Петр Альшевский.

Оставь компас себе



скачать книгу бесплатно

Я, подхватывая его мысль, штанишки снимать начинаю, но Коленька говорит мне, не надо.

Между моими грудками он меня, наверно, удумал. Лифчика на мне нет, и действовать он может беспрепятственно, усладительно богемно, да-ааа, Коленька, сдаюсь на милость твоего возбуждения. Поскреби вершителем между кругленькими, погоняй его сколько в силах…

Сомнительность в том, что меня, свою девушку, Коленька приготовил, а член чего-то не достает.

Подготовить девушку к сексу зачастую проще, чем себя самого, и Коленьку я не подгоняю, язвительностью, упаси Бог, не поддеваю, мой Коленька знает, что и когда – мною без опоздания он воспользуется. По плану у него задержка, и я с пониманием: к Коленьке я притерпелась, невзыскательности с ним набралась, невинной девушкой с парнями я прихотливо, выделываниями и гонором пенясь – Коленька со мной переспал и на путь смирения меня направил.

До Коленьки меня Алеша Симафонов очень желал. Мальчик мозговитый, юношеские турниры по шашкам выигрывавший, он за мной неотвязно и на надрыве, а я дежурными фразами отделывалась.

Я, милая, за тобой по городу следую, а мне бы за шашки засесть, партии недавнего первенства Южной Америки для собственного прогресса разбору подвергнуть, нам бы с тобой где-нибудь… ты бы закрыла глаза, и я бы тебя… а ты меня? Ты меня можешь?

Сам, Леша, сам, обслужи себя сам.

Твой ход, милая, он для усиления твоей позиции сделан, и что же мне на это промолвить, как бы тебе внушить, что твоя позиция является позицией девушки, и ваши позиции вам бы не укреплять, а придавая им податливость, усилия играющих с вами мужчин не перечеркивать, пикантным ослаблением позиции кому-то из них временами уступать, мне, во внутренних проблемах закопавшемуся, твое ко мне участливое отношение позарез!

Шашками замордованный, невниманием девушек будто грязной иглой исколотый, я с ними в разговор, а они не подхватывают, объединение множеств, мне неподвластных, ты, милая, единична. Галя из микрорайона Жмыри, а за ней Света из того же микрорайона и словом со мной не перебросились, а ты до ухаживания дала довести. Вникнув в мои достоинства, ты неминуемо со мной… отважишься со мной пообниматься. За плечо мне тебя приобнять?

Девку посговорчивее отыщи и лапай.

Но я же тебя не между прочим, не хоть бы кого я тебя, поставь передо мной тебя и какую-нибудь из Жмырей, я бы, миленькая, тебя. Сильно бы я тебя не эксплуатировал! со всей честностью тебе говорю, что ты бы не совсем измочаленной от меня вышла. Быдловатый хам тебя бы не щадя, а я сумею шелково, с владением не перехлестывая, мы еще погуляем, а после у нас будет праздник?

После прогулки я, вероятно, отдамся, но к тебе это отношения не имеет.

Да как же ты…

От болтовни избавь! Вон киоск – хурму в нем купи. Коленька ее съел и его рот так связало, что дар речи под корень. Постигшее Коленьку для тебя бы сейчас приобретением было.

Сожаления ты не озвучивай! до сути вопрошаниями не копай, что за Коленька, узнать тебя разбирает? Он такой, что я на него поглядела и обретение женственности в себе чую. Из повседневной круговерти он меня вырвал и приковал, по ощущениям к скале я лицом и к ней за запястья: от приковавшего мужчины мне не увернуться, куда он задумал, туда и вставит, традиционнаяя атака на промежность!

Меня только Коленька. Других вариантов я не рассматриваю.

Меня, девушку, он вскоре сзади, ну и что мне на это – руки у меня в кольцах, кольца вбиты в скалу, мне не дернуться, его пылкость во мне все, надеюсь, перевернет!

Коленька дерет меня сзади и для нас рассевшийся полукругом оркестр упоенно играет. Из семидесяти музыкантов оркестр!

Захваченные нашим сношением, смычками они неистово, от дудения своих труб нездоровыми им вскоре лежать, Коленька не успокаивается, и они в нарастающей вспышке за Коленькой, пожарище у скалы! вспыхнув, загорелось и у огня вид не постный, новыми вспышками он взметается! выбивающийся из сил обладание мною не ослабляет, в бесчинстве фееричной случки гремит остервенелая музыка, я убывающе покрякиваю – приятности не лишено.

Рапсодия пожара посвящается девушке, которой все мало. Мне-то хватит – в невменяемом состоянии у нас не я, а мой Коленька, он мне люб! со мной он бывает груб, но на мне ни царапины, внутри, вероятно, что-то рассечено, но что не видно, тому я не придаю, непомерный у Коли энтузиазм.

От скалы меня откует и на носилки. Меня на них разместит и толчком ноги их на скатывание.

Понесусь на них к равнине, к зазеленевшим садам, одному Коленьке носилки вниз не снести, и он меня так, спортивным спуском. Не старческим же сопровождением под ручку ему меня спускать. Уронил бы он нашу молодость, духом тления ее отравил; в ночном чепце я шамкаю, чтобы Коленька не шумел, мое засыпание ты, Коленька, чем это там покрушил? Пищущей машинкой об стол громыхнул? Взор у тебя, Коленька, мутный. Красненького вина ты испил? Выпившим ты посиди, попечатай, но почему на машинке? с технологиями она соперничества не выдержала и сколько она у нас на антресоли, полвека где-то? Снять и на свалку было бы надлежаще, но ты ее на стол, лист бумаги в нее вворачиваешь, статью на ней думаешь напечатать? А печатать за компьютером тебе… пищу для моего ума я найти не стремилась, но ты, Коленька, ее предоставил и, порассуждав, я не исключено, что разберусь.

Четырнадцать бутылочек красненького. Говоришь, что они на кухне, в шкафчик над раковиной тобой уложены, а откуда они взялись… твоему зимнему отдыху они поспособствуют, а взялись они… не для отдыха, а для работы, разумеется, Коленька, вино тебе для замечательного писательство твоего, а взялось оно… с продажи компьютера, полагаю.

Углубившись в себя, определился ты неразмыто: компьютер продать, вина набрать, перед опьянением и падением дай мне, Коленька, на тебя полюбоваться, на высокий твой лоб испуганно повзирать, ой, не дурак ты, милый, а не будучи дураком, ты, Коленька, меня бросишь… со мной ты состарился. От меня тебе не омолодиться, но ты менее великовозрастную потрахаешь, свежести отхватишь и в меня впрыснешь, твой дряблый пенис – со свежестью шприц. В меня разрядись, и я посвежею, а от посвежевшей чего тебе уходить, моя обвислая затхлостью влияет на тебя дурно, но поимев меня следом за упругой, меня ты регенирируешь, и у нас все пойдет по-прежнему, обычным порядком, непроходимое болото наше с тобой бытие? Ну статью о нем напиши… на пищущей машинке ты о чем настучать вознамерился?

О сгнивших овощах, сгнивших фруктах и одобрении утвержденных правительством антикризисных мер?

За государственный подход в расписывании создавшейся ситуации «Бийский рабочий» твою статью…

В «Бийский рабочий» ты ее не отошлешь?

И печатать не станешь? Ее вынашивал, ею дышал, но рассосалось? Машинку тебе, получается, нужно назад на антресоль, и ты, Коленька, ее без огорчений, писательство в тебе пересохло, ну и в жопу его, писательство, нечто все же напишешь?

Утешающее письмо?

По поводу неплохо проведенных годов, с аппетитом съеденном пуде соли, тебя соблазнил я бестолковой девчонкой, а покидаю умудренной старушкой…

Мои фантазии меня пугают. Ну что я итоги-то подвожу? старость, одиночество, гроб – я молода и у меня любимый, я еду к нему в Бийск и у волосах у меня прошедшая через его золотые руки заколка – лифчик он с меня снял, чтобы с заколкой, возвращенной им к жизни, позабавляться. Грудки мои покусать. Крепенько ты меня, Коленька, больно мне! сжимающие зубчики чувствительно меня, милый… я беззащитная женщина! Твоя женщина, Коленька!

Приятно думать, что Бийск нас снова сведет. И теперь уже неразрывно!

Лыжники идут к полюсу. Поезд следует до Бийска. Заметаемые лыжники бескомпромиссно прут, а поезд встает и соседу по купе я говорю до свидания – признак воспитанности, между прочим. Задев причесывающую меня вытаскиваемым чемоданом, он пробормотал, что у него были всякие.

Меня у вас не было, сказала я ему, от его дерзости пунцовея. Чего вы мне о тех, что у вас? ваш язык вам бы, знаете, упорядочить. Не высказываться с двусмысленностью, гнусностью сдобренной. Бесстыже вы меня продернули – грабительский набег на мышление мое. Выгребли, на верблюдов погрузили и по сугробам за лыжниками.

Мне привстать?

Зачем мне вам подчиняться, я…

Ущипнуть меня хотите?

Если от меня требуется привстать, ущипнуть вы меня за задницу вздумали. Роль у намеченного щипания вспомогательная, первый план сейчас скрыт, но на нем, на первом плане, у вас меня вздрючить. Ваш пыл я попытаюсь умерить. Задницу я оторвала, к вам повернула – щипайте. Ущипнете и вам больше запомнится, как чарльстонным вскидыванием ножки я засветила вам в пах. Спиной к вам пяточкой я вам звонко! подобно собакам воду лакают ползающие командиры с тестикулами битыми. Над женщинами они командиры и женщины им в отместку повреждение – видеть их командирами вдруг опостылело и будто само собой им туда, для демократических преобразований плацдарм создавая.

Щипать меня за задницу вам непременно необходимо? – строго спросила я у него.

От меня он в проем, чемодан за край зацепил и, выдернувшись в проем, нервно выругался, ехали мы с ним вполне приемлемо, наговаривать на выпавшего мне в попутчики Коленьке я не буду, за аморальное ко мне отношение Коленька в Бийске бы его отыскал, и ни за что на свете он бы моего Коленьку в начавшемся побоище не урыл – Коленька бы ему и по физиономии, и по почкам, мой несокрушимый сладенький журналист, куда мне к тебе шагать-то? В редакцию «Бийского рабочего», наверно. А где она находится, у кого я узнать смогу? В справочном окошке, я думаю.

В вокзальном окошке справки о поездах предоставляют, и мне в окошко не вокзальное.

Известным мне способом на некое иное окошко осознанно мне в Бийске не выйти. На данную минуту вокзальное безальтернативно. Женщина в нем непроспавшаяся. Навеянный образом моего Коленьки позитив я сохраню. В окошко я не без робости: мне бы о «Бийском рабочем», о его редакции у вас вызнать, вы специализируетесь на делах железнодорожных, но вы из Бийска, а «Бийский рабочий» он не чей-то, а бийский – укажите мне улицу, а на улице дом, не знаете номер дома, улицы хватит. У вас в Бийске улицы, думаю, не столь витиеватые, чтобы я нужный мне дом не нашла.

Да, мне «Бийский рабочий». От своих слов я не отказываюсь. В «Бийском рабочем» мой Коля работает.

Кто он мне, я… беременна я от него!

Где роддом, в курсе, а где «Бийский рабочий» не осведомлены… адрес редакции на последней странице написан? Купить газету и посмотреть – это вы меня великолепно надоумили.

Газетный киоск возле касс, колоритный киоскер в рыжем шарфе меня не игнорирует, но «Бийский рабочий» мне не протягивает – «Бийск для полуночников» всучить мне стремится. Потихоньку к пороку меня склоняет.

По счастью, у меня, девушка, журнальчик про ночные дискотеки, про прочее злачное, это просто недоразумение, что вам «Бийский рабочий» понадобился. Ну что вы в нем прочтете? Какое мнение о Бийске составите? Город у нас промороженный, но кое-где, поверьте, прожарит – сами обомлеете. Приехавшей из деревни цыпочке я на кабак «Вкус луны» укажу. Заведение тонкое, негромкое, бесшумно к тебе подойдут и тебя… танцы сугубо медленные, алкоголь исключительно крепкий, подпоить тебя шампанским возможности у кавалера не будет. Тминная водка у них блеск! предмет зависти кабаков, что пожиже. У себя в деревне жизнь ты, вероятно, вела полуголодную, а во «Вкусе луны» тебе заливные креветки, ростбиф на вертеле, котлеты из мозгов по-бийски, до отвала наедайся, но не выпускай, что потчующий тебя ухажер ослушания не потерпит. Кто во «Вкусе луны» за мужской счет питается, после кормежки кормящему принадлежит. Нерешительности ты, цыпочка, не поддавайся, за котлетку по-бийски честь уронить – цена не завышенная. В мозговую массу добавляются редька, эстрагон, парочку ложек вылущенного зеленого горошка, я знаю, поскольку на кухню был когда-то допущен. На стульчик усядусь, румяный пирожок схвачу – к диалогу готов. Избыточного желания со мной говорить я за ним не наблюдаю, но с поваром Гоберидзе мы приятели, и он пытается мне улыбнуться. Насчет моих успехов интересуется. Я ему отвечаю, что я в порядке, на вокзале, не жалуюсь – мой киоск стоит на вокзале и это для меня прибыльнее, чем если бы он Чуйском тракте стоял.

Печатную продукцию помимо кроссвордов почти не берут, однако у меня разные игрушки, машинки, из-под полы могу и поллитровку продать. Ночами алкоголем не торгуют, а у меня, в ночную смену трудящегося, для жаждущих, так сказать, припасено. Обернутыми в фольгу они у меня покупателей дожидаются. Приглядевшись, бутылочную форму, разумеется, разглядишь и меня привлечешь, но чтобы ею не светить, как поступить прикажешь? шикарно бы в коробку из-под куклы, но куклы продаются в коробках, и пустых коробок у меня не остается. Куклу без коробки, а в коробку бутылку – при таком типе продажи тревожился бы я меньше, но кукла и ее коробка составляют комплект и извлечение куклы из коробки…

В пакете бутылку продавай, утомленно Гоберидзе промолвил. За ручки его передавай, и никакая ищейка не заподозрит, что у тебя в пакете.

Я пробормотал, что ты, Нугзар, подошел по-умному, в сознание мне к месту внедрил, бутылку я в пакет и что в том пакете? что-то противозаконное? в глаза не бросится. От беспокойства я все равно не уйду, но не увольняться же из-за волнений. Вот ты, Нугзар, на кухне ты нет, нет, да и согрешишь? Элитную говядину сопрешь, трюфели какие-нибудь… будет тебе, Нугзар, оскорбляться. Найденный мною мячик вы с сынишкой еще не просрали?

Сынишка у него Павлико. Вверх особо не растет, но пузо наел отцовское. Размер штанов – и на слоне застегнутся. Когда я его видел, он, оперевшись на клюшку, слезы размазывал. Здесь же, во дворе, и папаша – со свесившимся животом в снегу ковыряется.

Поисками чего, господа, занимаемся? – осведомился я беспардонно.

Скосив на меня лицо интеллигентное, лоснящееся, старший толстяк сказал, что красный мячик он ищет. Обмениваться фразами мы продолжили и из обмена вытекло, что сын у него осатанелый – клюшкой по мячу невоздержанно бьет. И мяч улетел. В хоккей они не шайбой, а мячом – мячом для хоккея с мячом, мячом твердым, плетеным, попадая в отца, синяков он ему наставил, но запропавшим в снегу, отца он огорчает сильнее, чем когда в тело вонзался: не будет преувеличением сказать, что мой Павлико в истерике, а ребенку в ней делать нечего, моя супруга в ней, как рыба в воде, а сыну в ней неполезно, она его поглотит и выплюнет назад мужчиной сомнительным, всем организмом не только от возбуждения дрожащим, придем, Павлико, домой, я тебе полтаблетки успокоительного…

Давай мне, папа, целую!

Твой мячик привязал тебя к себе узами неразрывными, но чем бы он для тебя ни являлся, его исчезновение не причина тебе, ребенку, целую таблетку…

Ты, папа, повар! Ты, мать твою, не врач!

Орущего на своего отца мальчика я, пожалуй, огрею. Клин клином истерику из тебя вышибу!

Первое побуждение – друг другу закипевших грузин предоставить. Наличие обоюдоострого нрава вылилось в конфликт, и вы, господа, пылайте, а я налаживать быт пойду. Дамочку я в свою квартиру переселил, но торшер, что возле кровати, у меня не работает, и возжелай моя девочка возлечь на кровать для чтения, уютного освещения она не получит. Газетного и журнального дерьма из киоска я ей натащил, и низкосортное любопытство ее, вероятно, поборет и повалит. На кровать завилится, в статью про обнаруженную в отряде космонавтов педерастию уставится, неработающий торшер теперь навсегда? – угрюмо у меня поинтересуется.

Нам бы с ней в атмосфере любезности, но мне о подобном даже не помечтать. Дамочка она невоздушная, по обслуживанию железнодорожного полотна, я на вокзале и она – сослуживцы мы, да. Она неумна, а я не в себе… побродить по платформе вышел, ее, нагнувшуюся, усмотрел и завелся.

По завершению не слишком длинных ухаживаний я с ней переспал, но не отпустило. День за днем деру ее и деру, но мало мне почему-то!

Ночных вбиваний мне недостает. Разбуженная напряжена, и я в нее, как в кирпич – кирпичная пыль на нашем ложе; я бы и в ночных сношениях себя проявил, но у меня преградой смены ночные – ночами я зачастую в киоске. Газетки у меня в нем, водка само собой, к скудному жалованью чуть-чуть прибиваю и от холодного пола простужаюсь, в киоске, что на улице Мухачева, он, я слышал, подогревается, а у меня, наверно, экономичной модели киоск.

Припоминаю, что дамочку из ее жилища, я отталкивающе чихающим перевозил. Сейчас, сейчас… сейчас лопну… и лопаюсь. Чих-чих-чих! Я раздуваюсь, а дамочка, отодвинувшись, носом в стекло.

На пойманной машине к большой радости ее я препровождал.

Уже определившимся – ночные смены я сокращу, материально убудет, но секса у меня… социологи говорят, меньше доходов – меньше секса?

Практикой докажу, что выявленной закономерности я не подтверждение.

Бесстрастность партнерши желание у мужчин отбивает?

И снова не мой случай. Она от меня отстраняется, но ствол эрекции этим не истоньшается, пора нам с тобой, девочка, любовью заняться, говорю я ей, от возбуждения задыхаясь.

А поступления от трудовой деятельности до граничащих с неприемлемыми сползли! ночную водочную подработку я оставил и живем мы стесненно. Очаровательную, по ее мнению сумочку, я ей не купил. Она на меня надулась и в сексе окончательно камнем стала.

Ну ничего, удовлетворился я неплохо. Пальцем ей в щеку потыкал, но она против обыкновения не огрызнулась. Я от нее отвалился и, пожалуй, я удручен – ладно от секса тишина, но после секса звуки она всегда издавала. Покряхтит, о нашей несовместимости глухо буркнет, перейдя в режим гробовой, на меня давящий, не подлежит ли она, интересно мне знать, выселению?

Мужичок—стоячок с девочкой-немалолеточкой, по-видимому, разъезжаются – я-то никуда, а она поедет. Но поспешно я ее не спроважу. Десять дней на примирение нам даю. Былое вернем – как пара, не умрем. Она с работы, со вкалывания на полотне, и я к ней прикасаюсь, засовываю в нее руку…

Ты пытаешься меня возбудить?

Спросила, значит, заговорила. Моя девочка заговорила, и я без разговоров в постель. Ух, славная, ох я тебя, еще чего-то говоришь? Ты бы вообще-то не увлекалась. Сказала, миру между нами поспособствовала и достигнутое не губи.

Насчет сумочки мне передумать?

Я ради тебя своей водочной карьерой пожертвовал, а ты мне про сумочку… ах, такое у тебя предложение. Не тебя по ночам трахать, а водку в киоске продавать? я полагал, что на огне моего жертвенника мы сварим связывающий нас клей, а ты меня от себя обратно в киоск.

Ночными сменами в нем наше обеднение я бы приостановил, но что для меня существеннее, я, милая, поразмыслю.

Не отмахиваясь от мыслей, тащусь по двору и думаю о ней, о неисправном торшере, хоккеисты-грузины попались, собачье дерьмо на снегу. Двойная куча. Тут-то куча, а сразу за ней… чересчур округлая. Мячик их потерянный! Они из-за брезгливости вглядеться на подошли, а я подобрал, рассмотрел и папаше вручаю. С сыном Павлико он ругается и пихается, но обретение мяча их образумило, моторность телодвижений они утешительно для будущих отношений перенесли в сферу игры, клюшками мячик водят и на задержавшегося меня не глядят.

Я не ухожу, потому что за мою находку благодарность мне полагается. У самих ума не хватит – после моего напоминания поблагодарят.

Не благодарят они меня, давно прошедшим прошлым считают.

Мое выступление, господа. Затяжным постараюсь не сделать.

Ваш мячик для вас нашел я, промолвил я крайне жестко. У меня дома женщина, но я не к ней – я к дерьму приближался. Заприметив нечто, что было предположительно вашим. Если и не вашим, то никак не моим. Но я направился, через отвращение переступил, мячик опять у вас, но он к вам не припрыгал – я его вам вложил. По совести вам бы передо мной в поклоне. Допустим поклон на словах. Благодарственная открытка в грязных разводах… царапающий усами благодарственный поцелуй! Не целуйте меня. И на открытку не разоряйтесь. По-русски смущаетесь – по-грузински скажите. Парень ты пренеприятнейший, но за мячик тебе спасибо. Неотвязный урод ты, конечно, но за мячик мы тебя благодарим. Я хоть до утра простою, но причитающееся мне от вас услышу. Я дурак, я козел, но мячик я вам нашел! какая-то собака нагадила, но я полез и мячик для вас вытащил! мячик я вам, а за мячиком гам. Издается, поскольку сочится из ран… нанесенных обидой. Мячик нашел, потом в ад я сошел – моя непрерывная песенка о мячике, кажется, недейственна.

У напуганных грузин клюшки на изготовку, от меня, на почве мячика повредившегося, отмахиваться они намерены без снисхождения, из чувства справедливости я не отступаю, благодарности все-таки жду, им бы, разумеется, увидеть мою спину, но они видят грудь, ее непреклонную выставленность они, похоже, понимают превратно. Буйственным настроем позиционируют.

Происходящее вокруг я воспринимаю адекватно. Не может не вызывать уважения!

Вокруг происходит… да не особенно что-то происходит. Заснеженная скамейка, припаркованная шкода, снегом она не засыпана – ездили на ней, наверно, недавно. Если и не ездили, то чистили – почистили и не поехали.

Возможно, сейчас поедут.

Передаю сообщение. Выскочившая из подъезда женщина с болтающимися ушами в шкоду садится.

Болтание ушей у нее, конечно, не собственных – на шапке у нее уши. А в квартире, что в подъезде, откуда она ошпаренно вынеслась, у нее, вероятно, любовник.

Он аристократичен. Принадлежностью к другой нации экзотичен.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10