Александр Полещук.

Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи



скачать книгу бесплатно

Похоже, что она долго не решалась раскрыть подлинную причину своих бессонных ночей, слёз и незнакомого прежде состояния. Днём первого обезоруживающего откровения стало 10 сентября. Пространная цитата из письма объясняет если не всё, то многое: «Скажу тебе как самому близкому другу и брату, что известное время со мной происходит нечто страшное. Несчастная прошлогодняя катастрофа в нашей жизни убила мои чувства к тебе, и я стала желать других мужчин. Жорж! Зачем ты это сделал со мной?

<…>

Я знаю, как будут мучить тебя эти строки. Но мне надо тебе сказать всё. Ты должен знать, что происходит со мной. Только так ты поймешь, как снова строить наше будущее, если вообще это станет возможно.

Существует большое, колоссальное различие между половой жизнью мужчины и женщины. Подумай как следует, и ты увидишь, что в то время как мужчина готов легко вступить в связь и порвать с любой женщиной, для женщины это составляет важнейшую часть жизни. Только развитое чувство морали и долга, только моя безграничная привязанность к тебе как к человеку и деятелю спасает меня от катастрофы, которая и тебе бы дорого обошлась. Но в ответ я хочу, чтобы ты хорошо запомнил мои слова! Если это случится со мной, для тебя я буду навек потеряна.

<…>

Будь спокоен, я никогда не сделаю то, что на моём месте сделала бы любая женщина. Я или буду жить возле тебя, чистая, как кристалл, или навсегда исчезну из Софии.

Горячо тебя целую. Люба».

В последующих её письмах тема обрастает подробностями, пояснениями. Моральные принципы не позволяют Любе отплатить мужу той же монетой, она также не способна унизить его и своё достоинство, ища сочувствия у родных и близких или устраивая скандалы. Она молча страдает, повторяя каждый вечер, как молитву: «Да будет благословенно страдание, рождающее счастье!» Напомнив ему, что «природа не создала социал-демократов и социал-демократок, а создала мужчин и женщин», она посылает в тюрьму книгу датского врача Йоргена Мюллера «Половая мораль и освобождение женщины», брошюру русского профессора Сикорского «Физиология нравственных страданий» и роман итальянца Габриэле д’Аннунцио «Наслаждение». Снова, как в молодые годы, она готова стать его наставницей в самых тонких вопросах «науки страсти нежной», даже через тюремную решётку: «Читай, милый Жорж, Мюллера и думай о нашем будущем. Пусть, когда ты выйдешь на свободу, не увлечёт тебя водоворот борьбы так сильно, что твоё самое любимое на свете существо останется на заднем плане».

Она и за обустройство их «гнёздышка» на Ополченской взялась с таким жаром только ради того, чтобы навсегда покинуть опостылевший дом на улице Козлодуй, ставший местом грехопадения «её Жоржа». «Иногда мне кажется, что я схожу с ума, а иногда приходит в голову одним револьверным выстрелом положить конец этим мучениям. Удерживает меня только твоя безграничная любовь и искорка надежды на то, что не всё потеряно. Спаси меня, милый Жорж, спаси меня!.. Только ты можешь спасти твою Любу!»

В ответ на этот крик о помощи он столь же откровенно рассказывает ей во время свиданий у тюремной решётки и в письмах о «фатальном случае».

Он раскаивается и посыпает главу пеплом. Его перо, привыкшее к стилистике политических статей, выводит любовные признания, отдающие неуклюжей сентиментальностью, но вполне искренние. Он уверяет жену, что «возвратятся те славные дни, когда наша любовь не была омрачена ничем и не приносила нам никаких сомнений и колебаний. Те незабываемые дни, когда ты, лёжа возле меня, сладко щебетала и удивлялась тому, что есть на свете такое огромное счастье», а заканчивает письмо трогательным пассажем: «Мысленно шлю тебе букет самых милых и самых нежных цветов любви!»

Признания и обещания Георгия приносят Любе некоторое облегчение. Её психика успокаивается, бессонница уходит. «Теперь не сомневаюсь, что всё снова станет на место, – пишет она. – И я со своей стороны обещаю тебе, что сделаю всё для этого, но главное зависит от тебя».

Обновлённая семейная жизнь, в которой теперь не осталось недомолвок, представляется Георгию безоблачной. Его письмо от 17 сентября полно оптимизма: «Долгие месяцы ожидал я твоего возрождения, возрождения нашей божественной любви! Счастлив, что, наконец, дождался. Пусть никогда больше не вернётся прошлое! Устраивай новое гнездо с моей любимой библиотекой – это полностью соответствует характеру нашей любви». Действительно, книги, всегда игравшие в их жизни столь важную роль, стали помощниками и в эти трудные дни. Именно в них, а не в обычаях «простых людей» искали они ответы на извечный конфликт, столь часто возникающий в семейной жизни. В брошюре Сикорского Георгий старательно подчеркнул слова о том, что вред нравственных страданий «устраняется этической практикой и верой в нравственные идеалы», что именно идеалы и вера в лучшее будущее являются «истинным целительным средством», и поделился с Любой своим выводом: «Пережитые нравственные страдания, оставившие в нас глубокие следы, особенно в твоей поэтической натуре, надо старательно излечивать»35.

В двадцатых числах сентября переписка постепенно возвращается в прежнее русло, домашние новости начинают перемежаться сообщениями о политических событиях. А политическая ситуация в Болгарии день ото дня обострялась. «Из-за происходящих событий в стране объявлено военное положение», – сообщила Люба 22 сентября. Она имела в виду массированное наступление войск Антанты на Салоникском фронте. Болгарская армия после недолгого сопротивления не выдержала натиска и покатилась назад. Озлобленные солдаты, брошенные на произвол судьбы, захватили штаб-квартиру действующей армии и двинулись на столицу с кличем «На штык виновников погрома!» По Софии поползли слухи о том, что число повстанцев с каждым днём растёт, что они избрали солдатские комитеты и организуются в колонны. Повстанцев уже окрестили большевиками.

Чтобы нейтрализовать вооружённую стихию и начать переговоры с Антантой о перемирии, царь приказал освободить из тюрьмы Александра Стамболийского и Райко Даскалова и направить их к бунтующим солдатам. Подоплёка этого вынужденного шага была очевидной. Наивная вера в грядущее благоденствие простого трудового человека в идеальном крестьянском государстве, которой были пронизаны речи Стамболийского, завербовала в число его поклонников сотни тысяч сельских жителей, а ведь именно крестьяне составляли подавляющее большинство солдатской массы. Их покоряло в нём буквально всё – простота и искренность, прямота и смелость, мощная фигура, зычный голос.

Димитрову была хорошо знакома социально-политическая программа БЗНС, фактически сформулированная Стамболийским в книге «Политические партии или сословные организации?», вышедшей в 1909 году. Уже в публицистически заострённом названии была выражена суть идеологии союза. Партии, по утверждению Стамболийского, «превращаются в сборища, вредные для новой жизни», люди должны их покинуть и составить свои сословные организации на базе единства материальных интересов, что приведёт к естественному обновлению общества. В таком случае основой общественного устройства Болгарии станет крестьянское сословие – самое многочисленное и самое здоровое нравственно и физически, а экономика будет опираться на мелкую частную собственность и кооперацию. Труд должен быть провозглашён верховным принципом в новом государстве, в котором не будет классового неравенства и классовой борьбы, не будет миллионеров и паразитов, а будут только люди, живущие своим трудом. В концепции самостоятельной крестьянской власти Стамболийский отводил наёмным рабочим, не обладающим никакой собственностью, второстепенную роль. Он не считал их силой, способной переустроить жизнь страны на справедливых началах. Город виделся идеологам БЗНС скопищем зла, где обитают богачи, ростовщики и другие эксплуататоры, грабящие деревню.

Георгий Димитров, как и всё партийное руководство, скептически относился к сословной идеологии и политической программе Земледельческого союза. Тесняки считали лидеров союза мелкобуржуазными политическими деятелями, далёкими от марксистского понимания общественного развития. И хотя нередко позиции тесных социалистов и земледельцев по отношению к монархии и войне, национальному вопросу и другим темам совпадали или были близки, ни те, ни другие не могли решиться на полноценное политическое сотрудничество.

«Я лично знаю очень хорошо незабвенного Стамболийского, – скажет Георгий Димитров много лет спустя в речи на съезде БЗНС. – Я сидел долгое время вместе с ним во время Первой мировой войны в Центральной тюрьме, куда мы были брошены, – он вместе с другими деятелями Земледельческого союза – и я с моими политическими друзьями – тесными социалистами, потому что мы были против антинародной политики Фердинанда»36. Возможно, маршруты их прогулок в тюремном дворе пересекались и совпадали. А о чём могли разговаривать два политических деятеля, как не о текущей политике?..

Их сближению могло бы способствовать глубокое понимание народной жизни. Тот и другой были выходцами из низов – один вырос в семье мелкого городского ремесленника, другой – в бедном крестьянском семействе. Тот и другой пользовались безусловным доверием людей труда и сходились в том, что существующее общество должно быть перестроено на справедливых началах. Вот только понимание справедливости и путей её достижения было у них разным…

Перед отъездом к бунтующим солдатам Александр Стамболийский встретился с Димитром Благоевым и предложил партии тесных социалистов поддержать восстание, чтобы объединёнными усилиями свергнуть монархический режим и провозгласить демократическую республику. Он даже заявил о готовности принять политическую программу БРСДП(т. с.), если оттуда будет исключено положение об экспроприации крестьянской частной собственности. ЦК, находясь в плену старой марксистской заповеди о самостоятельной классовой борьбе пролетариата, ответил на это предложение отказом. Таким образом, партийное руководство во главе с Благоевым не сумело воспользоваться сложившейся в Болгарии революционной ситуацией, требовавшей немедленного и нестандартного решения.

Вспоминая впоследствии об этих днях, Благоев объяснил свою позицию тем, что у него не сложилось впечатление о существовании у лидера земледельцев определённого плана действий: «Стамболийский о „революции“ мне не говорил и никакой помощи не просил для этой неизвестной „революции“. Такова истина». Это объяснение похоже на попытку задним числом оправдаться перед историей.

По-иному оценивал ситуацию с предложением Стамболийского Басил Коларов. «Уверен, что мы могли бы поднять широкое народное восстание и установить демократическую республику, – вспоминал он спустя много лет. – Была полная возможность. Но наша доктринёрская позиция не позволила нам это понять, и, провозглашая революционные лозунги, мы оказались в хвосте событий»37.

А Стамболийского и Даскалова подхватила стихия бунта. Вместо того чтобы утихомирить восставших, они призвали их свергнуть Фердинанда и установить в Болгарии республику, чтобы начать мирные переговоры с Антантой. К 26 сентября в лагере восставших солдат, что раскинулся близ Радомира, собралось около 15 тысяч человек. 27 сентября здесь была наспех провозглашена республика во главе с председателем временного правительства Александром Стамболийским и главнокомандующим Райко Даскаловым.

«Радомирская республика» просуществовала несколько дней. Восстание было разгромлено у самых стен столицы правительственными силами с помощью германской дивизии. Повстанцев ждала суровая участь: одни погибли, другие были казнены, третьи осуждены военно-полевым судом на тюремное заключение. Число жертв достоверно неизвестно, называются разные цифры – до трёх тысяч человек.

Три войны удешевили человеческую жизнь. Точный подсчёт погибших в боях, бунтах, в плену, от ран, болезней, голода и репрессий властей сделался невозможным и ненужным. Смерть стала явлением массовым и обыденным, перестала восприниматься как трагедия отдельных людей, превратившись в статистику…


Хотя сентябрьские события происходили без участия Георгия Димитрова, эхо восстания доносилось до него через решётки Центральной тюрьмы – в переносном и прямом смысле слова. Не книжный «мир голодных и рабов», который когда-то в будущем поднимется на «последний и решительный бой», а реальные массы оказались заряжены на штурм власти, чтобы открыть новую страницу в истории страны! Из письма Георгия к Любе видно, какие чувства вызвало у него решение ЦК не участвовать в народном восстании. «Скандал! – возмущается он. – Я однако не теряю веры, что как раз эти сегодняшние события преобразят партию и избавят её от всего гнилого… В грядущей катастрофе я вижу прежде всего хорошую сторону. Возникнут те движения, которые мы ожидаем. Приблизится конец войны. Из разорения родится новый прекрасный мир. Только одно меня мучает – что я не на свободе»38.

Пример России, где немногочисленная партия большевиков воспользовалась всеобщим кризисом, связанным с войной, и сумела «оседлать волну» революционного подъёма масс, был перед глазами нашего героя.


Между тем Фердинанд, спасая трон, спешно направил в Салоники для переговоров с представителями Антанты военного министра Ляпчева. Торопливо подписанное Ляпчевым соглашение оказалось равноценным полной капитуляции Болгарии. Люба красочно описала заседание Народного собрания, где были оглашены условия перемирия (у неё был пропуск в дамскую ложу): «Закончив свой доклад, Ляпчев зарыдал, а Янко Сакызов тоже заплакал, пробормотав: „Я ведь говорил…“. И все опустили головы и засопели над развалинами той картонной башни, которую сами же и строили целых три года»39.

Из письма Любы, полученного 4 октября, Георгий узнал об отречении царя. На престол взошёл его двадцатичетырёхлетний сын, принявший имя Бориса III[23]23
  Тем самым подчеркивалась преемственность монархического правления, несмотря на утраченную Болгарией в 1396 г. государственность (Борис I и Борис II царствовали до этого рубежного года). Полное имя молодого царя звучало так: Борис Клемент Роберт Мария Пий Станислав Саксен-Кобург-Готский. Он родился в 1894 г., в двухлетнем возрасте был крещён в православие, хотя папа Лев III так и не дал на это согласия. Из политических соображений крёстным отцом Бориса стал Николай II, которого представляла на обряде крещения специальная делегация из России.
  Фердинанд, бесславно покинувший болгарский трон, провёл последующие годы в Кобурге (Бавария). Политической деятельностью больше не занимался, в Болгарию не приезжал, хотя и пытался давать советы своему преемнику. Он пережил сына на пять лет, успел узнать о крушении монархического режима в Болгарии и провозглашении республики. Умер в 1948 г. на 88 году жизни.


[Закрыть]
.

В стране развернулось движение за освобождение политических заключённых, и новый царь провозгласил всеобщую амнистию. «Дело о восставших солдатах прекращено по устному приказу военного министра – наша парламентская группа энергично настаивала на этом», – сообщила Люба.

Она встретила мужа у ворот тюрьмы. В фаэтоне ехали молча, тесно прижавшись друг к другу. Было слякотно и хмуро, знакомые дома и улицы казались Георгию поблёкшими, преждевременно состарившимися. За три месяца заключения он стал взрослее на годы; словно какая-то большая дума не отпускала его. Но и Люба стала иной. «За эти дни многое для меня прояснилось, а лучше сказать, что каждый из нас многое обрёл для себя…» – эта фраза в одном из её писем означала нечто большее, чем осознание событий, потрясших Болгарию и справедливо названных второй национальной катастрофой.

На углу Ополченской возле корчмы «Три родника» они увидели группу пёстро одетых арабов из французского оккупационного корпуса Антанты. Ребятишки, разинув рты, наблюдали за каждым движением невиданных тёмнокожих людей. Тут же сидел одноногий солдат-болгарин с попугаем на плече. Солдат предлагал соотечественникам за недорогую плату бумажное «счастье», которое попугай извлекал из деревянного ящичка.

«Фанатичный большевик, но очень честный человек»

«Я вышел из тюрьмы не сломленный духом, – заявил Димитров на собрании шахтёров Перника через пять дней после освобождения. – Так же как и я, остальные товарищи скоро выйдут из тюрем и с новыми силами включатся в борьбу за торжество пролетарского дела, за успех того нового, что создаётся на наших глазах. Заря из России заливает своим светом уже всю Европу. Она придёт и к нам. Мы уже ощущаем её первые лучи»40. Никогда прежде нашему герою не казалась столь явственной поступь желанной революции, как в 1919 году. В статьях и речах он говорит о «надвигающейся международной пролетарской революции», о том, что её «нарастающий подземный гул» доходит и до Болгарии, что ликвидация капиталистической системы становится «непосредственной задачей» пролетариата, который свою политическую борьбу «завершит в последний момент с оружием в руках».

Имелись ли реальные основания для подобных решительных заявлений? В известной степени – да. Бунтарская закваска ещё бродила в Болгарии, несмотря на неудачу Солдатского восстания и усталость масс. Её подпитывал жесточайший кризис, охвативший страну. Три войны собрали в Болгарии большую дань – 155 тысяч убитых, 400 тысяч раненых, 150 тысяч умерших от болезней в тылу (численность населения страны в ту пору составляла около 4,5 миллиона человек). Свирепствовала эпидемия гриппа («испанка»), от которого только в столице ежедневно умирали десятки человек. Экономика страны находилась на грани катастрофы: истощение запасов сырья и продовольствия, брошенные крестьянские поля, дезорганизация торговли, расстройство средств сообщения, нехватка предметов первой необходимости и жилья, обесценение национальной валюты, обнищание населения. Безработные, беженцы с территорий, вновь отторгнутых от страны, армяне, спасшиеся от турецкой резни, русские белоэмигранты – все они отягощали государственный бюджет и создавали дополнительные проблемы на рынке труда, подпитывая политическую нестабильность.

Никогда прежде не собирались столь яростные и многолюдные митинги, никогда протестные акции не разгонялись полицией с такой жестокостью, и никогда не были столь многочисленны жертвы винтовочных залпов карателей. И это в то время, когда министром внутренних дел в коалиционном правительстве Теодорова состоял Крыстю Пастухов – известный деятель партии широких социалистов и давний оппонент Димитрова на парламентских выборах во Врачанском округе! Кровь разделила широких социалистов и тесняков, а следы крови смываются непросто…

Вследствие протестных настроений численность ОРСС выросла до 30 тысяч человек. В общей борьбе сплачивались рабочие табачных и сахарных фабрик, текстильщики и металлисты, шахтёры и транспортники, батраки и безработные. Перечень требований был постоянен: улучшение продовольственного снабжения, ограничение роста цен, создание новых рабочих мест, ликвидация жилищного кризиса. В течение года в Болгарии прошло 146 стачек – организованных и стихийных, успешных и неуспешных; многими из них руководил Димитров. Его регулярно арестовывала полиция и препровождала под конвоем в Софию. С тем же постоянством на софийском вокзале собиралась огромная толпа, по требованию которой Димитрова освобождали, и через два-три дня он снова был среди стачечников.

Власти маневрировали: подавление волнений чередовались с уступками. Были приняты законы о налоге на доходы военного времени, о конфискации имущества, незаконно нажитого во время войны, о помощи пострадавшим от войны ремесленникам, о компенсации крестьянам за реквизированный в ходе войны скот и другие. Царь даже издал указ о введении восьмичасового рабочего дня.

Двадцать седьмого июля по инициативе тесняков в стране прошли массовые политические демонстрации. Люди требовали отменить военное положение и цензуру, отдать под суд виновников войны, установить рабочий контроль на фабриках и заводах, провести социализацию банков, крупных предприятий и земельных владений. В Софии только благодаря мужеству и находчивости Димитрова удалось предотвратить нападение вооружённой конной полиции на демонстрантов, двигавшихся через Львиный мост к центру города. Известный болгарский журналист Димо Казасов, наблюдавший эту сцену, вспоминал, как Димитров рванулся, подобно вихрю, навстречу полицейским, схватил под уздцы лошадь офицера и, размахивая шляпой, как знаменем, потребовал у него пропустить демонстрантов. Тон его был столь повелителен, а вид столь решителен, что офицер приказал раздвинуть цепь.

Постоянные преследования Георгия Димитрова, его демонстративные акты неподчинения силовым структурам, готовность идти навстречу опасности создали ему репутацию бесстрашного революционного борца. Через много лет он сформулирует набор качеств, которыми должен обладать подлинный революционер: «Недостаточно обладать революционным темпераментом – нужно также уметь владеть оружием революционной теории. Недостаточно знать теорию – нужно также выработать твёрдый большевистский характер и большевистскую непримиримость. Недостаточно знать, что нужно сделать – нужно также иметь мужество выполнить необходимое. Надо быть готовым любой ценой совершить всё, что действительно служит интересам рабочего класса. Нужно уметь всецело подчинить личную жизнь интересам пролетариата»41.

В этом перечне нетрудно увидеть отражение личности нашего героя, ту сумму требований, которые он предъявлял к себе самому. Примечательно, что первым качеством он называет революционный темперамент, а уж после него – овладение революционной теорией. Да и весь этот своеобразный поведенческий код состоит преимущественно из нравственных заповедей и психологических установок. Закономерен вывод Димитрова, объясняющий неизбежность явления миру таких людей: «Человечество нуждается в испытанных революционерах». Действительно, в XX веке люди столь сурового призвания стали остро востребованными; история оставила для нас примеры великих революционеров разного происхождения, разных убеждений и судеб…

Схожая политическая ситуация сложилась на исходе войны и в «старшей союзнице» Болгарии – Германии, только масштаб там был крупнее, черты резче, противостояние сторон острее. Миллионы немцев требовали мира, демократии и улучшения жизненных условий; вспыхивали восстания, создавались советы рабочих и солдатских депутатов, которые брали власть в свои руки. После свержения монархии Гогенцоллернов (император Вильгельм бежал в Нидерланды) Германия стала республикой. Революционные бои в Германии завершились в январе 1919 года массовым выступлением берлинских рабочих. Волнения были жестоко подавлены, жертвы исчислялись сотнями человек. Были схвачены и зверски убиты лидеры коммунистической группы «Спартак» Карл Либкнехт и Роза Люксембург. Первую скрипку в стане усмирителей народных протестов и здесь играли социал-демократические министры и социал-демократический канцлер Эберт. И здесь окрасилась большой кровью история старейшей и крупнейшей партии II Интернационала…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17