Питер Джеймс.

Алхимик



скачать книгу бесплатно

Всегда опущенные тяжелые пурпурные портьеры надежно скрывали окружающий мир. По обе стороны камина с его зубчатой решеткой неподвижно, как часовые, сидели две бирманские кошки. Рядом с ними день и ночь, круглый год тлели две пахучие палочки. Прямо над очагом на стене висела тяжелая вытканная пентаграмма, справа и слева от нее стояли две высокие черные свечи.

Его мать, облаченная в длинный черный пеньюар, легко опустилась на один из двух уютных диванчиков и замерла. Перед ней стоял маленький деревянный столик, за которым она и проводила свои сеансы. На нем располагались стеклянный шар, невысокая стеклянная пирамида и несколько других эзотерических предметов. С дальней стены вереница масок вуду угрожающе смотрела на монитор ее компьютера, с помощью которого она в более спокойные времена извлекала из Интернета оккультные новости, по факсу и электронной почте посылала истолкования гадания по картам Таро и давала консультации по духовному исцелению.

Закрытая дверь между двумя стенами книжных полок вела во внутреннее помещение, где она проводила свои сеансы и практиковала ритуальную магию. Коннору никогда не разрешалось входить в эту комнату; и хотя ребенком он часто стоял у двери, прижимаясь к ней ухом, но никогда не слышал из-за нее ничего иного, кроме бессмысленного речитатива.

Мать сделала глубокую затяжку и выдохнула дым в сторону потолочных панелей, украшенных резными оккультными символами.

– Коннор, я знаю, ты скажешь, что все решил, но я хочу, чтобы ты еще раз все обдумал. Я слишком много потеряла в жизни. И не хочу терять тебя.

– Ты не теряешь меня… я на другом конце телефонной линии, мы можем едва ли не каждый день посылать друг другу письма по электронной почте… да и меня ждет спокойная дорога.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – бросила она, и ее тон обрел резкость.

Он ничего не ответил.

– Ты просто не знаешь, во что ты ввязываешься. Может, я слишком многому научила тебя, внушила тебе ложную уверенность. Поверь мне, я сама видела это и знаю, что они могут сделать. Подумай еще раз, пока у тебя есть такая возможность.

– Мам, я решил.

– Ты не должен ехать. Есть и другие компании… прямо здесь…

– Мама! Мы это уже обсуждали тысячу раз. Я должен это сделать.

– Ты упрям, как твой отец.

– Я его сын, – спокойно ответил он.

3

Лондон. Октябрь 1993 года

«Вот что вы должны понять – за последние сто пятьдесят лет фармацевтическая промышленность перешла от продажи змеиного жира к контролю над будущим человеческой расы. Проблема в том, что его осуществляют те же продавцы змеиного жира».

«О Иисусе», – подумала Монтана Баннерман, глядя на монитор телевизора у себя над головой.

«Вороватые бесцеремонные подонки – и их целая куча!» Ее отец грохнул по кофейному столику, и женщина-интервьюер, сидящая рядом с ним, слегка растерялась.

Доктор Баннерман был выдающейся личностью во всех смыслах слова: физически он был крепко сбит, высок и силен, а в науке славился как непревзойденный гений.

Но с его лысым черепом, окруженным густой гривой седеющих волос, в неизменных джинсах, в тяжелых шнурованных ботинках и клетчатой рубашке дровосека он напоминал скорее состарившуюся рок-звезду, чем специалиста по молекулярной биологии.

Монти пыталась отговорить отца от выпивки перед выходом в эфир, но, пользуясь гостеприимством «Скай ньюс», он позволил себе две основательные порции виски и сейчас был порядком на взводе. Растафарианский[3]3
  Растафарианское движение – первоначально движение за освобождение чернокожих, позднее – всех униженных и угнетенных.


[Закрыть]
лидер афро-карибской группы рэперов, который должен был появиться на экране следующим, восторженно кивал:

«Он прав! Этот парень прав! Ух ты, до чего он прав!»

Монти, стиснув зубы, выдавила вежливую улыбку. Ее отец явно не стремился вызвать к себе любовь фармацевтического сообщества, к которому принадлежал через посредство своего фонда. Или, точнее, к которому они оба принадлежали.

«Вы не думаете, доктор Баннерман, что фармацевтическая индустрия значительно облегчила человеческую жизнь? Она устранила бесчисленные причины болей, искоренила или взяла под контроль массу ранее неизлечимых болезней. Что вы можете возразить против этого?»

«Все это – побочные продукты. Фармацевтическая промышленность заинтересована только в одной-единственной вещи: в прибыли. Если по пути удается еще и помочь людям, что ж, прекрасно, быть по сему».

«И вы искренне в это верите?» – спросила интервьюерша.

«Именно это, слово в слово, я и сказал главному начальнику одной из наших крупнейших фармацевтических компаний, еще когда был начинающим исследователем. Все эти призывы делать добро – сущее жульничество. Возьмем хотя бы Нобелевскую премию. Альфред Нобель сделал свое состояние на изобретении динамита. После чего была учреждена ежегодная премия за мир. Вы знаете что-нибудь более циничное?»

«Если именно таков ваш образ мыслей, почему же вы приняли Нобелевскую премию за достижения в области химии?»

«Порой мне думается, что лучше бы я ее не получал, – пожал плечами Баннерман. – Занимаясь этим направлением, я боялся, что нам придется стать шлюхами, продаваться любому, кто готов профинансировать наличными еще три года работы. – Он улыбнулся, и сквозь грозовые облака речи ученого блеснуло неподдельное тепло его личности. – Нобелевская премия оказалась хорошим козырем».

«Покажи книгу, папа! – думала Монти, глядя на толстый фолиант, который лежал на столе, и камера смотрела на него под углом. – Ты здесь именно для этого – превозносить книгу, а не поносить фармацевтический истеблишмент!»

Журналистка сменила положение и наклонилась к нему. «Ей примерно столько же лет, сколько мне, – подумала Монти, – хорошо за двадцать – симпатичная брюнетка в деловом костюмчике, с узлом волос на затылке». Тоном она подчеркнула, что сменила тему разговора.

«Вы первый молекулярный биолог, который раскрыл тайну человеческих генов, понял, как их включать и выключать. Научный мир оценил это открытие как один из самых важных прорывов всех времен. До сих пор ученые могли идентифицировать отдельные гены, определять, какие из них имеют отношение к тем или иным заболеваниям или старению, но не знали, как ими управлять. Например, ни одна из попыток с помощью генной терапии облегчить страдания тех, кто мучился фиброзами мочевого пузыря, не увенчалась успехом. На вашем месте большинство ученых постарались бы хранить свою работу в секрете, а вы, вместо того чтобы патентовать свои открытия, опубликовали их для всех желающих в новой книге «Генетическая бомба – холокост двадцать первого века».

Камера переместилась на обложку. «Хорошая девочка!» – подумала Монти.

«Почему вы так поступили, доктор Баннерман?»

Он ответил своим глубоким и звучным голосом с легким трансатлантическим акцентом:

«Потому что ни у кого нет права патентовать человеческую жизнь, беря патент на гены. В конечном счете гены дадут ученым полный контроль над жизнью, но кто будет контролировать ученых? – Он снова грохнул своим огромным кулаком по столику. – Не правительства – они будут куплены, все идет к тому, что контроль будет осуществлять фармацевтическая индустрия. Индустрия настолько закрытая, что вас туда даже на порог не пустят. Потому ли, что она опасается, не украдете ли вы ее секреты? Нет! Она боится, что вы можете выяснить, сколько денег она делает и сколько раздает как бакшиш. Вы знаете, что в 1988 году восемнадцать ведущих фармацевтических компаний США заплатили врачам в виде взяток сто шестьдесят пять миллионов долларов?»

Ведущая вздрогнула:

«И у вас есть тому доказательства?»

«Эти цифры опубликованы правительством США!» – с триумфом сообщил Баннерман.

Раздались нестройные крики восторга со стороны банды рэперов, которые приклеились к монитору. Монти тихо простонала. Но журналистка отказалась вцепиться в броскую тему и мгновенно сменила тему беседы. Монти издала вздох облегчения.

«Могу представить, доктор Баннерман, что в данный момент фармацевтические компании со всего мира толпятся у вашего порога, чтобы предложить вам финансирование».

«Они могут разворачиваться и прямиком валить к себе домой, эти подонки! Они тридцать лет не обращали на меня внимания, и вдруг я стал для них всех лучшим другом. Семьдесят процентов наших генов такие же, как у плесени, – но я думаю, что в фармацевтической промышленности этот процент еще выше».

Монти закрыла глаза и снова застонала. «Книга, займись книгой, папа, – нам нужны деньги!»

Конечно, отец имел право поднимать эту острую тему, он имел право резко относиться к промышленности – да и к ряду правительств, которые держали ученых на таком скудном пайке, что вынуждали их эмигрировать или проводить бо?льшую часть жизни в усилиях добыть средства для существования, вместо того чтобы заниматься своим настоящим делом. Но Дик Баннерман был далеко не самым легким человеком, с которым можно спокойно работать или вообще иметь дело. Он считался одним из подлинных enfant terrible[4]4
  Несносный ребенок (фр.).


[Закрыть]
от науки. Свою гениальность он никогда не использовал в качестве источника личного обогащения. И теперь, на пороге шестидесяти лет, он ничего не нажил и был по-прежнему несговорчив.


– Ну, как я справился? – Таков всегда был первый вопрос, который он задавал Монти после очередного интервью или выступления. В его карих глазах внезапно появлялось детское выражение, словно он догадывался о своей ошибке, но не хотел признавать ее.

Она осторожно вывела из отсека свой «эм-джи» и, развернувшись, медленно поехала к выходу из подземного гаража.

– А как ты сам думаешь? – улыбнулась она в ответ.

– Четыре из десяти баллов?

– Может, пять.

– Ты бываешь великодушна.

Она уплатила два с половиной фунта дежурному у барьера и выехала в сгущающуюся темноту часа пик Южного Лондона.

– Эта интервьюерша была сущим ребенком, – словно в свою защиту сказал Дик Баннерман.

– По крайней мере, она прочитала книгу, не в пример многим остальным.

– Верно, – рассеянно сказал он. – Совершенно верно.

Монти уловила, что отец погружается в глубокие размышления.

– Я думаю, что ты должен ответить на звонок сэра Нейла Рорке, – сказала она, продолжая дискуссию, которая началась еще перед интервью.

– Думаешь, он все еще хочет говорить со мной? – кисло спросил отец.

– Если он не смотрел «Скай ньюс».

Сэр Нейл Рорке был председателем фонда «Бендикс Шер», третьей крупнейшей фармацевтической компании в Британии, которая высоко ценилась и как игрок на мировом рынке. Кроме основного бизнеса производства лекарств по рецептам и продажи патентованных средств, компания располагала крупным отделом детского питания, сетью гинекологических клиник по всему миру и рядом престижных частных больниц. «Бендикс Шер» был одним из первых фармацевтических монстров, вложивших огромные средства в генетические изыскания, и единственным в стране крупнейшим инвестором фондов для исследований в области генетики.

В течение последних тридцати лет Дик Баннерман отказывался обращаться к фармацевтической индустрии за фондами, потому что был ярым противником самой концепции патентования. Знанием необходимо делиться, считал он, и этому принципу был непреклонно верен в своей Лаборатории генетических исследований Баннермана, расположенной в кампусе Беркширского университета. Его фонд пополнялся частично из средств университета, частично – и очень неравномерно – правительством и еще более нерегулярно горсточкой благотворительных организаций, главным образом тех, которые поддерживали исследования генетически обусловленных заболеваний, особенно таких, как Имперский фонд онкологических исследований, Доверенный фонд исследований фиброзного цистита и Фонд Паркинсона.

Но постоянные расходы, которых требовало развитие отрасли, в сочетании с растущим желанием финансистов получить не только научные результаты, но и ощутимую прибыль от вложенных средств, необходимость руководить лабораторией со штатом в двадцать человек – все это требовало серьезных усилий. И когда Монти думала о том прорыве, который, несмотря на все препятствия, совершил ее отец, она представляла себе, чего бы он мог достичь при хорошем финансировании. Ответом на это мог стать сэр Нейл Рорке.

– Я никогда не слышал ничего хорошего о «Бендикс Шер», – сказал Дик Баннерман.

– А что плохого ты о нем слышал?

Он зажал зубочистку в углу рта и стал жевать ее.

– Ничего конкретного. Они просто одержимы секретностью.

– Как и вся фармацевтическая индустрия.

– Рорке не стал бы предлагать никаких средств, если бы не надеялся получить фунт моей плоти.

– Патент не так ужасен, папа, – да они и не вечны. Семнадцать лет в Великобритании – это недолго.

Он искоса посмотрел на нее:

– Через семнадцать лет меня уже не будет.

– Надеюсь, что это не так.

– Что ж… ты будешь возить меня в кресле с колесиками, а я буду пускать слюни.

– И по-прежнему рыскать вокруг в поисках средств.

Это замечание заставило его замолчать, и она поняла, что стрела попала в цель.

Он устал от этой бесконечной борьбы за деньги и понимал, что время утекает сквозь пальцы. Они получили письмо из Беркширского университета, в котором сообщалось, что, к сожалению, в следующие три года они будут получать только половинное финансирование; кроме того, последние открытия доктора Баннермана в генетике повлекут за собой некоторые трудности в поисках финансирования из коммерческого сектора. Правительство допустило аналогичные намеки. И пусть сейчас он пользуется популярностью, недалек тот день, когда ему придется с протянутой рукой обивать пороги гигантов фармацевтической промышленности. А для этого лучшего времени, чем сегодня, пожалуй, не будет.

– Ты ничего не потеряешь от встречи с сэром Нейлом, – сказала Монти. – Не понравятся тебе его слова… тогда другое дело.

– Ага, о’кей, прекрасно, мы встретимся, и я посмотрю, что к чему. Может, и ты пойдешь – поможешь оценить его? Очаруешь его, и он раскошелится.

– Конечно пойду. Много раз видела его по телевизору. У него всегда весьма дружелюбный вид.

Дик Баннерман вынул зубочистку изо рта и, крутя ее в пальцах, стал внимательно изучать кончик.

– Кобра всегда улыбается перед тем, как наносит удар.

4

Беркшир, Англия. Октябрь 1993 года

Во вторник вечером Марк, муж Анны Стерлинг, отправился на тренировку по регби, за которой должна была последовать выпивка и карри в компании приятелей. Обычно в такие дни Анна и Монти Баннерман вместе ужинали или шли в кино.

Сколько Монти помнила, они еженедельно встречались таким образом. Анна была ее самой давней подругой, кроме того, она оставалась одной из немногих оставшихся приятельниц, у которой не было детей. Монти считала, что, наверное, это было главной причиной, по которой между ними ничего не менялось.

В следующем апреле маячило ее тридцатилетие, а она продолжала оставаться одинокой, иногда в ее жизни появлялись мужчины, и тогда, к ее досаде, ее посещали мысли о детях. В общем ей нравилось думать, что она сильнее других женщин и вовсе не терзается по поводу того, что до сих пор не произвела на свет потомства.

Случались дни, когда ей удавалось убедить себя, что на самом деле она вовсе не любит детей, что они ей просто противны. Она никогда в жизни не захочет тратить свое время и силы на этих маленьких чудовищ. Но бывали и другие дни, когда от ее убеждений не оставалось и следа и она чувствовала, что ее затягивает в воронку отчаянной тоски.

Монти и Анна вместе ходили в школу и поступили в один и тот же художественный колледж. Анна была одаренным скульптором, уже с успехом участвовала в выставках и получила немало заказов. Себя же Монти считала пейзажистом скромной руки – и не больше. Она надеялась сделать карьеру в мире искусства, став реставратором или экспертом. Но в середине второго года учебы Монти в колледже умерла ее мать, и девушке пришлось взять несколько недель отпуска, чтобы помочь отцу, тяжело воспринявшему эту потерю.

Сара Баннерман умерла от рака груди меньше чем через год после установления диагноза, и ее муж переживал жестокие муки совести, ведь он, несмотря на все свои усилия в работе над генной терапией, не смог создать средство, чтобы спасти ее. И эта горечь усугублялась известием, что в Америке ученые нашли способ определения генов рака.

Дик Баннерман, блистательный ученый, был никуда не годным бизнесменом и зависел от матери Монти, которая была его секретарем, личным помощником и бухгалтером. Монти взялась помогать ему, пока он не найдет себе подходящего ассистента, с тех пор прошло девять лет, а она по-прежнему была при нем, став его правой рукой.

Хотя порой Монти сожалела, что бросила искусство, свою самую большую любовь в жизни, ей тем не менее нравилось принимать вызовы судьбы, кроме того, она гордилась отцом. Так, благодаря своему энтузиазму, она, которая еще совсем недавно ничего не понимала в науке и не испытывала к ней интереса, стала вполне ориентироваться в работе отца.

Анна и Марк Стерлинг жили на краю деревни Беркшир, в десяти милях от коттеджа Монти, в старом сельском доме времен короля Георга. Марк, юрист с практикой в Лондоне, зарабатывал неплохие деньги. Анна принадлежала к той категории людей, которые стараются любую ситуацию держать под контролем и даже устраивать жизнь своих друзей. Казалось, в доме Стерлингов царит гармония и благополучие… Но недавно Монти стала замечать, что, несмотря на свои растущие успехи, Анна начала терять хватку.

Обычно миссис Стерлинг строго относилась к своим домашним животным и не позволяла новому щенку, боксеру по кличке Бастер, без присмотра носиться по дому. И вот сегодня, когда они сидели на неубранной кухне, Монти с удивлением заметила, что пес опустошил свою миску и с упоением гоняет по полу косточку, а его хозяйка не обращает на него никакого внимания и механически наполняет их стаканы белым вином.

С легким беспокойством Монти отметила и некоторые изменения в облике подруги. Анна была привлекательной девушкой и всегда следила за своей фигурой, а теперь она явно набрала вес.

– Что-то непохоже, чтобы ты была счастлива, подруга. В чем дело? – как можно непринужденнее спросила Монти.

Анна, как шахматную фигуру, из стороны в сторону подвигала бутылку австралийского шардоне по сосновой столешнице и мрачно уставилась в стол.

– Я бесплодна. У меня ничего не получается с этим гребаным зачатием.

– Я… я и не знала, что ты этого хочешь, – ошеломленно произнесла Монти.

– Мы пытаемся зачать ребенка вот уже два года. Сегодня утром у меня начались месячные – с опозданием на три недели. А я уж серьезно думала, что на этот раз получилось. – Она плотно сжала губы.

– Ты проверялась у кого-нибудь?

– Да, я была у специалистов. Они посмотрели мои трубы. Вроде бы все в полном порядке. Марк сдал на анализ свою сперму – он производит ее столько, что можно оплодотворить все женское население Китая.

– Почему ты мне ничего не рассказывала?

– Не знаю. – Анна плеснула себе еще вина. – Из-за этого я, черт возьми, чувствовала себя какой-то ущербной. А я так надеялась удивить тебя по-настоящему хорошей новостью, что тебе предстоит стать крестной матерью. – Она пожала плечами. – Мы каждый день мерили у меня температуру, заполняли графики, выбирали самые лучшие дни для занятия любовью. – Она грустно посмотрела на Монти. – Я боюсь, что вообще не смогу иметь детей.

– Не надо впадать в отчаяние, есть масса вещей, которые ты еще можешь сделать, – сегодня очень успешно лечат бесплодие.

Анна кивнула:

– Доктор хочет прописать мне лекарство «Матернокс».

– «Матернокс»? – переспросила Монти. – Да… новое лекарство. Должно быть, самое лучшее. Наверно, именно оно тебе и нужно.

Анна встала и открыла дверцу микроволновки. Дивный аромат лазаньи наполнил кухню. Прикрыв дверцу, она снова села.

– Еще десять минут. Ну а ты-то как?

– Я о’кей.

– Слушай, у Марка есть приятель, с которым я хочу тебя познакомить, – его только что бросила жена. Он в самом деле очень симпатичный. Я серьезно. Он очень привлекательный.

– Тогда почему же его бросила жена?

– Она полная дура. Я как-нибудь в будущем месяце организую обед… думаю, он тебе понравится.

– Приятель или обед? – расхохоталась Монти. – Чем он занимается?

– Надеюсь, и то и другое. Юрист… в одной из больших фирм в Сити.

Эта перспектива не слишком вдохновила Монти: она обожала Анну, и ей нравились ее коллеги-художники, но друзей Марка она считала безнадежными занудами.

– Ясно, – разочарованно протянула она.

– Он очень симпатичный, правда-правда. Вот увидишь, он тебе понравится.

– Как его зовут?

– Мартин Мидс.

Мартин Мидс. Монти несколько раз повторила это имя про себя, впечатления на нее оно не производило. Миссис Мартин Мидс. Еще меньше. Миссис Монти Мидс. Не лучше.

– Конечно, – сказала она. – Почему бы и нет?

– Эй, кстати. – Анна резко сменила тему. – Во вторник по телевизору я видела твоего отца – включила «Скай ньюс», а он тут как тут. Мистер Баннерман, явно в хорошей форме, так поносил фармацевтическую промышленность. Похоже, его книга и в самом деле очень интересная. Я попробую с ней справиться. Она такая же непроходимая, как «Краткая история времени»?

– Только отдельные части. В ней есть очень интересные главы – ты их просто проглотишь.

– Как его дела?

– Все очень непросто. Сейчас у него действительно проблемы. Всем сотрудникам лаборатории пришлось согласиться на десятипроцентное уменьшение зарплаты, чтобы избежать сокращения.

– Учитывая признание, которое получила его работа, это просто невероятно. Не понимаю, почему у вас такие трудности с финансированием.

– Если он согласится получать средства от фармацевтической промышленности, у нас не будет никаких проблем.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16