечатал в «Работнически вестнике» цикл статей «Письма из Румынии».

В тюрьме оказалось несколько болгар из Добруджи, и путешественникам удалось упросить их переслать письмо в Софию. Димитр Благоев немедленно послал телеграмму Раковскому в Харьков. Тот обратился к народному комиссару по иностранным делам Чичерину, который предъявил румынскому правительству соответствующую ноту. В Москве взяли под стражу нескольких румынских граждан в качестве заложников. Демарш возымел действие: Коларов и Димитров возвратились на родину. Там они узнали, что другой лодке удалось достичь Одессы, откуда Кабакчиев и Максимов добрались до Москвы.


Дома Георгия ждали два письма от жены. После длительной разлуки, вызванной его уходом в подполье во время стачки, у Любы случился очередной нервный срыв, и Георгий с наступлением лета отправил её к сербским родственникам – отдохнуть, переменить обстановку. Был в этом и тайный умысел: избежать мучительных объяснений по поводу запланированного морского предприятия, оградить от неминуемых переживаний. «Я ещё в Белграде, городе моих молодых мечтаний, – сообщала Люба. – Обхожу знакомые улицы и уголки в полном одиночестве, чтобы никто не мешал моим воспоминаниям». И в конце – как крик: «Страшно меня тяготит, что до сих пор (15 дней) от тебя нет абсолютно ничего – ни телеграммы, ни известия!» Георгий взглянул на дату: 1 июля. В тот день его допрашивал румынский следователь.

Написал одно за другим пять ответных писем, разослав их знакомым в надежде, что хотя бы одно найдёт Любу. Где она? Есть ли у неё деньги? Ответа долго не было. К испытанию разлукой прибавилось испытание неизвестностью. Эта неизвестность порождала тревожные раздумья, а раздумья выливались в строки пространных посланий: «Я не просто породнился, но полностью слился с тобой за пятнадцать лет; кроме тебя, нет у меня другого близкого человека, твоё отсутствие – страшная потеря для меня, а отсутствие писем – непереносимое мучение… В доме холодно, безлюдно и пусто без тебя… Ты понимаешь, милая моя, что всё это вовсе не сантименты, не следствие простого нарушения привычного течения жизни. Я чувствую теперь, как никогда раньше, сколь необходима ты мне как жена, как товарищ, как незаменимая спутница в жизни и борьбе… Только убеждение, что разлука необходима ради твоего же добра, ради твоего избавления от морального гнёта, только сознание, что ты благодаря этому сможешь раскрыть свои силы и способности, проявить свой необыкновенный дар, – только это меня утешает и даёт возможность переносить испытания с истинным стоицизмом. Очень хорошо понимаю, что не имею никакого права губить тебя ради себя. Ни я сам, ни движение, которому всецело принадлежу, не можем этого желать. Ты так много жертвовала собой для меня и через меня для нашего движения, что принять ещё одну жертву совершенно невозможно»50.

Пожелание «раскрыть свои силы и способности» оказалось весьма кстати. В случайно попавшемся на глаза номере сербской газеты «Будучност» Георгий увидел три стихотворения Любы. Одно сразу привлекло его внимание. «Да, я гордая плебейка!» – называлось оно. То была декларация женщины, которая росла в нищете и темноте, переносила унижения и голод, но не сдавалась, а трудилась и верила в лучшие дни, и теперь имеет право с достоинством заявить:

 
Я спотыкалась не раз, вновь поднималась и шла.
Веру в грядущие дни я средь тревог сберегла.
Да, я плебейка! Во мне зависти нет к господам.
Битвы растили меня – этим я только горда!51
 

Люба возвратилась в Софию только в октябре. Как бы ни старался Георгий обеспечить ей более спокойную жизнь, это, как и следовало ожидать, не удалось. Люба окунулась в привычные занятия: работа, домашние заботы, помощь мужу в подготовке материалов для статей и депутатских выступлений. И вновь начались приступы депрессии, сопровождавшиеся слезами и бессонницей.


Документы II конгресса Коминтерна пришли в Софию с большим опозданием. Димитров проштудировал их от корки до корки. Самым главным документом была резолюция об условиях приёма партий в III Интернационал.

Спустя три года после Октября огромные массы людей в разных странах ещё были охвачены революционной эйфорией и с симпатией следили за деятельностью Коминтерна. Недаром в резолюции II конгресса утверждалось, что Коммунистический Интернационал стал в некотором роде модой, появилось много политических течений, желающих присоединиться к нему. Однако это обстоятельство не вызвало безоглядного оптимизма у Ленина. Он считал, что появилась опасность разжижения Коминтерна шаткими половинчатыми группами, ещё не покончившими с идеологией II Интернационала. Кроме того, в некоторых крупных партиях остались реформистские и социал-пацифистские группы, привносившие соответствующие настроения. Поэтому по настоянию Ленина и его соратников конгресс утвердил условия приёма в Коминтерн новых партий, а также объявил обязательства, которые должны взять на себя партии, вступившие в новый Интернационал. Жёсткие требования, отредактированные или написанные с участием Ленина, обозначили глубокий ров между «подлинными коммунистами», готовыми стать беззаветными солдатами мировой революции, и теми, кто не соответствовал нормативам.

Болгарская компартия безоговорочно приняла условия Коминтерна. К 1920 году в ней насчитывалось около 40 тысяч человек, а «Работнически вестник» с его 30-тысячным тиражом стал самой массовой газетой в стране. В то же время авторитет партии широких социалистов неуклонно снижался. Социал-демократы потерпели поражение на мартовских парламентских выборах, получив всего семь депутатских мест, в то время как коммунисты – 51.

Упомянутый выше журналист Димо Казасов, в молодости участвовавший в рабочем движении, вспоминал: «Влияние Великой Октябрьской социалистической революции проникло и в среду широких социалистов, которые в своё время встретили её с недоверием и неприязнью и в голос с рядом западных социалистов предрекали её неминуемый крах. Злополучный опыт бесплодного участия в управлении, а также удар, нанесённый стачкой транспортников, повлиявший на исход законодательных выборов, подъём Коммунистического Интернационала породили, наряду с неотразимым воздействием Великой Октябрьской революции, противодействие господствовавшему в партии оппортунистическому курсу». После проведённого в БРСДП референдума, пишет далее Казасов, произошёл раскол, и левое крыло партии присоединилось к БКП, признав программу, тактику и организационные принципы Коминтерна. Аналогичные процессы происходили и в профсоюзах, руководимых широкими социалистами52.


К третьей годовщине Октябрьской революции Димитров напечатал большую статью в газете «Работнически вестник». Седьмого ноября он собирался выступить на торжественном собрании коммунистической организации Софии в театре «Ренессанс». Однако полиция запретила собрание, и тогда Димитров обратился к людям с речью прямо на улице. Полиция стала теснить толпу, завязалась потасовка, раздались выстрелы. В суматохе Георгий незаметно скрылся. Товарищи устроили его у надёжных людей. Он думал – ненадолго, но убежище пришлось использовать почти два месяца.

«Следственные власти уже обратились в Народное собрание с требованием разрешить отдать меня под суд, – известил он Любу. – Одновременно полиции дано указание немедленно меня арестовать. Среди многих обвинений сочинили и то, что я предпринял попытку убийства должностного лица. Это понадобилось им для того, чтобы получить и формально законное основание для моего немедленного ареста. <…> Ты должна быть готова к обыску в доме. Проверь ящики стола, если что-нибудь найдёшь – спрячь»53.

Обыска не пришлось долго ждать, но никаких улик полиция не добыла. Люба твердила, что муж уехал куда-то в провинцию, а куда и надолго ли – она не знает.

Бедная Люба! Меньше месяца они были вместе…

Во время своего вынужденного уединения Георгий прочитал «Азбуку коммунизма» Бухарина и Преображенского, затем взялся за «Детскую болезнь „левизны“ в коммунизме» Ленина. Анализ революционной борьбы в России и других странах, проделанный Лениным в этой книге, подводил вдумчивого читателя к выводу о том, какой должна быть тактика революционной партии, если она действительно хочет стать авангардом масс. Ленин предупреждал об опасности «шаблонизирования», «механического выравнивания», призывал к творческому применению революционной теории в соответствии с национально-государственными особенностями конкретных стран.

Эти мысли были внове для Димитрова. Представлявшийся ему из болгарского далёка образ русской революции терял романтический флёр, в нём проступали черты тяжёлой работы партии, прошедшей суровую школу борьбы. В этой работе было место и для ликующих звуков «Марсельезы», и для похоронного марша.


Шестнадцатого ноября 1920 года Георгий сообщил Любе, что ЦК направляет его в Россию на международный конгресс революционных профсоюзов. Точных сведений о дате он пока не знает, но, скорее всего, это произойдёт зимой.

На сей раз Димитров был уверен в успехе своего путешествия. Его уверенность опиралась на деятельную помощь русского большевика Николая Глебова. Фамилия Глебова мелькнула в одном из писем Димитрова той поры, но на самом деле его роль в подготовке этой поездки была, по всей вероятности, важнейшей. Неудавшаяся летняя попытка болгарских делегатов самостоятельно добраться до Москвы оказалась не единственным примером такого рода. На II конгрессе Коминтерна говорили о том, с какими «громадными опасностями и невероятными препятствиями» пробирались в Россию делегаты. Поэтому Исполкому пришлось направить в несколько европейских стран своих агентов, которые должны были обеспечить функционирование транспортных коридоров. Одним из таких агентов был Николай Николаевич Авилов (Глебов), имевший значительный опыт конспиративной работы и снабжённый необходимыми средствами. Он и пообещал содействие Димитрову в Вене и Берлине.

В ночь на 31 декабря Восточный экспресс доставил Димитрова в Вену. Столица бывшей империи Габсбургов старательно прятала под рождественскими румянами своё увядшее после войны лицо. Но Георгий отметил, что венцы по-прежнему влюблены в свой город на прекрасном голубом Дунае. Шофёр такси, подхвативший на вокзале чемодан солидного пассажира, одобрил выбор отеля: «Унион» недорог, там приличные завтраки, вышколенный персонал, а проститутки не осаждают постояльцев.

Димитров впервые предпринял поездку за рубеж по подложному паспорту. Новизна ситуации волновала. Ему пришлось расстаться с бородой и обзавестись узенькой полоской «буржуазных» усиков. Коммерсант из Салоник Соломон Йозеф, роль которого предстояло играть Димитрову, был одет в добротный пиджак, полосатые брюки и тяжёлое пальто с меховым воротником. Массивная трость, очки в золотой оправе, часы с золотой цепочкой и золотом же напечатанная визитная карточка дополнили облик спесивого торговца. Реквизит добывали у софийских знакомых, а Люба занималась «одеванием» Георгия, ссылаясь на свой венский опыт.

Вживание в образ произошло успешно. На следующий день «Соломон Йозеф» разыскал студента медицинского факультета Янкова, секретаря болгарской партийной ячейки в Вене, и тот не сразу догадался, кто перед ним. Димитров сообщил Янкову, что в ожидании отъезда в Москву он хочет подтянуть разговорный немецкий, познакомиться с новой литературой, получить представление о работе австрийских товарищей и, разумеется, побывать в знаменитой Венской опере.

Он окунулся в работу и без устали напитывался впечатлениями. Супруги Янковы стали его гидами и покровителями. «Вчера были в Staatsoper (прежней Hofoper), – сообщил он Любе 6 января 1921 года. – Нечто грандиозное! Вещи, которые давались, по содержанию ничего не стоили, но музыка, пение, постановка и сам театр – нечто неописуемое, великолепное! Как я сожалел, что тебя не было со мной!»54

Большим удовольствием было бродить по книжным развалам. Венские книготорговцы продавали в те годы много книг на русском языке, которые выпускались берлинским издательством «Скифы». Среди приобретений Георгия оказались однотомники Андрея Белого, Александра Блока, Сергея Есенина, Николая Клюева и других русских писателей.

Книги он отправлял в Софию, не забывая сопровождать каждую трогательной надписью, адресованной Любе. А первой немецкой книгой, купленной в Вене, была биография Шиллера, написанная Францем Мерингом. На ней появилась надпись: «Любе – пролетарской поэтессе и революционерке, моей единственной и незаменимой подруге сердца и души. Вена, 8.1.1921. Г. Д.».

Срок отъезда в Москву оставался неясным. «Международный конгресс отложен до весны: вероятно, он соберётся в апреле или даже в мае, – сообщил Георгий Любе. – Советовался здесь со знающими товарищами. Решили отложить мой отъезд на февраль или март, до этого я успею побывать на итальянском съезде, который состоится 15 января в Ливорно, потом вернусь в Вену на австрийский съезд, который начнётся 24 января с. г.»55.

Упомянутым в письме съездам предстояло определить отношение той и другой партии к условиям вступления в Коминтерн.

В Ливорно Димитров неожиданно встретил Христо Кабакчиева – его направили из Москвы на съезд итальянских социалистов в качестве представителя Исполкома Коминтерна. В первый же вечер они рассказали друг другу о событиях, произошедших после прошлогоднего путешествия по Чёрному морю. Оказалось, что Кабакчиев и Максимов успели к открытию конгресса. Кабакчиеву довелось поработать в двух комиссиях, которыми руководил Ленин. Воспользовавшись этим обстоятельством, Христо попросился к нему на приём. К его удивлению, Ленин оказался хорошо осведомлён о болгарских делах. Он дотошно расспрашивал о Солдатском восстании и, похоже, скептически отнёсся к доводам Кабакчиева в пользу позиции невмешательства: «Значит, вы не вмешались в восстание, потому что были слабы, а восстание вспыхнуло стихийно?» – «Конечно», – ответил Кабакчиев. Ленин промолчал, но было видно, что ответ его не удовлетворил56.

Димитров слушал рассказ с двойственным чувством. Ему снова стало обидно оттого, что ЦК в критический момент оказался не на высоте.

На съезде итальянских социалистов разгорелся ожесточённый спор трёх фракций – коммунистов, реформистов и центристов. «На словах все принимают условия Интернационала, – сообщил Димитров Любе 18 января. – Этим утром оратор от реформистов заявил, что они поддерживают 21 условие Москвы. Однако по существу они неисправимые оппортунисты, которые приспосабливаются к настроениям масс. Раскол неизбежен и, вероятно, о нём станет известно завтра. Коммунисты составляют третью часть 2500 делегатов, но в самой партии они имеют твёрдое большинство»57.

Так и случилось: оказавшись при голосовании в меньшинстве, коммунисты вышли из Социалистической партии. Возникла Итальянская компартия, с деятельностью которой Димитров будет связан долгие годы.

А Италия… Италия промелькнула перед ним, как прекрасный сон, длинной вереницей меняющихся за вагонным окном картин. Долины с уютными селениями, одинокие замки на холмах, горные цепи, уходящие вдаль, альпийские озёра с заснеженными берегами, старинные города с полукружьями театров римского времени и средневековыми палаццо настраивали на лирический лад. «Этой ночью покидаю Флоренцию и через Милан – Инсбрук (самый короткий путь) возвращаюсь в Вену. Как был бы я счастлив застать тебя там, или, по крайней мере, вскоре увидеть тебя в Вене!.. – пишет он Любе 20 января. – То немногое, что я увидел в Италии, вызывает у меня сожаление, что ты не со мной. Тебе непременно надо увидеть природные красоты и античную прелесть Италии». Через три дня он шлёт ей «миллион горячих поцелуев» с крыши Миланского собора – «грандиозного и величественного». «Это великолепие, милая Люба, ты непременно должна увидеть», – снова повторяет он58.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17