Петр Алешкин.

Трясина Ульт-Ягуна. Роман



скачать книгу бесплатно

Грех Михаила более метафизический, настолько тонкий для понимания и признания за грех, что для осмысления вины Чиркунова за смерть четырнадцатилетней девочки, утонувшей в Цне (реке у города Тамбова), необходимо читателю самому прочистить собственную душу. Девочка была младшей сестрой сожительницы двадцатитрехлетнего тамбовского поэта. Лиза влюбилась в Михаила Чиркунова – и не нашла ничего умнее, как придумать историю своего совращения одноклассником Андреем Анохиным, записать ее в тетрадь и показать это сочинение Михаилу. Самому же Андрею она подсунула точно такую же историю, но заменив имя главного героя действа на Чиркунова. О том, что девочка соврала ему, поэт и профессиональный сердцеед догадался сразу, но… нужных слов поискать для влюбленного полуребенка не догадался. Черств душой оказался поэт, как спившийся ассенизатор. А Андрей на всю жизнь остался уверен, что виновен в смерти Лизы все-таки Михаил…

Коллизия, от которой у большинства постмодернистов потекли бы слюнки. Они уверены, что придумай кто-нибудь из них подобную историю – и уже бы мог почитаться среди них гением, и так далее. Для Алешкина же это – второй план второй части романа, не более. Разрешает он заявленную проблему с блеском, как и положено разрешать ее автору эпоса «Русская трагедия» – не сцеплением в битве и споре двух не случившихся любовников Лизы, а рассказом друг другу о том, как каждого из них пыталась обмануть полная избытка женских ферментов и неуверенная в силе собственных чар девочка.

С точки зрения формальной логики и юридической науки, вины в смерти ребенка у двух главных персонажей романа «Трясина Ульт-Ягуна» нет. Вина их, повторяю, перед Богом. И в отношении Лизы – вина, в первую очередь, Чиркунова. Во-первых, потому, что был дан ему Божий дар поэта, то есть существа, способного чувствовать тоньше и лучше остальных все малейшие изменения вокруг себя. Недаром ведь на следующий день после признания Лизы он замечает печаль и легкую укоризну в глазах девочки, которая с ним попрощалась, а спустя несколько минут нырнула в Цну и не вынырнула. А во-вторых, потому что он был старше этих двух ребят почти на десять лет, то есть, согласно логике именно русского менталитета, обязан быть хранителем детской любви, мудрым советчиком и уметь разрешать конфликты так, чтобы не случилось трагедии.

Но Михаил Чиркунов оказался не на высоте – трагедия случилась, а с ней пришла и кара: развал окружающего его мира, потеря веры в себя, медленно спивание и опускание на дно общества. Наконец, побег в глухомань таежной Сибири, где не смогут достать его алименты, которые он не согласен платить трем своим детям.

Я сам 15 лет платил алименты дочери. Знаю по себе, как это финансово трудно, однако делал это, признаюсь, с удовольствием, потому как именно это давало мне право видеть ее два раза в году, покупать ей подарки, ходить с ней в кино и зоопарк. В экспедициях же мне встречались десятки подобных Михаилу уклоняющихся от алиментов прохиндеев. Объяснений своей непорядочности они имели тысячи – как и Чиркунов, прятали в тайниках сэкономленные деньги – как и Чиркунов, пили безбожно – как и Чиркунов, ненавидели тех, кого обманули, ограбили и оболгали – как и Чиркунов, долго не выдерживали работы с нормальными людьми и сбегали из экспедиций и десантов – как и Чиркунов…

То есть перед нами при всей колоритности и необычности образа сего, описанного Алешкиным, – фигура типичная, некий незаметный человечек, наподобие Акакия Акакиевича Башмачкина.

Сие есть новая гримаса образа антигероя, ставящая роман «Трясина Ульт-Ягуна» в шеренгу выдающихся произведений русской литературы 20 века.

Ибо в русской литературе советского периода практически нет персонажей, которые на глазах читателя деградируют и превращаются в полускотов. Разве что «Серая мышь» В. Липатова – произведение давно признанное уникальным. И… больше не припомню. Практически всегда герой бывал в начале прозаического произведения образца 1920—1980-х годов полупорядочным, точнее внутренне порядочным, но снаружи невесть чем, а потом вдруг случалось ему совершить подвиг – и все хорошее выступало наружу, а плохое слетало, как ржавчина от огня и окунания затем в воду.

А антигерой П. Алешкина на наших глазах деградирует, превращается в параноика, хотя в глазах героя – Андрея Анохина – продолжает оставаться фигурой страдательной, которой надо и помочь, о которой надо позаботиться, которую можно и любить. За что? Только за то, что когда-то, в детстве, любил Андрей Михаила за необычность, а потом, поняв истинную сущность своего антипода, вдруг пожалел его.

На основании чего Андрей во второй части романа имеет право почитать себя выше Михаила и жалеть его? Оба переступили черту – и знают это.

Но знают также, что муки совести поэта глубже и страшнее, чем у члена бюро комитета комсомола и исполняющего обязанности бригадира плотников. Михаил и с мерещащимся ему в пьяном бреду Лешим говорит о СОВЕСТИ. А Андрей, простившись с уехавшим в Тамбов Матцевым, мучается муками новой любви к Анюте, отвергая влюбленную в него девушку-новоселку. То есть автор играет с читателем в перевертыши: положительный герой оказывается на проверку трухой в красивой кожуре, а отрицательный герой оказывается нравственно чище.

Если перевести эту проблему на уровень осознания ее классиками, то следует на помощь пригласить Федора Михайловича Достоевского, который заявил, что, хоть в романе «Преступление и наказание» написано, что Раскольников убил старуху-процентщицу, но он этого сделать не мог, ибо герой романа – только теоретик убийства и уничтожения ростовщиков, совершить подобный шаг студент не способен.

То же самое – и с антигероем Алешкина. Михаил Чиркунов при всей своей внешней порочности и при всей своей дикости-неумытости, при всем своем беспробудном пьянстве откладывает деньги для того, чтобы передать их с уезжающим в Тамбов Ломакиным для своей первой жены Василисы и их общего сына. Передать типично по-русски, как не знают об этом писатели-модернисты и аксеныши, не подозревают о подобных взаимоотношениях в Европе и Америке. Просто сунул руку под матрас, вытащил четыре с половиной тысячи рублей (сумму, на которую в те времена можно было бы купить тот же дом в том же Тамбове), положил в ладонь даже не другу и не товарищу толстую пачку денег, сказал кому отдать их – и все.

Катарсис… Его в линии развития образа антигероя находит каждый по-своему. Одни видят его в том поступке с передачей денег семье, другие – в реакции Михаила на сообщение о том, что другим двум детям от других женщин, от которых он сбежал, платить алиментов не надо, а потому достаточно вернуться к Василисе, которую он по-прежнему любит, и начать жизнь заново. Третьи – в том, как среагировал Чиркунов на сообщение прибежавшего в его бичевскую лачугу из поселка Андрея о приезде Василисы и желании женщины видеть его.

Но мне кажется, все это – лишь внешняя канва цепи событий, которые могут быть признаны катарсисом образа Чиркунова. Внутренний диалог Михаила с кошмаром собственным, облеченным в образ Лешего, вышедшего из трясин Ульт-Ягана вскоре после столь же кошмарно-бредовой встречи поэта со ставшей русалкой Лизой, – вот истинный пик романа, в котором Петр Алешкин единственный раз во всем цикле романов серии «Русская трагедия» позволяет себе отвлечься от жизненных проблем своих героев и рассказать о том, что мучает и волнует этого замечательного Гражданина России, писателя от Бога…

«Ты одарен, ты талантлив, – говорит Леший находящемуся в состоянии „белой горячки“ Михаилу Чиркунову, словно давая наставления плеяде будущих аксенышей. – Но не гений. Гений – это бесстрашие, а в тебе нет бесстрашия перед жизнью… Тебе надо уезжать отсюда. В Москву! Тебе нужна роль бедного, неустроенного, гонимого… Ты же знаешь, что в наше время развитого алкоголизма каждый десятый ребенок родится дебилом… Им тоже нужны свои стихи и своя музыка – брейк, рок-перескок.. Ну, кто такой был Рубцов? Кто его знал? Алкаш, ничтожество грязное и оборванное. А слава кому? А деньги?.. Я научу, как ухватить славу за хвост… Соединяй слова самые неожиданные… и объявляй всем, что это – поэзия будущего. Напора больше, наглости! Говори и поступай так, как этого не допускает мораль… Больше шума и словесной мишуры, больше непонятного… Пусть ломают головы в поисках мыслей в твоих стихах, пусть ищут и находят в них то, чего там нет…».

Мысль, высказанная Лешим (аналогом античного Пана, а для людей православной культуры – злым демоном тайги), есть идеологическая платформа официальной литературы Ельцинского и постЕльцинского периодов. Мысль эта направлена на уничтожение российской духовности и той совокупности морально-этических требований, которые в течение десяти столетий в Российской империи, затем в СССР, участвовали в создании единой славянско-тюркской духовной общности, сумевшей объединить эти две столь различные культуры и впервые в истории человечества сформировать единую поликультуру. Что хотят порожденные бесом Ульт-Ягуна нынешние псевдоклассики? Ответ в словах Лешего, словно иллюстрирующих нравственно-эстетические постулаты соловьев 21 века:

«Люди говорят: „Лучше меньше, да лучше“, а мы говорим: „Лучше больше да лучше“. Они говорят: „Лучше быть бедным да здоровым, чем богатым и больным“. Мы убеждены: „Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным“. Они говорят: „Все или ничего“. Мы уверены: „Лучше что-нибудь, чем ничего“. Они говорят: „Отдать так же приятно, как и получить“. Мы считаем: „Отдавать может и приятно, но получать еще и полезно“. Они говорят: Сделай по закону, это твой долг». Мы говорим: «Сделай вопреки закону, и я тебя отблагодарю». Они говорят: «Победа или смерть». Наш девиз: «Победа ради жизни, а не жизнь ради победы».

Это – советы стратегические. Тактические же – еще более подлые и четко сформулированные:

«Печататься не рвись. Эстрада, эстрада – мать славы! При чтении вслух ритм важен, а не смысл. И печататься не рвись. Но в журналы предлагай, делай вид, что бьешься, а тебя не пускают… Гордость показывай. Превосходство свое… А с эстрады шпарь и исподволь рассказывай слушателям, как зажимают, как выхолостить хотят поэзию твою чиновники, но ты ни строчки бюрократии не уступишь!.. Год-другой, и легенды пойдут…».

Логика абсолютно не русская, не похожая на то беспечное обращение с четырьмя с половиной тысячами советских еще рублей, с каким расстался Чиркунов за несколько месяцев до встречи с Лешим.

За время это Михаил деградировал полностью, стал другим человеком, потому и отношение к нему соответствующее: обмен по курсу на бирже. Взамен измены традициям русской литературы Леший не требует с него души, как Мефистофель от Фауста. К чему бесу «такая душонка»? Бесу нужно, чтобы у будущего слуги будущего Кремля не было совести. Только и всего…

«И сделать надо такое, чтобы навсегда убедиться самому, что совести у тебя нет!» – добавляет бес.

Вот – скрытый смысл и этого романа и вообще цикла «Русская трагедия»: писатель П. Алешкин решил и сумел показать: что есть стремящееся подмять под себя национальные культуры всего человечества явление под всякими аляповатыми названиями вроде глобализма, страшными обличиями попсы и всякого рода модернизмов с философией простой, как понос: грабь, жри, давись и гадь. Именно она лежит в основе произведений таких откровенных врагов П. Алешкина, как Виктор Ерофеев и Владимир Сорокин, именно она подтолкнула одного из советников президента В. Путина когда-то товарища, а теперь господина Суркова на создание системы травли и обструкции Петра Федоровича. Господа нынешние владетели земли русской книг с роду не читали, да и буквы уже позабыли основательно, потому верят, что им достаточно, как духовному вождю их М. Чиркунову, взять в руки топор, да и тюкнуть лезвием в основание шеи земляка Андрея Анохина писателя Петра Алешкина.

После выступления Петра Федоровича в Париже в защиту русской классической литературы стал он нынешней элите – воровской и государственной, литературной и культурной – врагом явным и едва ли не главным. Как некогда Лев Толстой, еще раньше протопоп Аввакум, а еще раньше всем желающий добра Христос. И предают Алешкина ныне недавние еще друзья-приятели, и появляются новые друзья, последователи.

Потому как нынешняя вакханалия бесовской литературы – это не русская культура, это – отрыжка продолжающей идти внутри России криминальной революции. Все эти Горбачевы, Ельцины, Аксеновы, Сурковы и прочая чепуха – временщики, а настоящая литература, хочется верить, вечная. И никаким бесам из трясин Ульт-Ягуна с ней и с Петром Алешкиным не справиться.

Валерий Куклин, Берлин

Часть первая

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Екклезиаст. Гл. I, ст. 9

1

Медведь сидел в быстрой мелкой реке в двух шагах от берега. Сгорбатился, застыл неподвижно, опустив узкую вытянутую морду с блестящими глазами. Он видел на дне редкие в этом месте шевелящиеся водоросли, песок, камни, ждал, когда появится темная спинка хариуса, подплывет ближе. С передних лап его падали прозрачные капли, тонко звенели, рождали еле приметные в быстрой воде круги. Медведь слышал, как журчит, переливаясь через камни, вода, слышал, как бьется рыба на песке позади него, как ветер шелестит осокой на противоположном берегу, слышал, как возник посторонний металлический звук и стал нарастать, приближаться. Медведь поднял нос вверх, прислушался и с неудовольствием, досадой попятился назад, вылез из реки, встряхнулся и сел под кустом, поднял морду. Над ним, оглушая тайгу трескотней, пролетела огромная стрекоза. Медведь много раз видел ее. Она не опасна была, но все же он всегда покидал открытое пространство, заслышав железный стрекот. Тень вертолета мелькнула по кустам, по медведю, по рыбе, вяло шевелящей хвостом на песке, и помчалась дальше по деревьям, рекам, озерам.

Вертолет летел над осенней тайгой. Изредка он вздрагивал и мелко трясся, словно лошадь, которая подергивает кожей, отгоняя занудливых мух. Андрей Анохин сжимал пальцами край сиденья так, будто опасался, что оно может выскользнуть из-под него. Он прислушивался к неровному гулу мотора и дребезжанью какой-то железки в углу за наваленными в кучу мешками, рюкзаками, лопатами, топорами и другим инструментом, и ему казалось, что вертолет не выдержит тряски и развалится. Резко пахло бензином. Это еще более увеличивало тревогу. Андрей Анохин, чтобы отвлечься, посматривал в иллюминатор на плывущие внизу темно-зеленые верхушки сосен с ярко-желтыми вкраплениями осенних берез. То тут, то там по тайге синели окна озер и большими ржавыми пятнами тянулись болота. Тень вертолета перепрыгивала через реки, скользила по деревьям и озерам. Где-то там вдали на берегу озера должен вскоре появиться поселок, существующий пока только на бумаге. И первыми жителями и строителями поселка будут они, десантники!

Андрей Анохин окинул взглядом семерых своих спутников: на противоположном сиденье спокойно играли в дорожные шахматы бригадир Борис Иванович Ломакин и Иван Звягин. Михаил Чиркунов сидел слева от игроков и, как обычно, равнодушно смотрел на шахматные фигурки. Справа от него дремал Федор Гончаров, а в уголке возле кабины притихла Анюта, единственная среди десантников девушка. Сашка Ломакин, сын бригадира, был рядом с Андреем. Он неотрывно смотрел в иллюминатор, словно хотел запомнить дорогу назад. Владик Матцев прислонился плечом к стене с закрытыми глазами, вспоминал недавнее прощание с Наташей, видел перед собой нежно-розовую шапочку, неестественно надвинутую на лоб, на заплаканные глаза.

Вертолет тряхнуло. Владик Матцев не удержался, качнулся, случайно толкнул локтем Андрея Анохина, открыл глаза и улыбнулся, извиняясь. Владик встретился взглядом с Анютой. Девушка показалась ему удивительно похожей на птицу, нечаянно залетевшую в форточку, испуганную, не сумевшую найти выход на волю и забившуюся в угол комнаты. «Ишь, синичка!» – подумал он, поднялся и шагнул к Анюте, вспоминая: «На кого она так похожа? Где я мог ее видеть раньше?» Эта мысль приходила ему не раз, когда он видел девушку в поселке.

– Первый раз в вертолете? – спросил Владик Матцев участливо, опускаясь рядом с Анютой на свободное сиденье.

– А разве заметно?

– Глаза выдают! – засмеялся Владик. – Вон, посмотри на Андрея. Видишь, как к сиденью прилип?..

– В самолете лучше, – сказала Анюта. – Не так трясет… А тут того и гляди рассыплется на части…

– Это смотря на каком самолете! На «кукурузнике» летала?

– Нет.

Из-за шума мотора приходилось говорить громко, и Владик придвинулся к девушке. Анюта заметила, как Михаил Чиркунов взглянул в их сторону насмешливо, и хотела отодвинуться, но сидела она вплотную к кабине.

– Я один раз на «кукурузнике» полчаса летел, потом три дня есть не мог. В рот ничего не лезло! Здесь еще терпимо… В общем-то, кому как… Кореш мой, Венька, ты его, должно, видела в поселке, в столовую к вам вместе бегали… Длинный такой, носатый.

– Помню, помню…

– Так вот он совсем вертолеты не выносит… Если тебе плохо, ты делай так: мы вверх, ты вдыхай, вниз – выдыхай. Попробуй, легче станет!

– Сейчас попробую…

Они замолчали.

– Анюта, тебе не кажется… Мы встречались где-то…

– В столовой! Да в общежитии каждый день, когда к Наташке прибегал, – засмеялась девушка.

– Нет, до Сибири…

– В Тамбове в одной очереди за колбасой стояли, вспомни!

– Я серьезно говорю…

Андрей Анохин наблюдал за Владиком и Анютой и чувствовал некоторое беспокойство. Почему же он не сообразил сесть рядом с Анютой? Ведь заметил же, что и она в первый раз летит в вертолете. Но вспомнил, что в последние дни избегал встреч с девушкой, вспомнил, как неделю назад, танцуя с Анютой, предложил проводить ее домой, а она ответила, что рядом с клубом живет, не заблудится. Неприятное воспоминание усилило беспокойство.

Андрей стал думать о Владике. Вспомнил, как полчаса назад завидовал ему, когда Наташа, не стесняясь провожавших, целовала Матцева. Анюта тоже видела. Да и раньше она лучше других знала об отношениях Владика и Наташи. Девушки жили в одной комнате.

2

Из десантников Андрей Анохин был дружен только с Владиком. Вернее, общался с ним в таежном поселке, куда он приехал месяц назад, больше, чем с другими, хотя Михаила Чиркунова знал всю жизнь. Оба они родом из тамбовской деревни Масловки, но Михаил старше Анохина на семь лет. Андрей приехал сюда, в тайгу, из-за Чиркунова. Он словно надеялся разрешить здесь какие-то смутные, непонятные ему мучительно-тягостные вопросы, томившие его с ранней юности. Он сам не мог понять, объяснить себе, что ему нужно было от Чиркунова, что он хотел узнать, что прояснить, когда летел в Сургут, стремясь увидеть человека, в которого был влюблен в детстве, который, можно сказать, был его идолом. И с этим идолом было связано сильнейшее потрясение, поразившее Андрея, когда он был подростком, так, что он все лето провел в больнице.

После службы в армии Андрей Анохин удивительно легко поступил в строительный институт в Москве на заочное отделение и хотел отправиться на БАМ, набираться опыта, авторитета, как мечталось ему в армии, но неожиданно узнал, будучи в деревне, что Михаил Чиркунов строит железную дорогу от Сургута к Уренгою, зарабатывает большие деньги, с трудом выяснил у Светланы Николаевны, сестры Михаила, в каком поселке тот работает, точный адрес брата она все-таки почему-то не дала, и взял комсомольскую путевку на строительство железной дороги именно в то место, где жил Чиркунов. Андрей не хотел, чтоб Михаил знал, что одной из причин, почему он появился в поселке, был он.

Подъезжая к станции назначения дождливым и ветреным августовским днем, он ожидал увидеть развороченные тяжелыми машинами дороги среди болот, временные бараки, но поезд притулился к небольшому и веселому на вид зданию вокзала, вздохнул и выпустил Андрея из вагона на мокрый асфальт перрона. В армии Анохин представлял в мечтах, что будет он работать в глухой тайге, жить во временном бараке среди болот, комаров, а зимой среди непролазных сугробов, заснеженной тайги, и морозных вьюг, мечтал о романтической любви с девчонкой, у которой тоже будет адрес не дом и не улица, а просто – Советский Союз. Ветер на перроне брызнул в лицо дождем и рванул кепку с головы. Анохин подхватил ее, потуже натянул на голову и торопливо пошел к дверям вокзала, куда спешили его попутчики. За зданием вокзала виднелись жилые четырехэтажные дома. Между ними блестел мокрый асфальт. Была заасфальтирована и площадь перед вокзалом. На ней притихли, прижались друг к другу от непогоды три грузовика, возле которых ярко зеленел вымытый дождем новенький «жигуленок». На вокзале, прежде чем выйти на площадь, Андрей спросил у высокого парня в штормовке, как пройти к конторе строительно-монтажного поезда.

– Работать? – приветливо взглянул парень на Андрея, на его рюкзак. – По путевке?.. Ну и правильно! – добавил он несколько покровительственно, словно Андрей принял решение ехать по путевке по его совету. – А родом ты откуда? – спросил он, пропуская впереди себя в двери Андрея.

– Из Тамбова.

– Врешь! – воскликнул парень.

– Зачем же мне врать? – удивился Анохин.

– Так и я тамбовский.

Теперь Андрей чуть тоже не воскликнул: «Врешь». Засмеялся:

– Ну и хорошо!

И сразу исчезли беспокойство и напряжение, с которыми он выходил из вагона три минуты назад, думая, как его встретят здесь, приживется ли он.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное