Поль Крюи.

Охотники за микробами



скачать книгу бесплатно

Он взял из бутылки одну каплю и поместил под микроскоп. Есть! Все поле зрения кишело миллионами вибрирующих и танцующих крошечных палочек.

«Они размножились… Они живые!» – прошептал он про себя и вдруг громко закричал: «Да, да, я сейчас приду!»

Это относилось к мадам Пастер, которая звала его наверх обедать, чтобы он хоть немного отдохнул. Но пришел он только через несколько часов.

Десять дней подряд он повторял один и тот же опыт, капая одну капельку из колбы, кишащей палочками, в свежую прозрачную колбу дрожжевого бульона, не содержавшую ни одной палочки, и каждый раз они размножались до миллиардов, снова и снова производя молочную кислоту. После этого Пастер не мог уже больше сдерживаться – он вообще не отличался терпением – и решил объявить миру о своем открытии. Прежде всего он сказал мосье Биго, что именно эти крохотные палочки портят ему брожение.

«Удалите из ваших чанов эти палочки, мосье Биго, и спирта всегда будет достаточное количество».

Он рассказал своим студентам о том, что невероятно крошечные животные превращают сахар в молочную кислоту – делают то, чего никогда не делал и не может сделать ни один человек. Он написал эту новость своему старому преподавателю, профессору Дюма, и всем своим друзьям; он прочитал доклад в лилльском научном обществе и послал научную статью в Парижскую академию наук. История умалчивает о том, удалось ли мосье Биго изъять из своих чанов эти крохотные палочки, которые для него были подобны сорным травам, заглушающим садовые растения. Для Пастера все это стало несущественным. Для него представлял значение только один факт: существуют живые существа ничтожных размеров, которые и есть истинная причина брожения.

Он работал один, у него не было никаких помощников, даже мальчика для мытья лабораторной посуды. Но как же, вы спросите, он умудрялся находить время и силы для всех своих многообразных и утомительных занятий? Отчасти потому что был достаточно энергичным человеком, а кроме того, ему во многом помогала мадам Пастер, которая, по выражению Ру, «любила его несмотря на полное непонимание его работы». В те вечера, когда ей не приходилось сидеть одиноко в тоскливом ожидании, когда она заканчивала наконец укладывать детей столь рассеянного и невнимательного отца, эта благородная женщина чинно сидела в кресле с прямой спинкой за маленьким столом и писала под его диктовку научные статьи. А когда он возился внизу со своими колбами и пробирками, переписывала четким красивым почерком ужасные каракули из его записной книжки. В Пастере заключалась вся ее жизнь, а поскольку Пастер был погружен в свою работу, ее жизнь все больше и больше растворялась в его работе.

3

И вдруг однажды – они уже вполне неплохо устроились в Лилле – он пришел к ней и сказал: «Мы уезжаем в Париж. Меня только что назначили администратором и директором научных исследований при педагогическом училище. Мне очень повезло».

По приезде в Париж Пастер обнаружил, что работать ему совершенно негде.

Здесь имелось несколько небольших грязных лабораторий для студентов, но ни одной для профессоров, и, что хуже всего, министр просвещения заявил ему, что в бюджете нет ни одного лишнего су для всех этих колб, термостатов и микроскопов, без которых он не мог жить. Пастер исходил все углы и закоулки старого, грязного здания и в конце концов по лестнице-времянке забрался на крошечную мансарду под самой крышей, где веселились крысы. Он выгнал крыс и назвал это логово своей лабораторией. Он достал откуда-то денег – тайна их происхождения и ныне остается нераскрытой – и закупил микроскопы, пробирки и колбы. Люди должны узнать, какую важную роль в их жизни играют ферменты. И люди скоро узнали!

Опыты с палочкой молочнокислого брожения убедили его каким-то непонятным образом, что все другие крохотные животные точно так же производят какую-то громадную и полезную, а может быть, и опасную для мира работу. «У меня нет никаких сомнений в том, что именно дрожжи, обнаруженные мною в «здоровых» свекольных чанах, превращают сахар в спирт; что такие же дрожжи превращают ячмень в пиво и что опять-таки именно дрожжи вызывают брожение винограда и превращают его в вино. Последнее я еще не доказал, но твердо в этом уверен». Он энергично протер запотевшие очки и бодро полез на свой чердак. Опыты скажут сами за себя; он должен заняться опытами; он должен доказать самому себе, что прав, и, самое главное, доказать, что прав, всему миру. Однако ученый мир был против него.

Знаменитый немец Либих, король химиков, римский папа химии, был не согласен с его идеей.

«Либих утверждает, что дрожжи не имеют никакого отношения к превращению сахара в спирт, а все дело заключается в белке, который, расщепляясь, завлекает в этот процесс и сахар, превращая его в спирт». Ну и пусть! Надо подловить его на этом.

В голове Пастера сразу созрел остроумный план, как одержать победу над Либихом. Нужно сделать один маленький простой опыт, который убедит Либиха и всех прочих недохимиков, презирающих ту важную работу, что совершают драгоценные микроскопические существа:

«Надо как-то извернуться и вырастить дрожжи в бульоне, совершенно не содержащем белок. Если в таком бульоне дрожжи будут расти и превращать сахар в спирт, то с Либихом и его теориями будет покончено».

Он воспылал от возбуждения. Из области чистой науки вопрос перешел уже на личные отношения. Но одно дело иметь в голове блестящую идею, а другое – придумать для дрожжей безбелковый бульон; у этих чертовых дрожжей оказался необыкновенно прихотливый вкус. Несколько недель он мрачно возился на чердаке и был сердит и сварлив. Наконец в одно прекрасное утро удачная неосторожность натолкнула его на правильный путь.

Как-то он случайно уронил немного аммониевой соли в белковый бульон, в котором выращивал дрожжи для своих опытов.

«Что за фокус? – удивился он. – Аммониевая соль исчезает, а дрожжи дают отростки и размножаются. Что бы это значило? – Он стал соображать. – Ага! Дрожжи усваивают аммониевую соль – они будут расти у меня без белка!»

Он плотно закрыл дверь чердака; во время работы он всегда старался быть один, тогда как при объявлении результатов этой работы любил видеть перед собой полную и шумную аудиторию. Он взял чистую колбу, налил в нее дистиллированную воду и насыпал точно взвешенное количество чистого сахара; затем добавил в колбу аммониевой соли – это был виннокислый аммоний. Достав из шкафа бутылку с молодыми, распускающимися дрожжами, выудил из нее маленький желтоватый комочек и бросил его в свой новый безбелковый раствор. Затем он поставил колбу в термостат. Будут ли дрожжи расти?

Всю ночь он ворочался с боку на бок. Шепотом он поделился своими страхами и надеждами с мадам Пастер, она ничего не могла посоветовать, но ободрила его. Она прекрасно понимала его беспокойство, не понимая сути опытов. Она была его самой лучшей помощницей.

Рано утром он вернулся на чердак, позабыв о завтраке и не помня, как взобрался по лестнице, – возможно, прямо с постели кинулся к своему облезлому пыльному термостату, в котором стояла судьбоносная колба. Открыл ее, взял крошечную мутную капельку, зажал ее между двумя стеклышками, поместил под микроскоп – и увидел, что поле битвы осталось за ним.

«Вот они, молодые, чудесно распускающиеся дрожжи! – воскликнул он. – Их здесь сотни тысяч…»

Ему захотелось сейчас же бежать, чтобы с кем-нибудь поделиться, но он сдержался: нужно было еще кое-что сделать; он перелил часть бульона из своей судьбоносной колбы в реторту, чтобы выяснить, производят ли эти молодые, распускающиеся дрожжи спирт.

«Либих неправ, никакого белка не нужно; это именно сами дрожжи – рост дрожжей вызывает брожение сахара».

И он понаблюдал, как капельки слез спирта образуются в горлышке реторты. Ближайшие несколько недель он потратил на многократное повторение этого опыта, чтобы убедиться, что дрожжи продолжают жить и не теряют своей способности производить спирт. Он засеивал дрожжи от одной колбы в другую, по цепочке, в тот же самый раствор соли аммиака и сахара в воде, и всякий раз дрожжи распускались и закрывали пеной поверхность раствора. И всякий раз они производили спирт! Эти контрольные опыты были довольно нудной работой. В них не было того острого возбуждения, того бессонного ожидания, когда страстно надеешься на успех и в то же время мучительно боишься, что опыт не удастся.

Его открытие сейчас воспринимается как обыденный факт, но Пастер им очень гордился, он заботился о своих дрожжах, как нежный отец, кормил их и любил и восторгался их удивительной работой по превращению огромных количеств сахара в спирт. Он портил свое здоровье, наблюдая за ними, и нарушал священные обычаи всех добропорядочных французов среднего класса. Он описывал, как сел за микроскоп в семь вечера – а это во Франции час обеда! – сел, чтобы понаблюдать за своими дрожжами. «И с того момента, – писал он, – я сидел, не отводя глаза от линзы микроскопа». Лишь в половине десятого он успокоился, с удовлетворением увидев, что они распустились. Он проделал безумные обширные тесты, продлившиеся с июня по сентябрь, чтобы узнать, как долго дрожжи способны продолжать свою работу превращения сахара в спирт, и, завершив их, воскликнул: «Дайте дрожжам достаточно сахара – и они не будут прекращать свою работу в течение трех месяцев или даже больше!»

В то время он из замкнутого ученого превратился в шоумена, демонстратора неожиданностей, в фокусника, показывающего шокирующее представление, в миссионера, проповедующего новое слово о микробах. Весь мир должен узнать ошеломительную новость, что миллионы галлонов вина во Франции и бездонный океан пива в Германии производятся вовсе не людьми, а неустанно трудящейся колоссальной армией крошечных живых существ, каждое из которых в десять миллиардов раз меньше самого малого ребенка.

Он писал статьи, произносил речи, нагло сыпал неопровержимые доказательства на голову великого Либиха, и вскоре целая буря поднялась в маленькой республике знания на левом берегу Сены, в Париже. Его прежние преподаватели сияли гордостью за него; Академия наук, отказавшаяся раньше принять его в свои члены, наградила его премией по физиологии, и блистательный Клод Бернар, про которого французы говорили «он и есть физиология», в пышных выражениях высказал ему свою похвалу. На следующий день вечером, когда Пастер выступал с публичным докладом, старик Дюма, который своими лекциями вызывал у него слезы, когда он мальчишкой приехал в Париж, – сам старик Дюма бросил ему букет цветов. Любого другого человека такой поступок смутил бы, заставил густо покраснеть и высказать робкий протест, но Пастер ничуть не покраснел, – он нашел, что Дюма поступил вполне правильно. Он с гордостью написал отцу:

«Мосье Дюма, похвалив великое достижение, которое я сделал своим доказательством… прибавил: «Академия наградила вас несколько дней тому назад за ваши исследования; вас приветствуют в этой аудитории как одного из самых выдающихся профессоров нашего времени». Все выделенное мною было сказано мосье Дюма именно в этих выражениях и сопровождалось шумными аплодисментами».

Вполне естественно, что среди этого ликования раздавалось и недовольное шипение. Противники начали подниматься со всех сторон. Пастер обретал врагов не только потому, что, делая свои открытия, оттоптал хвосты старых теорий и верований. Нет, сама окружающая его атмосфера и манера его поведения вызывали враждебное к нему отношение. Между строк всех его писем и речей читалось: «Я не вполне уверен, что это так, но если вы не идиоты, то должны мне поверить». Он любил словесные перепалки и всегда дерзко рвался поспорить с кем-нибудь о чем-нибудь. Он с негодованием набрасывался на невинные замечания по поводу его грамматики или пунктуации. Посмотрите на его портрет, сделанный в это время – в 1860 году, прочитайте его статьи, и вы увидите готовность вести борьбу за признание собственной безграничной правоты в каждой волосинке его бровей и даже в технических терминах и химических формулах его известных научных статей.

Многим не нравилась эта его презрительная дерзость – но у некоторых неплохих ученых были более серьезные поводы для несогласия с ним, – проводимые им опыты были блестящими, они были потрясающими, но его опыты не могли считаться доказательствами. Они оставляли лазейки. Время от времени бывало, что когда он с уверенностью предполагал, что используемые им серые пятнышки – это фермент, создающий молочную кислоту, то с ужасом обнаруживал противный запах прогорклого масла из своих колб. В этих колбах не оказывалось никаких крохотных палочек и – увы – никакой молочной кислоты, которую он намеревался получить. Эти случайные сбои, отсутствие полной предсказуемости результатов обеспечили боеприпасами его врагов и доставили самому Пастеру немало бессонных ночей. Но это длилось недолго! Затем сказалась другая его странная особенность. Поскольку эти «происшествия» не имели для него особого значения, он и не пытался разобраться в причинах этого неправильного брожения; он был хитрым человеком – вместо того чтобы пытаться пробить головой стену этой проблемы, он просто обошел ее и повернул к своей большей известности и выгоде.

Откуда же иногда возникал этот раздражающий прогорклый запах масла и почему не было молочной кислоты? Однажды утром в одной из колб, в которых шло брожение, он заметил другой вид крошечных животных, плавающих среди редких танцующих палочек, которым следовало бы быть там в огромных количествах.

«Что это за животные? Они ведь явно не просто палочки – поскольку не только дрожат и вибрируют, а фактически плавают вокруг подобно рыбе; это, несомненно, небольшие животные».

Он неприязненно наблюдал за ними – у него было ощущение, что им не следовало здесь быть. Они образовывали процессии, сцепившись вместе как баржи на реке Сена – цепочка неуклюжих барж, ползущая куда-то. Кроме того, были одинокие микробы, начинавшие время от времени величественно описывать круги; иногда они делали пируэты и застывали – а в следующий момент один из концов палочки начинал вибрировать. Это было очень забавно – смотреть, как скачут и резвятся эти новые животные. Но им не следовало здесь быть! Он испробовал сотню способов избавиться от них, по большей части таких, которые сейчас покажутся наивными, но всякий раз, когда он думал, что смог не допустить их в свои колбы, они снова появлялись там. Наконец однажды он сообразил, что всякий раз, когда в его колбе с бульоном роились эти новые животные, от этой же самой колбы исходил сильный неприятный запах прогорклого масла.

Таким образом он установил, что этот новый вид животного – другая разновидность фермента: фермент, делающий из сахара кислоту прогорклого масла; но он не мог обосновать это, потому что не мог убедиться с уверенностью, что в его колбе присутствует один и только один вид микробов. Когда он бывал немного смущен и не уверен в чем-то, то старался обратить свои проблемы к собственной выгоде. Однажды он всматривался в микробов прогорклого масла, роящихся под линзой его микроскопа. «Ага, кое-что новое. Вот здесь, в середине капли, они живы, носятся как угорелые во все стороны. – Он мягко и плавно переместил образец так, чтобы край капли оказался в фокусе его линзы. – Но здесь, на краю, они не двигаются, а лежат, как безжизненные чуть изогнутые палки». И так было в каждом образце, на который он смотрел. «Воздух убивает их!» – воскликнул он, не сомневаясь, что сделал большое открытие. Спустя некоторое время он с гордостью сообщил Академии, что не только обнаружил новый фермент, крошечное животное, особенностью которого было создание из сахара кислоты несвежего масла, но помимо того обнаружил, что эти животные способны радоваться жизни, бегать и делать свою работу без какого-либо воздуха. Более того, воздух убивал их!

«Да ведь это, – воскликнул он, – первый пример животного, способного жить без воздуха!»

Увы, это был уже третий пример. За двести лет до того старый Левенгук обнаружил то же самое. Через сто лет после него Спалланцани с изумлением обнаружил, что микроскопические животные могли жить без дыхания.

Вполне вероятно, что Пастер не знал об этих открытиях древних первопроходцев – нисколько не сомневаюсь, что он не пытался украсть их достижения – но поскольку он уже высоко поднялся в своем стремлении к славе, то всё меньше и меньше ценил то, что было сделано до него и что делалось вдали от него. Он сам заново открыл тот любопытный факт, что именно микробы заставляют мясо портиться, и потому не мог признать авторства открытия за тем, кто сделал это первым, – за Шванном!

Но этот странный отказ признавать авторство открытия, на которое потрачены силы, за другими не должен значиться его крупной виной в Книге апостола Петра, потому что вы можете оценить его прекрасное воображение, поэтику его мыслей, его первые попытки показать, что микробы – реальные убийцы человеческого рода. Он фантазирует в своей статье об этом открытии, что так же, как бывает протухшее мясо, должна быть и болезнь протухания. Он сообщает, как много претерпел в этой работе с разложившимся мясом; рассказывает о неприятных запахах – как же он ненавидел неприятные запахи! – которые наполняли его небольшую лабораторию во время этих исследований. «Мои исследования процессов брожения привели меня естественным образом к этим исследованиям, которыми я не стал слишком уж увлекаться, задумываясь об их опасности и об отвращении, которое они вселяют в меня», – писал он и затем сообщал Академии о той трудной работе, которая ожидает его. Он объяснил, почему не собирается уклоняться от нее, приведя изящную цитату из великого Лавуазье: «Общественная потребность и интересы человечества облагораживают самую отвратительную работу и вынуждают просвещенных мужей проявлять рвение, которое необходимо, чтобы преодолеть препятствия».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8