Петр Альшевский.

Оставь компас себе



скачать книгу бесплатно

За присвоение я тебе, Фея Столовая, ничего кроме спасибо не скажу. У меня здесь застучавший дождь, подванивающий Тефтончик, его на улицу выпихну, а сам не пойду. Мастера, разумеется, в любую погоду охотятся, но мне сегодня судьбой предначертано в кресле весь день просидеть.

На меня докучливо капает, но я не двигаюсь. Я оптимистичное изваяние. Я и другие яркие личности, что по договоренности с собой неунывающе сиднем сидят.

Что мы решили, то и судьба. Это прозвучит банально, но своей судьбы мы хозяева. Ни на кого не перекладывать, за совершенные промахи спрашивать с себя: похоже, моя мысль в верном направлении ковыляет. Ну и я пойду – мне втемяшилось и я, от углубления осоловевший, побрел. И в чем я побрел?

В чем был. Резинка у трусов слабая, но я их поддерживаю и на ходу они не спадают, ты, Фима, иди осторожно, овраг где-то рядом, у края я заторможу!

Думаю, я сумел. Наверно, я у края, но, может, до него метров двадцать…

Осведомляю тебя, Фима-слепец, что микробиолог Заболотный доказал идентичность чумы бубонной и чумы легочной.

Ну а мне-то, Фея Столовая, каким…

Экспериментально доказал!

Проверить опытным путем – вот на чем Столовая Фея настаивает. Не топтаться в бездействии, а шагнуть и, как говорится, куда кривая выведет.

Ногу задираю, вперед подаюсь – земля. Следующий амплитудный шаг тоже не в пустоту. Повторяя движения, проделывая их на протяжении приличном, я помыслил, что овраг я, пожалуй, обошел.

Существование я влачу жалкое, но я не в овраге, крайней точки не ниже, разодранной плотью потягивает – тигры Тефтончика жрут. Откройтесь же мне вы, моей сущности глубины…

Мы бездонны!

Что спорить, конечно, без глубин в души осознание гибели Тефтончика мне позитивным не сделать. На белом свете мы все насовсем, пришедшему сюда раствориться во мраке смерти невозможно, умерщвленный Тефтончик переродится в аиста, и аист принесет мне ребеночка – это что, агония? А это откуда, из Второзакония? «Господь поразит тебя и потомство твое необычайными язвами, язвами великими и постоянными, и болезнями злыми и постоянными».

К кормившемуся у меня псу, ныне аистом ставшему, у меня официальная просьба ребеночком меня обнести.

Смышленого мальчишку, чтобы глазами мне и опорой? подросшего я бы взял, но аисты разносят младенцев, десятилетнюю тушку аист не допрет, надо мной хлопанье крыльев, свист чего-то сброшенного, об воду оно шлепнулось! Спикировало в овраг.

Слушайте, вы плавать умеете?

Ответом меня не удостоили. Неуважение или убился он, бедненький. Кто же кого, интересно, выронил? орел козленка, аист ребенка, повышенная тактильная чувствительность! подобное я о себе не думал, но ко мне притронулись, и я весь затрясся. Потому что неожиданно было. Ткнулось мне в ногу, а что… да Тефтончика морда! Тигры его не загрызли – в порядке он, поганец. Косточку тебе, дураку? Косточка тебе будет, когда я тигра прикончу, топором порублю – вслепую им прикладываюсь, кровью забрызгиваюсь, ошметки! фонтанчики! нам бы, Тефтончик, несчастного прилетевшего из оврага спасти.

Лыжную палку из дома мне притащи.

Я ее протяну. Ему, ей, матросу, вертихвостке – он за нее схватится. Он, она, оно – я дерну и вытащу.

В твоих зубах его надежда живым вернуться в жизнь дурную!

Благородное негодование Тефтончик у меня не вызвал – палка у меня и я, отчетливо уведомляя, что над оврагом появилась спасительная палка, ловлю на нее руку, лапу, что у тебя есть, тем и хватайся, вытягивание мне не порть, отменно придуманное и грамотно реализуемое результатом должно увенчаться – я жду поздравлений, а не молчания. Вцепись, и я почувствую. Почувствовав, потяну. Текущие дела у меня героические, спасение жизни, с религиозным рвением палкой вожу: для охвата площади палка у меня предельно налево, до упора направо, возможность за нее ухватиться имеется у вас, где бы вы ни захлебывались! ширину я даю правильно, а быстроту, нет, неправильно – если она, чья-то рука, из воды и выдвинулась, ухватиться за мою палку она не успевает.

Палкой ты так стремительно, что будто бы ради увеселения ты. Глазами мучений не видишь, но сердцем блаженствуешь.

От Феи Поющих Гробов я бы с налетом равнодушия, но от тебя, Фея Столовая… при всей неограниченности моей коленнопреклоненности позволь мне резко выступить против. Помышления меня захомутали светлейшие. Лыжным инвентарем из беды выручить! К ангелу я ближе, чем тобой из твоей дали узревается. Подустал, но палкой двигаю, начатое продолжаю, прокаленный положительными излучениями Созвездия твоего! один из столпов надземного, но и земного братства непримиримых врагов эгоизма. Тело разнылось, но я ему не передышку – перенапряжение я ему!

Стоять с палкой над оврагом я могу до бесконечности.

Подломившись, мне никого не спасти, а спасти я должен.

Без меня мрак не разомкнется, пробившееся дыхание зальется и забьется…

Вопрос, спасу я или не спасу, для меня архиважен.

За его спасение мне проще бы помолиться, но молитвами сыт не будешь! я о собственном насыщении. Об удовлетворении тщеславия, если хотите. Он слепец, но он спасает, в самомнении до небоскреба вздымается – заприметившие опускающуюся к ним луну, в сберегательном режиме не действуют. Подскакивают и хватают!

А ты мою палку хватай!

Схватил. Потащил! Палку он на себя, и я в овраг, я к нему, выживание зависит от навыков и плавательные я предъявлю, но с ним на спине мне не выплыть; обхватил меня сзади, крик покаянный издал: каюсь, друг, страшно каюсь, но не отвлекаюсь – тебя я люблю, но тебя утоплю!

Я-то думал, что он ко мне на спину, чтобы я его к берегу, а он своей массой утянуть меня хочет. Войдя в соприкосновение с подобной гнусностью, я сделался слаб. Повисшего на мне ублюдка стряхиваю с энергией малой. Какая-то борьба происходит и в верчении наступает утрачивание: где берег, прямо ли он передо мной – зрячий глянет и обнаружит, но я-то слеп! я слепец и я в унынии. Вокруг столько сволочей, что никаких сил в этом мире оставаться. Я ради спасения все насущное отложил, а он меня, сука, топит – локтем по зубам от меня, сука, получи!

Увы, не зацепил я его. Плечо дернул и разболелось – и плечо болит, и в целом нехорошо: топят меня!

Немного странно, конечно, когда тебя топят, а в тебе реакция отчужденности запустилась. От желания высвободиться из его объятий я открестился. Слегка в них подергиваюсь, но отношу не к упорству бойцовскому, а к конвульсиям, предсмертным спазмам, у нас с ним и шапочного знакомства не состоялось, а он меня обнимает, в объятиях словно родного сжимает, породненные неприкаянностью… расследованием займется прокуратура… ты меня пообнимал, а теперь моя очередь; исполнив сложное движение, выскользнувший я прилип к нему сверху, и он, побуждаемый мною, размяк, к испусканию духа без долгих препирательств изготовился, зачем нам о чем-то спорить и наше воодушевляющее нас родство наконечником спора ковырять: занесенную инфекцию наше родство может не перенести, внутри пространства нашего родства возникнет бактериальный гнойник и мы выгорим – я применительно к тебе, ты применительно ко мне, родство поработало бы нам на благо, но допущенное нами через обдумывание микробное рацио родство вспучило, и тут, боже мой, громыхнуло.

Я – Фима-слепец. Ты – то ли парнишка, то ли девчонка. Воспринимаю я нас сугубо отдельно – безотносительно родства примерещившегося.

Обстоятельства чрезвычайные, ну и измышления соответствующие: сознание перекосило, изогнуло, небрежным кивком удостоверяю, что понимание случившегося есть, от утопленном, как о родственнике, горевать нечего, парнишка нарывался и парнишка дождался, парнишку я додавил, и парнишка… ну что я словно заклинаю – парнишка, парнишка, парнишка! Жертва моей самозащиты парнишкой от этого не станет.

Девчонку я кончил. В захвате ее стискивал и трепетно ощутил, что признаки у нее женские.

Прекрати ее убивать, разожми свои руки рычагом того, что она девушка…

Ты, Фея Столовая, меня поучай, но в мои взаимоотношения с девушками не вмешивайся. Полагаешь, быть настолько соединенным с девушкой частенько мне выпадает? метущиеся ягодицы вминаю, ею почти обладаю – мне, слепцу, с женщиной сблизиться, что оренбургскому спринтеру Иникушину зайца обогнать.

Зайцы излавливались в силки, самим Иникушиным установленные; поведую без прикрас – в ловле зайцев Иникушин первейший. В беге с ними наперегонки замыкающий.

Заслонки подняты, к лесистому укрытию зайцы по степи угорелыми чертями, устремившийся за ними Иникушин голову по-бычьи вниз и раскалывайся бок, рвитесь сухожилия! жестокие требования к себе. Зайцам не уступать, здоровье не жалеть, после успеха недостатка в релаксации у тебя не будет, пришедшая завороженность самим собой придавит тебя к постели, и ты сладко потеряешься, наигрываемой на бамбуковой флейте мелодии вневременного достижения мягко улыбнешься, от народа ты далек, от него ты отошел, не простившись, передовицы газет посвящены оренбургскому спринтеру Иникушину. Мне? Поблагодарить за признание зазорным я не считаю. Восхваляемый общественностью, на пьедестал я, пожалуй, взойду. Биографические сведения вам нужны?

Я из Оренбурга, из семьи, промышляющей на рынках, в магазинах – своруют и убегают. Папа мой заглядишься, как бегал! конечно, мои истоки в предприятии нашем семейном – лет с пяти я форму держу.

В невинных годах я отвлекающе соучаствовал. Над прилавком ручкой провел, якобы что-то стянул – бегу я пустым, но за мной бегут, как за вором и, поймав, что говорить, наваривают. Поэтому бежал я изо всех.

Ты, сынок, побеги, побольше торговцев за собой уведи, а мы тут пройдемся, почистим…

Сейчас я с родителями не работаю и вообще практически не ворую. Чем сейчас родители занимаются? Скажу лишь, они не на пенсии.


Покорять стихии, догонять зайцев, захлебывающуюся девушку плотоядно сжимать, она хотела меня убить, а я, Фима-слепец, ее просто хочу. А убил я ее зачем? А что с ней еще делать? Пощупать и отпустить? Она бы вновь на меня кинулась, и мне снова усердствуй, старайся возвратить положение, когда топят не меня, а я – или я, или она. По-иному нам было не разойтись. В воде я наборолся, накружился, выползание на берег безмерной радостью представляю, но с радостью у меня чего-то совсем плохо – мой берег утрачен мной основательно. А слепому искать… слепому, что в воде за жизнь бился и усталостью страшной налился… на берегу у меня Тефтончик. К залаявшему Тефтончику я бы, уже ориентируясь, поплыть попытался. Что же мне для его лая сотворить… замяукать?

Мяукаю. На устах подступившая молитва, но я мяукаю.

Серьзность моего мяуканья ты, Тефтончик, пожалуйста улови.

Я – кот законченный, собак ненавидящий…

Не прижмешь меня лаем – в живых я не задержусь.

Я мяукаю.

Твою задачу ты, пес, осознал?

Мяукаю я по делу, не на уровне бреда, в повседневном общении с тобой я обходился языком человеческим, но меня от тебя забирают, меня вынуждают по-кошачьи, ту девушку я бы по-собачьи; не стремись она меня порешить, мы бы с ней славно оттянулись. А история ее появления в овраге, она какова? в овраг ее скинули с высоты – над ним пролетая. На дельтаплане что ли… а у кого здесь дельтаплан? Ни у кого, но у Васюганских болот, я слышал, с дельтапланами намечалось – всероссийский слет дельтапланеристов. Разносилось у нас, в тревожное умонастроение вводило: тьма дельтапланов, что солнечному свету туча загораживающая, и к почернению движков дребезжание, антихристовой авиации сердцебиение, я бы за ружье и палить, распоясавшихся бесов посильно ликвидировать, а не было ли того?

Того, что я в дельтапланы стрелял?

Я жарил кусок сыра. Он прирос к сковороде, и я чуть-чуть сокреб, покушал, сковороду потом полдня мыл. Тефтончик все пытался ногу мне трахнуть, но сковородой я его не огрел.

А с дельтапланами что? Собачку я не отлупил, а стрельба по дельтапланам, не исключено, что на совести у меня. Тогда выстраивается следующее – выстрел, гибель, месть.

Я разнес кому-то башку, и его подружка вздумала со мной посчитаться, Фиму-слепца наказать – ему она подружка, а меня, роковой для ее возлюбленного выстрел совершившего, другом зовет? удружил я ей, наверное, без кавычек. С возлюбленным тошно, от известия о смерти она весело запрыгала, я понимаю, но меня-то, услугу ей оказавшего, за что убивать? ответ, думаю, в том, что она девушка – восторги перемежаются с сожалениями, разудалая пляска над сжигаемыми фото со слезами в подушку, да будет о ней – мне бы о злободневном, о выкарабкивании своем, овраг мельче не становится, об упирании ногами в дно речи нет, мой всплывший труп хоронить они не побрезгуют?

Вопрос преждевременный. Тефтончик залает, и вы поразитесь, какие у меня гребки, какие запасы, я, Тефтончик, семью тебе заменил, а ты меня оставляешь – путеводно тяфкни, сволочь! В воде я дохожу. Тихо рву на себе волосы.

Тефтончик не лает – ты, Фея Столовая, полай.

Ты лаешь, но твой лай ко мне с неба, и что мне, к небу плыть? благолепно к небу тело вплавь веду. Сплю в обнимку с бабой нынче поутру.

Объятий с меня уже довольно. Она меня обнимала, я ее утопил: в духе нашего времени. На нежность грубостью, но не нежность-то не та – выражение лица отнюдь не кроткое. Про выражение, конечно, не слепцу говорить. Слепцу бы вообще заткнуться и сдохнуть!

Слепец, загнанный беглец, щука щелкнет, и я скопец, не дам я ей поживиться. Руки мне для поддержания себя на плаву, но для прикрытия мошонки руку я выделю.

Удержание я ослабил, вдвое я его и под воду я легко, обоими выгребаю, но перенеся левую на мошонку, мигом сдаю, спускаюсь как на эскалаторе, я не в овраге, я в ванне, и если я без света, открыты ли глаза, закрыты, все равно – свет не включен, в ванну я для умиротворения души и зачем мне свет, о ванне мне разноречиво, но вода теплая, вода бездонная, душа бессонная, вросшей бессонницей она взведена, взведенный курок моей души! возбужденный пенис моего организма! Воспрял он от опасности быть щукой откушенным.

Опасностью заведенный, ни в кого еще не введенный, на взгляд монашек огромный – неудобно перед людьми, но тут не люди, тут щука, с человеческим существом я управился, а щука неотловленной и неудавленной шныряет, хвостом задевает, с щукой я так – резиновой игрушкой я ее сделаю. Тигров постреляю и головы их туда же, в ванну, побросаю! Для списанного охотника неплохо. Однако в каких чувствах я у ванны стою? В расстроенных.

Задвинутой истины вламывание бандитсткое – я не у ванны, в овраге я! в овраге я задержался, всякая истина для меня мадам Шарлатан, но я переубеждаюсь, щуку от яиц уже второй раз отбрасываю, ушами залитыми, тиной забитыми лай Тефтончика я не расслышу, заблеявший ягненок Мира Потусторонних Баранов предвещает мое вплывание в их поголовье…

Его блеяние, кажется, на берегу. Само собой, что на берегу, но на нашем ли берегу, на том ли, побыть ли живым дарит шанс, к мертвым ли ласково приглашает, щука!… сука… оберегающую руку укусила. До яиц не добралась. Зубы – рука, зубы – яйца, не любитель я сочетаний подобных. Пострадавшая рука, разумеется, приемлемее, но она, думаю, столь повреждена, что применять ее для заслона бесплодно, перекушенные косточки ладони надежную прижатость к паху не обеспечат, ну и раздерган же я – не плавание, а бурление, метание, задатков большого пловца я в себе не вижу, к стихающему блеянию по чуть-чуть продвигаюсь, если оно стихает, я точно по направлению к нему двигаюсь?

Я плыву правильно. Блеяние стихает не потому, что я от него отдаляюсь, а поскольку ягненок тише и реже блеять стал. Почему, у него надо допытываться. Может, хандра обуяла. Я вылезу и вопрос с дефицитом позитива улажу, твою опутанность мрачными думами изорву, ты, ягнеток, мрачноват, и я к тебе развязным комиком, струей веселящего газа, как от щуки я отобьюсь? это моя забота. Вознамерившись мне подсобить, в овраг ты не брякайся. Мне от тебя не твои копытца, мне твое блеяние необходимо. Наделенный властью привести меня к берегу, своей властью ты пользуйся. Властно поблеивая, повелевай! Я в воде угасаю, щуку коленом пинаю, мороженым в глинтвейне таю, но щуку пинаю; меня держат взаперти, в овраге, дверь наружу мне не отворить, я без ключа и я неповоротлив, поворачивать и в самом деле не получается, сорванный с шеи ключ я засовываю, но он не поворачивается, повернуть и плывущему мне не удается, а к чему мне поворачить? определяющее для меня блеяние четко впереди, и я на него вперед, неуместных поворотов не допуская, а что до поворота ключа, то ключа на шее у меня не было, у меня, Фимы-слепца, и нательный крест там не висел – ничего я с шеи не сдергивал. Просто кризис, дичайшей измотанностью спровоцированный. Хитро прищурюсь!

Воображение мне опять не отказало, и я на берегу, вопреки обыкновению с тиграми я лажу, мой озноб устраняется шкурами, что бархатом меня звериным, температуру нормализующим, тигры меня греют, а я облагораживаю их беседой о пазиграфии, общепонятных записях типах нот, арабских цифр, сложите песнь и запишите, переживите любовь и пронумеруйте, у ничем не примечательной девушки, едущей на поезде в Бийск, любовь первая, любовь к Коленьке, на что ты, Коленька, горазд, ты со снегурками-лесбиянками показательно выдай – угоди моим вкусам, любимый.

Ненакрашенные лесбиянки галопом за мной, а ты Коленька, встрянь и порезче, побольнее ты с ними.

Ах и крикнул ты, Коленька, и Ахилл бы так не прокричал.

«Ух, вгоню!».

Жезлом Дедушки Мороза покусившихся на меня шизух ты пронизываешь. Наверно, их и, наверно, для них беспросветно, решающе – не обернувшись, не уверюсь.

Бежала и обернулась, неслась и встала, не могу поручиться, что в обморок не упала.

Коленька вгоняет, но не жезл, в жестких лесбиянок он погружает себя, свальный грех у него со снегурками.

Нет, он не с ними, не в них! мне все только кажется, очередная провокация контролирующего мое сознание Воздухоплавателя по Широтам Страстей, в льющейся из магнитолы инструментальной музыке балалайку я не улавливаю.

Весьма изумительно балалайку они встроили, ты не находишь?

Сосед по купе любопытствует. Магнитолу на столик поставил и двумя пальцами по столику шлепает. Отбиваемый им ритм, по-моему, совершенно не тот, что в композиции – очищенный им апельсин я бы пожевала.

Не стучи ты пальцами… некуда их девать – в меня вставь. Распираемой не беременностью, а угрожающе сосредотачивающейся во мне телесной тоской по мужчинам!

Мой будущий ребеночек меня извинит. У мамочки душевная экзальтация, мамочке хреново; скушав апельсин, облегчение я бы получила. Я самая что ни на есть женщина, ты безусловно джентльмен, ну предложи же мне апельсин!

Апельсин он выжимает в стакан. Кисть у него могучая, комплимент бы мне ему вслух, апельсин без кожуры и я бы, наверное, раздавила. Если ты мужик, неочищенный попытайся! ну что за жизнь, ребеночек очнулся и вдолбил, перед соседом по купе я скривилась – он отвернулся и сок попивает.

Проходящие за окном городские пейзажи говорят, что мы, видимо, в Бийске.

О СПИДе мне для вас распространиться? что ВИЧ у меня промелькнул, вам запало?

Про ВИЧ у него было, я не забыла, но короткое упоминание ему бы не разворачивать, беременную женщину в одеяло кошмаров не заворачивать, мое одеяло в бодрую клетку и, всунутым в белый пододеяльник, оно меня прогревает – при нагревании красочным и чистым вызревание во мне положительное, я, как высиживаемое яйцо, но вызревают у меня мысли, и они, естественно, о Коленьке – я среди дня под одеялом валяюсь, а он ходит в мороз по улицам, многогранный Бийск для последующего освещения в статьях изучает, колотун его пронимает и он вспоминает о девушке, обо мне! замерзнувшим он бы ко мне, и я бы его растерла, я бы целовала, лизала, всколыхнувшаяся в Коленьке похоть перевалила бы его на меня, от продирающего внедрения я бы очумело завопила, унынию я не сдаюсь!

Я не с Коленькой, но Коленьку я предвкушаю; в Бийске мы уединимся и обстоятельствам типа драки у соседей нас не растащить, идти их разнимать Коленьку я отговорю…

ВИЧ от обезьян, повествовательно мой сосед по купе промолвил. Обезьяны тысячелетиями СПИДом болеют, ну а люди лишь время последнее. Половым путем, я думаю, мы у обезьян его позаимствовали. Какой-то урод самочку трахнул или некая невоздержанная мамзель самцу отдалась – доступ к обезьянам имели и человечеству немало подгадили. Знаешь, на кого я киваю?

На дрессировщика?

У дрессировщиков обезьяны здоровые. Мой намекающий посыл ты раскручиваешь? Здоровые у дрессировщиков, а больные… больными животными кто занимается?

По возникшему у меня ощущению вы довольно нацеленно на ветеринара меня наводите. На ветеринара-мужчину?

Ну а как бы женщина от носителя заразилась? У кого на горизонте издыхание скорое, тому вздрючить ее не суметь. Не те у его организма возможности.

А в начале заболевания? – негромко поинтересовалась я. – Обезьяна подцепила, но по-настоящему еще не разболелась и стояк у нее ничего, овладеть женской особью обезьяний самец вполне способен, о особь, что ему предоставилась – женщина-врач, к которой на прием он доставлен. Ну и женщину он, как говорится, согласия ее не спросив. Нетерпеливость у него для моих кавалеров завидная, подумала женщина. Докторша разомлела и у них не насилие, гораздо ближе к романтизму у них было, одно я упустила – он же не сам из зоопарка к ней прискакал. К докторше его на прием, и значит, болезнь в нем развившаяся, бросающаяся в глаза, стадия заболевания, да, не начальная, и секса от него ожидать, наверное, ненаучно: задыхающийся самец со взглядом безжизненным секса не участник. А вот что до самки с такими же показателями, то с ней секс реален. Без тени смущения вам скажу, что мой мужчина, в Бийске сейчас живущий, загрипповавшую меня нередким вдуваниям подвергал. Меня он дерзко, боезапас у него возобновляющийся дивно… мне бы стыдиться? А что стыдного, когда тебя по любви? В наших отношениях с Коленькой верх она одерживала неизменно. Коленька с моей заколкой игрался, ее поломал, я Коленьку обвинила, Коленька заорал, чтобы я не выступала, я столь же отчетливо попросила его на меня не орать, скандал был погашен. Я так думала. А что мне думать, если Коленька не то что не орет, а сломанную заколку берет и чинит? Выпавшая железка вдвинута, и упругость, зажим все возвращено, я к Коленьке с благодарственным поцелуем, а он толкает меня на кровать и от маечки меня избавляет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10