Пол Бейти.

Продажная тварь



скачать книгу бесплатно

Для Альтеи Амрик Вазоу


© Чулкова С., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательствво «Э», 2018

* * *

Пролог

Вы не поверите чернокожему, но я никогда в жизни ничего не крал. Не уклонялся от налогов, не мухлевал в карты. Не пытался без билета попасть в кинотеатр, а в аптеке всегда возвращал лишнюю сдачу кассиршам, лишенным меркантильности, это при их-то низких зарплатах. Я не грабил чужие дома, не врывался с пистолетом в винный магазин, чтобы выгрести кассу. Не отталкивал других, чтобы попасть в автобус или вагон метро, не занимал места для пожилых и инвалидов. Не вытаскивал из штанов свой огромный член и не мастурбировал с искаженным лицом. Но вот он я, в Верховном суде Соединенных Штатов, в этом огромном здании с бесконечными гулкими залами. Мою машину незаконно отогнали и припарковали, представьте себе, на бульваре Конституции. Мои руки заведены за спину и скованы наручниками, а мое право хранить молчание уже давно нарушено и похерено. Я сижу на стуле с мягкой обивкой, который, как и все остальное в этой стране, не так уж и удобен, как может показаться на первый взгляд.

Я оказался в этом городе после того, как получил официальное письмо с большим красным штампом «ВАЖНО!» большими буквами, как на лотерейных билетах. И как приехал – кручусь ужом на сковородке.

«Уважаемый сэр, – гласило письмо. – Поздравляем, возможно, именно вы станете победителем! Из сотен апелляционных дел именно ваше было отобрано к слушанию в Верховном суде Соединенных Штатов Америки. Вам оказана высокая честь! Настоятельно рекомендуем прибыть не позднее чем за два часа до заседания, которое состоится в 10 утра 19 марта … года от Рождества Христова». Далее следовали подробности, как добраться до места из аэропорта, с указанием остановки метро и маршрута по автомагистрали I-95. Прилагались купоны на разные культурные мероприятия, на посещение ресторанов, проживание в мини-гостинице и прочее. Подпись отсутствовала. Письмо заканчивалось словами:


«Искренне ваш,

Народ Соединенных Штатов Америки».

Вашингтон, Ди Си, с его широкими улицами, помпезными площадями, мраморными статуями, дорическими колоннами и куполообразными крышами напоминает Древний Рим (если бы в Риме имелись свои черные бездомные, собаки, натасканные на бомбы, туристические автобусы и цветущие вишни). Вчера днем, слово эфиоп в сандалиях на босу ногу, прибывший из дремучих джунглей Лос-Анджелеса, я отважился выйти из отеля и присоединился к хаджу деревенщины в синих джинсах, медленно и патриотично обозревающей исторические достопримечательности нашей империи. Я таращился на Мемориал Линкольна и диву давался. Интересно, если бы Честный Эйб вдруг ожил, приподняв свое шестиметровое костлявое тело из каменного кресла, что бы он сказал? Или сделал? Станцевал бы брейк-данс? Сыграл бы в орлянку на обочине? Или попросил бы сегодняшнюю газету и понял, что его Союз превратился в сборище плутократов, а люди, которых он освободил от рабства, подсели на R’n’B, рэп и хищническое кредитование? Наверное, решил бы, что его навыки больше подходят для баскетбольной площадки, а не для Белого Дома.

Ловил бы крученые подачи, совершал трехочковые броски, держал стойку и матерился бы при неудачной подаче. Лучше, если бы много лет назад Великий эмансипатор притормозил со своей деятельностью.

Неудивительно, что Пентагон без конца воюет, заняться больше нечем. Они даже запрещают туристам тут фотографироваться. Поэтому когда династия ветеранов военно-морского флота в четвертом поколении в парадных формах потихоньку всучила мне «мыльницу», я был рад послужить родине – поснимал, как они встают по стойке «смирно», салютуют и делают «знаки мира» двумя пальцами. На Эспланаде я наблюдал одиночный «поход на Вашингтон». Белый парнишка лежал на лужайке, устроив инсталляцию. Казалось, что заостренный кверху памятник Вашингтону в отдалении торчит прямо из его расстегнутой ширинки как огромный белый член. Прохожие снимали парня на телефоны, а тот перешучивался со всеми, поглаживая получившийся фотоприапизм.

В зоопарке я задержался у клетки с приматами: белая посетительница сказала, что двухсоткилограммовый доминантный самец гориллы, который сидел на поваленном дереве, ревностно приглядывая за своим потомством, «похож на президента». Когда ее спутник, постукивая пальцем, указал на табличку «президентского» зверя с именем «Барака», девица громко расхохоталась, а потом испуганно умолкла, увидев рядом с собой меня – второго такого же двухсоткилограммового доминантного самца, сосущего огромный леденец «Чикита банана». Девушка безутешно заплакала и стала извиняться передо мной (наверное, за то, что я вообще родился), а потом вдруг ляпнула: «Среди моих лучших друзей есть и обезьяны». Тут уж настала моя очередь смеяться. Я сразу понял, что она из Вашингтона. Весь этот город – сплошная оговорка по Фрейду, бетонный стояк от всех американских деяний и злодеяний. Рабство? Ну конечно, я забыл: Предопределение Судьбы[1]1
  Предопределение Судьбы (англ. Manifest Destiny) – крылатое выражение, которое используется для оправдания американского экспансионизма.


[Закрыть]
? Мещанские сериалы вроде «Лаверны и Ширли»? Невмешательство в действия Германии, которая пыталась уничтожить в Европе всех евреев? А вот мои лучшие друзья – Музей африканского искусства, Музей Холокоста, Музей американских индейцев, Национальный музей женского искусства. Я вам даже больше скажу: дочь моей сестры вышла замуж за орангутанга.

Нужно потратить всего один день на прогулку – Джорджтаун и Чайнатаун, Белый Дом, Феникс-хаус, Блэр-хаус и местный наркопритон, – и в голове все сразу встает на свои места. Что в Древнем Риме, что в современной Америке – везде ты либо гражданин, либо раб. Либо лев, либо еврей. Либо виновен, либо невинен. Тебе либо удобно, либо неудобно. И здесь, в Верховном суде Соединенных Штатов Америки, у меня, скованного чертовыми наручниками и скользящего по кожаной обивке стула, есть единственный способ не соскользнуть жопой на этот проклятый пол: я откидываюсь на спинку кресла с видом не то чтобы беззаботным, но безусловно выражающим презрение к правосудию. Звеня ключами, словно колокольцами над дугой, в зал ровным строем входят парами коротко стриженные судебные приставы, похожие на тяжеловозов-клайдсдейлей, связанных воедино любовью к Господу и отечеству. Главный пристав, тетка с фигурой бутылки «Бадвайзера», с перекинутыми через грудь наградами, хлопает ладонью по спинке моего сиденья, требуя, чтобы я сел прямо. Из свойственного мне гражданского протеста я демонстративно въеживаюсь в кресло еще сильнее, уперев ноги в пол, и мое ненасильственное сопротивление заканчивается тем, что я соскальзываю прямо на зад. Пристав хватает меня одной рукой (гладкой, без единого волоска) и, едва не проколов мне глаз ключом от наручников, поднимает обратно вместе со стулом и двигает к полированному, из красного дерева, столу цвета лимонного фрэша настолько близко, что я начинаю видеть собственное отражение. Я прежде не носил костюмы, и мужик, который мне его продал, сказал: «Тебе понравится, как ты в нем будешь выглядеть. Гарантирую». Но рожа, которая смотрела на меня из отражения на столе, была как у любого афроамериканца в деловом костюме – хоть с афрокосами, хоть с дредами или лысого, – чье имя вы не знаете и чье лицо вы не узнаете; проще говоря, это была рожа преступника.

«Когда хорошо выглядишь, то и чувствуешь себя уверенно», – пообещал продавец. Гарантировал. Как вернусь домой, потребую обратно свои сто двадцать девять долларов, потому что мне ни черта не нравится, как я выгляжу и как я себя чувствую. А чувствую я себя под стать костюму – дешево, весь чешусь и вот-вот расползусь по швам.

Как правило, копы ждут благодарностей. За то, что показали тебе дорогу к почте или избили до посинения в патрульной машине, или, как в моем случае, за то, что сняли с тебя наручники, вернули травку и курительные штуки, присовокупив традиционное для Верховного суда гусиное перо. Но на лице этой приставши написано сочувствие – я заметил это еще утром, когда вместе со своей кодлой она встречала меня на сорок четвертой ступеньке под фронтоном, на котором начертано «Правосудие для всех». Они стояли плечом к плечу, щурясь на утреннем солнышке, в куртках, припорошенных вишневыми лепестками, блокируя мне вход в здание. И я, и они понимали, что это такая шарада, бессмысленная демонстрация власти. Не шутил только служебный кокер-спаниель. Шурша поводком-рулеткой, пес обнюхал мои ботинки, брюки, ткнулся мокрым сопливым носом в пах, а потом сел рядом, довольно постукивая хвостом по ступеньке. Но мне вменялось настолько ужасное преступление, что арестовывать меня за пронос марихуаны в государственное учреждение было все равно что судить Гитлера за праздношатание или обвинять «Бритиш Петролеум» в раскидывании мусора после того, как эта ТНК пятьдесят лет взрывала нефтеперерабатывающие заводы и осуществляла разливы и выбросы ядовитых веществ в окружающую среду. Поэтому я двумя ударами громко выбиваю трубку о стол из красного дерева, чищу ее ершиком, смахнув на пол кусочки смолы, набиваю самосадом, и, словно командир расстрельной команды, зажигающий дезертиру последнюю сигарету, приставша угодливо щелкает передо мной зажигалкой. Я отказываюсь завязывать глаза перед казнью и делаю самую славную затяжку за всю историю курения травы. Зовите сюда всех расово профилированных, лишенных права на аборт, всех сжигателей национального флага, всех, воспользовавшихся пятой поправкой: пусть они требуют пересмотра своих дел – потому что я курю в суде высшей инстанции. Приставы уставились на меня с изумлением. Ведь я – ожившая мартышка из «обезьяньего процесса», недостающее звено в эволюции афроамериканской юриспруденции. Я слышу, как спаниель в коридоре скулит и царапает лапами дверь, пока я выдуваю ядерное грибообразное облако в лица на потолочных фризах. Хаммурапи, Моисей, Соломон – запечатленные в испанском мраморе заклинания о демократии и справедливости, – Мухаммед, Наполеон, Карл Великий и какой-то полированный древнегреческий мажор в тоге. Интересно, с одинаковым ли презрением смотрели они сначала на парней из Скоттсборо[2]2
  Группа из девяти афроамериканских юношей, в 1931 году представших перед судом штата Алабама по обвинению в изнасиловании. Дело стало поворотной вехой в борьбе против расизма и за справедливый суд. Рассмотрение дела было проведено жюри, состоящим полностью из белых присяжных, и отмечено проявлениями лжесвидетельства, отменами приговоров, попытками линчевания и недобросовестностью суда.


[Закрыть]
, а потом на Альберта Гора-младшего?

Невозмутим лишь Конфуций. На нем китайский шелковый халат с широкими рукавами, сандалии кунфу. Борода и усы как у шаолиньского мастера-шифу. Я протягиваю ему трубку, предлагая затянуться. Ведь самый долгий путь начинается с одной затяжки…

– Херня о «самом долгом пути» – это Лао-Цзы, – говорит он.

– Все хуевы философы и поэты вечно талдычат одно и то же.

Этот мой трип – последний в череде ключевых дел, связанных с расовой принадлежностью. Думаю, исследователи конституции, культурологи и палеонтологи будут обсуждать, какой след я оставил в истории человечества. Будут делать радиоуглеродный анализ моей трубки, изучать, не прямой ли я потомок Дреда Скотта, черного человека-загадки, раба в свободной стране, который был настоящим мужчиной для своей жены и детей, настоящим мужчиной, судившимся со своим хозяином, но недочеловеком согласно букве Конституции, потому что в глазах суда он оказался всего лишь чьей-то собственностью – черным двуногим «без прав, которые должен бы уважать белый человек». Будут выискивать юридические обоснования, рыться в antebellum vellum[3]3
  Аntebellum vellum (лат.) – рукописные документы периода, предшествующего Гражданской войне 1789–1849 гг.


[Закрыть]
, чтобы выяснить, подтверждает или опровергает мое дело решение Верховного суда по делу Плесси против Фергюсона[4]4
  Решение Верховного суда США, законодательно оформившее расовую сегрегацию и подтвердившее ее соответствие американской конституции.


[Закрыть]
. Будут рыскать по заброшенным плантациям, гетто-кварталам, пригородным дворцам в тюдоровском стиле, разрешенным судом. Устроят погоню за призраками дискриминации: начнут выкапывать по задворкам окаменелые черно-белые игральные кости и домино, смахивая кисточкой пыль с замшелых судебных предписаний, сшитых в толстые тома, чтобы в итоге объявить меня «непредвиденным прецедентом поколения хип-хопа» в духе Лютера «Люка Скайуокера» Кэмпбэлла, того самого щербатого рэпера, который отстоял свое право выступать перед белыми и пародировать их, как он пародировал до этого нас. Будь я по другую сторону судебной скамьи, я бы вырвал из рук главного судьи Уильяма Ренквиста авторучку и написал бы свое особое мнение: «Категорически утверждаю, что никакой придурок-рэпер с коронной песней вроде “Me So Horny” не заслуживает уважения своих прав хоть со стороны белого человека или любого би-боя в замшевых “пумах”».

Дым дерет горло. «Правосудие для всех!» – ору я, в общем, в никуда. Это все следствие травки и моей хрупкой конституции. В районах вроде того, где я вырос, бедных практикой, но богатых риторикой, пацаны говорят: «Пусть лучше меня судят двенадцать, чем унесут на кладбище шестеро». Это максима, заезженная строчка из рэп-лирики, алгоритм двух зол, проповедующий веру в систему, но на самом деле означающий: «Стреляй первым, уповай на госадвоката и благодари судьбу, что ты жив-здоров». Я не очень в этом искушен, но, насколько мне известно, положительных решений апелляционного суда еще не было. И я не слышал, чтобы какой-нибудь отвязный чувак с района говорил: «Пусть уж лучше мое дело проверят девять человек, чем я окажусь на милости одного арбитражного судьи». Люди сражались и погибали, чтобы добиться «правосудия для всех», о чем так беспечно сообщается с этого здания. Но виновен ты или нет, мало кто добирается до Верховного суда. Все апелляции сводятся к слезным обращениям матерей к Богу либо перезакладыванию бабушкиного дома. Если б я верил во все эти лозунги, тогда бы я сказал, что мне уже досталась толика правосудия. Но я не верю. Когда у людей есть необходимость украсить здание или сооружение всеми этими «Arbeit macht frei», «Самый большой городок в мире» или «Самое счастливое место на земле», это признак неуверенности в себе, отмазка за то, что они отнимают наше ограниченное пространство и время. Когда-нибудь были в городе Рино, штат Невада? Самый отвратный городишко на всей земле. И если Диснейленд и впрямь был бы раем, то о нем молчали бы в тряпочку и вход туда был бы бесплатным, а не равнялся среднегодовому подушевому доходу в небольшом центральноафриканском государстве вроде Детройта.

Но я не всегда так думал. В юности мне казалось, что все проблемы Черной Америки можно решить одним махом, имея собственный девиз. Что-то емкое, например Libert?, ?galit?, fraternit?. И чтобы этот наш девиз был на каждой калитке из искусно кованного железа, на вышивках, висящих в рамочках на кухне, на торжественных флагах. Этот девиз, как лучшие примеры афроамериканского фольклора и лучшие прически, должен был быть простым и в то же время емким. Благородным и в некотором смысле уравнительным. Визитная карточка целой расы, внешне вроде бы неотделимой от остальных, но которую подспудно считают очень, очень черной. Я не знаю, откуда понабралась всего этого молодежь, но когда все твои друзья называют своих родителей по имени, мне кажется, тут что-то не так. И сегодня, когда все кругом такие дерганые из-за кризиса, неплохо было бы распавшимся негритянским семьям вновь собраться у семейного очага, умиротворенно разглядывая любовно собранные на каминной полке самодельные памятные тарелочки с добрыми пожеланиями и золотые монеты с ограниченным тиражом, купленные под впечатлением ночной телерекламы по кредитке с давно превышенным лимитом.

Есть же девизы у других этносов. Например, индейцы чикасо: «Непобежденные и непобедимые». Правда, он не подходит ни к в войне на стороне Конфедерации, ни к игровым столикам в казино. «Аллах Акбар», «Шиката га най»[5]5
  Японское крылатое выражение, означающее «покорись судьбе».


[Закрыть]
, «Никогда снова», «Выпускники Гарварда 1996 года», «Защищать и служить»[6]6
  Девиз полиции Лос-Анджелеса, распространившийся затем на многие американские города.


[Закрыть]
– все это не пустые слова и не затертые приветствия. Это коды, наполняющие энергией. Лингвистическое воплощение ци, дающее жизненную силу и связывающее нас с другими человеческими существами сходного цвета кожи, носителями общих смыслов и обуви. Как там говорят в Средиземноморье? Stecca faccia, stessa razza. Одна раса, одно лицо. У каждой расы есть свой девиз. Не верите? Знаете того темноволосого парня из отдела кадров? Он ведет себя как белый, говорит как белый, но сам-то он не совсем чтобы белый[7]7
  Арнольд Чакон, чиновник Госдепартамента США мексиканского происхождения.


[Закрыть]
. Вот спросите у него, почему мексиканские футболисты такие безбашенные и насколько безопасна мексиканская уличная еда? Давайте, толкните его плечом, хлопните его по плоскому мексиканскому затылку, и вот увидите, он обернется с «пронунсьямьенто»[8]8
  Здесь: официальное заявление (исп.).


[Закрыть]
: ?Por La Raza – todo! ?Fuera de La Raza – nada! (Своим – все! Чужим – ничего!)

Когда мне было десять, я любил зарываться вечерами под плед вместе с желтым говорящим медвежонком «Фаншайн», напичканным загадочно-пенистым чувством языка и блумианским догматизмом. То был самый грамотный из всех «заботливых мишек» и мой самый строгий критик. Нам было уютно в нашей маленькой вискозной пещере, и мишка старательно держал в своих коротких желтых лапах фонарик, пока я пытался подобрать фразу из восьми слов (длиннее нельзя), способную спасти всю черную расу. Стараясь найти применение латыни, которую нам задавали на дом, я выдумывал девизы и подсовывал их под пластиковый мишкин нос в форме сердечка. Прочитав мой первый девиз, «Черная Америка: Veni, vidi, vici – жареные птичи!», мишка зашевелил ушами и расстроенно закрыл свои пластиковые глазки. От «Semper Fi, Semper Funky – верен долгу, да никакого толку» полиэстеровая желтая шерсть на мишке встала дыбом, он поднялся во весь свой крошечный рост и гневно затопал короткими ножками, оскалив острые клыки и выпустив когти. А я судорожно пытался вспомнить, что написано в учебнике для бойскаутов про усмирение озверевших плюшевых медведей, опьяненных вином из шкафа и редакторской властью. «Если вы встретили сердитого мишку, сохраняйте спокойствие. Говорите тихим уверенным голосом, притворитесь взрослым. Пусть ваши латинские фразы будут лаконичными, грамотно оформленными и позитивно настроенными».

 
Unum corpus, una mens, una cor, unum amor.
Одно тело, один разум, одна душа, одна любовь.
 

А что, неплохо. Для номерного знака пойдет. Я уже представлял мой девиз, выгравированный курсивом по краю медали за воинскую доблесть. Нельзя сказать, чтобы мишке совсем не понравилось, но по тому, как он сморщил нос перед тем, как мы оба наконец заснули, я понял, что формулировка подразумевает стереотип, к тому же разве черные не жалуются постоянно на то, что их считают единой группой? Я не стал будить Фаншайна, чтобы сказать ему: чернокожие действительно думают одинаково. Сами они вряд ли признаются в этом, но каждый черный считает, что он лучше другого черного. Ответа от Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и Национальной городской лиги я так и не получил, так что девиз черных по-прежнему существует всего лишь в моей голове, и я с прежним нетерпением жду, что вот появится какое-нибудь движение с придуманным мной логотипом, потому что в наше время логотип решает все.

А может, нам и не нужен девиз. Ведь сколько раз мне говорили: «Знаешь, ниггер, мой девиз по жизни…»? Будь я поумней, я бы нашел применение своей латыни. Брал бы по десять долларов за слово. Или даже пятнадцать, если человек не из нашего квартала или если кто-то попросит перевести «Don’t hate the player, hate the game»[9]9
  Имеется в виду песня «Don’t Hate The Playa» американского рэпера Ice-T.


[Закрыть]
. Если и впрямь тело человеческое – храм божий, то я точно смогу заколачивать хорошие бабки. Открою лавочку где-нибудь на бульваре, и выстроится ко мне длинная очередь из татуированных клиентов, превративших себя в неконфессиональные места поклонения. За место на животах соперничают коптские кресты, аканские птицы-санкофы, ацтекские боги солнца и одинокие галактики звезд Давида. По бритым икрам и по позвоночникам сползают китайские иероглифы – синологические заклинания, посвященные умершим близким. Они думают, это значит: «Покойся с миром, бабуля Беверли», но на самом деле это читается как «Нет квитанся[10]10
  No tickee, no washee (Нет квитанции – нет стирки, искаж. англ.) – американское расистское выражение, высмеивающее особенности произношения китайцев, в XIX–XX веках часто владельцев и работников прачечных.


[Закрыть]
– нет двустороннего торгового соглашения!». Да, парень, это настоящее золотое дно. Обкуренные, они станут прибегать даже ночью. Я буду сидеть за перегородкой из оргстекла и сделаю такой металлический передаточный лоток, как в кассах на заправках. Буду толкать лоток от себя, а клиенты – тайком – совать туда свои прошения, словно тюремные малявы. Чем круче мужик, тем аккуратнее его почерк. Чем мягкосердечнее женщина, тем задиристее фразы. «Вы же меня знаете, – начнут они, – мой девиз таков…» И кидают в лоток деньги и цитаты из Шекспира, из «Лица? со шрамом»[11]11
  «Лицо со шрамом» (Scarface) – фильм 1983 года режиссера Брайана Де Пальмы с Аль Пачино в главной роли.


[Закрыть]
, библейские стихи, школьные афоризмы и шпанистые высеры. Чем бы это ни было написано – кровью ли, подводкой для глаз, на смятой салфетке из бара, на одноразовой тарелке со следами шашлычного соуса или картофельного салата, или это бережно хранимая страница, вырванная из тайного дневника времен пребывания в колонии для несовершеннолетних, – чтоб я сдох, если выдам кому-то чужую тайну, Ya estuvo[12]12
  Ya estuvo (исп.) – здесь: «Вот именно!»


[Закрыть]
(что бы это ни значило). Я буду относиться к работе серьезно. Ведь мне придется иметь дело с людьми, для которых фраза «А если я приставлю пушку к твоей башке?» не теоретическая. А когда кто-то прижимает к твоей татуировке «инь-ян» на виске холодное металлическое дуло, тебе уже не нужно читать Книгу Перемен «И-Цзин», чтобы постичь великое равновесие во Вселенной и магическую силу тату на заднице. Да и что может стать твоим девизом, кроме «Все возвращается на круги своя». Quod circumvehitur, revehitur.

Когда в делах наступит затишье, они придут ко мне, чтобы показать дело рук моих. В свете уличных фонарей на их потных накачанных торсах во всей своей орфографической красе блестят староанглийские буквы. Глупость гуляет, а деньги решают… Pecunia sermo, somnium ambulo. Дативы и аккузативы, вплетенные в яремные вены. В этом что-то есть, когда фразы, написанные на языке науки и романтики, серфингуют по гладкой толстомясости девиц с района. Клёво-хуёво… Austerus verpa. Хрупкие склонения существительных телеграфной лентой украсят их лбы, и это будет единственной для них возможностью побыть белыми, читая как белые. Подкрадывайся сзади, или окажешься в аде… Criptum vexo vel carpo vex. Такой неэссенциальный эссенциализм. Кровь за кровь… Minuo in, minuo sicco. Какое блаженство посмотреть на свой девиз в зеркальном отражении и подумать, что, если б Юлий Цезарь был черным, он так бы и сказал: любой ниггер если не параноик, то чокнутый… Ullus niger vir quisnam est non insanus ist rabidus. Действуй соответственно возрасту, а не размеру обуви… Factio vestri aevum, non vestri calceus amplitudo. А если все более и более плюралистическая Америка решит заказать новый девиз, я готов к сотрудничеству. Придумаю что-нибудь получше, чем E pluribus unum («Из многих – единое»).



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное