Петр Альшевский.

Оставь компас себе



скачать книгу бесплатно

За воз знаний и лавину чувствований я добровольно и сантиметра бы не отдал. Мне пожалуйста мое, а ваше я возвращаю, попользоваться было бы занятно, но цена, согласитесь, несоразмерная, вам видится, что Апокалипсис зомби разум мне помутил, но крепость ясного сознания во мне не разрушена, артиллерия Серого Месива наводкой по ней прямой – перебудоражило меня несколько. Как у меня могло уменьшиться, если уменьшиться не могло? Волнение уволенной скандалисткой на выход. Столкнуло меня лбами со здравомыслием, но я, повалившись, встал и до меня доходит, что пополнение знаниями и чувствами – это не уменьшение члена, разница тут в вещественности – пополнение не вещественно и следовательно возможно, а уменьшение отнюдь. При минимальном понимании глобальных процессов вывод, отличающийся от моего, не сделать. Чувство внушил и оно во внушаемом прижилось, а для желанного тебе или не тебе изменения тела надо брать инструменты, осуществлять вмешательство хирургическое, мои транссексуальные псевдоприятели через хирургию прошли, а меня на Апокалипсисе зомби вроде не резали.

Народ заведен. Из зала возбужденно покрикивает.

Жена меня не растолкала. В зале она без меня.

Я без нее. И я не в кинотеатре, а на работе – у себя на складе сижу, кемарю, что-то начинает снится.

Параллельные, полозьями санок оставленные – на рыхлом снегу. Рыхлость я по скатыванию, скатывание мне далось, скатал и качу, укрупняющийся шар я за санками – куда я качу, туда они и уехали.

Что они уехали не туда, и качу я, от них отдаляясь, мною не допускается.

Снежный ком тяжелеет. Катить его тяжело, но меня подбадривает то, что все правильно.

Тяжесть катить тяжело. А нести еще тяжелее.

Взвалить его на плечи тяжелее, чем катить, но тогда бы он тяжесть набирать перестал.

Налипающий на него снег перекатывать его мне вскоре не даст. Чересчур тяжелым для перекатывания будет.

Я его не сдвину. Сейчас на плечи взвалю – расстояние позначительнее с ним преодолею.

Я не двигаюсь. Идут согласования. Папа, почему ты выстрелил в маму… я говорю с собой, а со мной кто говорит?

Папа, почему ты выстрелил в маму столь запоздало…

Не шар я катаю. После дуэли с женой не первый час умираю, и со мной дочка моя говорит. Она не здесь, не со мной, но что бы она мне сказала, я знаю наверняка.

Идеализированный отец. Нелюбимая мать. Я выбираю отца, но ты папа – тормоз, мать тебя опередила, и ты лишь на последовавшей расслабленности сумел ее подловить – я, папа, на кладбище.

В каком, дочка, смысле? И ты что ли не зажилась?!

На погост я к вам с мамой. Над вами слезу уронить. Ваши лошадки убежали, колокольчики отзвенели – завязла карета. Запряженные в нее лошади рвались и вырвались. Набегавшись, гуляйте, никому не попадайтесь, в Козлиную пещеру зайдете – мою маму найдете.

От мамы мне доставалось.

В мире для нас, для живых, недостижимом, с мамой за меня посчитаются.

Мама в правоохранительных органах состояла, ну и в Козлиную пещеру ее – в бурлящую непрекращающимся махачем клоаку из ментов и прокуроров покойных.

Ей придется несладко, но в связи ли со мной? огребания ей предстоят, но из-за того ли, что она неважно со мной обращалась? я думаю, что… терпеть не могу черт знает о чем думать. Мамы у меня нет! А Коленька есть! Ну и думай о нем – твой святой долг о нем думать.

Коленька в Бийске.

Ох и мысль, ну и сила же мысли… ну а что более мыслительное я создам? Коленька у меня в «Бийском рабочем». От Коленьки я беременна и я еду к ним, чтобы с ним, с моим Коленькой, быть. Прокручиваю в уме, что он у меня корреспондент, мужчина состоявшийся, мне до него, пожалуй, не дотянуться. Мое благодушие улетучивается. Я к Коленьке с практически выношенным ребеночком, но Коленька мне… паскудство! ребеночек ножкой мне засадил, и я вскрикнула.

Со мной в купе дядя. Взглядом меня поедал, но я вскрикнула, и он как подавился.

Осторожней, он мне сказал.

Не знаю, о чем вы, от меня услышал. Следующие километров сто пятьдесят никто не проронил ни слова.

Вы можете предположить, что мне некуда девать энергию, но действительности это не соответствует.

Про энергию он едва уловимо промолвил, когда из всех станций впереди у нас была лишь конечная.

Бийск! Очнись машинист – с управлением справься и до Коленьки меня довези! Вокзал покину, и незнакомый город, секущая по лицу снежная крупа, страх не заставит меня брать обратный. Энергия любви по Бийску меня поведет! Она послужит моему счастью, ну и счастью моего Коленьки, конечно.

Об энергии и сосед чего-то бурчал. Не соответствует у него энергия или действительность не соответствует, но насчет энергии он высказался, и мне бы с ним повнимательней – что он говорит, возможно, ко мне относится, а я вся в Бийске, я не ухватываю, мне бы и слушать внимательнее и с ним самим настороже, чего я развалилась? накинься на меня и бери! Его натиск я, если и сяду, не отобью, но готовность к отпору его, надеюсь, остудит – видя, что я готова за себя постоять, он на меня не прыгнет.

Я круглая, беременная, обороноспособная, за твой наскок как от глыбы отскок…

Глядит на меня похотливо. Признаваться не хочется, но скажу – в настроении я приподнятом.

Разумеется, я же к Коленьке направляюсь. Узнай он, с кем я в купе, негодованием разразится мощнейшим.

А с кем я в купе? Ну мужчина, ну взирающий на меня будто наказываемый уединением бык на запускаемую к нему телочку – жутко волнующий вечер. Раньше я только предчувствовала, а теперь утвердилась. О, энергия, сколь ты тепла, мила, у мужчины, что в купе, исключительные сексуальные данные, рука у него в кармане. Подвижная рука. Матерь Божья, самоудовлетворяется он, по-моему… капитаном судна был капитан.

Капитан Хохряков. Мне пятнадцать, а он обнял меня за плечи и другая рука у него, как у этого.

С кем путешествуешь, с папой? Я говорю, что да, в речной тур меня папа повез – берега он вместе со мной обозревал, но на него навалилась усталость и он в каюте. Она у нас, что конура собачья, а у вас, наверно, обширная, капитанская, меня-то в нее не подумываете? завлечь меня к себе у вас не вызревает?

Я, деточка, соплячек к себе не таскаю. Особенно, когда они с папой плывут. Вы мою дочку не видели? А с кем, извините, видели? С капитаном Хохряковым? А каюта у него, извините, где? Сердящийся папа к нам, и от папы мне по шарам, провинившийся шланг обрамляющим. Нет, деточка, чем тебе трогать, я, от твоей юности подзаряжаясь, неоспоримо своей ладонью поработаю. Кто пройдет, поймет, что приобнял я тебя оберегающе, что беседа у нас для тебя развивающая – мы на реке Тобол, и тебе не помешает быть в курсе, что река Тобол образована слиянием реки Бозбие с рекой Кокпектысай, моторист Виблданович болтает, что правильное выговариние Кокпектысай гарантирует попадание в рай. Средняя мутность – 260, годовой сток – 1600… 58500 – сумма долга… я о Тоболе, но последнее о себе. Ночами о долговом бремени размышляю и ночи потеряны и для сна, и для секса, что у меня под фуражкой, сказать больно. Волосы клоками выпадают.

Мужчине, купе со мной разделяющему, из-за волос горевать несуразно. Зрительно, нехоженых дебрей у них густота. Седеет, но не облетает – тип у нас не особо распространенный. В постели он, вероятно, крепенький, заваливающий оргазмами грубиян он, вероятно, в ней.

Смотрит на меня жарко. Рукой действует резво.

В здоровом возбуждении? в душевном помрачении? разграничению едва ли поддается.

Мастурбирая, вы, мужчина, меня представляете?

Я тебя вижу…

Вы видите меня одетой, а в вашем воображении я скорее всего голая, без возражений вам отдающаяся, ну что, я права?

Прав охотник, права дичь, лишь неправ принесший ВИЧ…

Весьма интересный он собеседник. Когда он кончит, мне думается, мы еще увлекательней пообщаемся. При мне, но не в меня он настроился – для меня это плохо тем, что меня он обделит, но зато моя верность Коленьке не пострадает, вина перед моим ненаглядным меня не заест, из канализационного стока я выплыла! пасмурность сгущалась, но небо расчистилось! Разумеется, жалко, что страсть неутоленной останется, но верность бесценна, и я тебя, Коленька, ею одариваю, я, тебе предназначенная и тобой обрюхаченная, уже сегодня перед тобой объявлюсь и у меня легкость, невесомость, уставившийся на меня попутчик мерзко дрочит, а я парю, от любви к моему Коленьке искрюсь, вспоминаю, что беременна, и меня рывком на посадку.

Попутчик, кажется, кончил. Я оскорбленно поджала губы. Свое умение до совершенства я довел, сказал он мне, задыхаясь. Как у пьющего, преодолевшего пятикилометровый кросс футболиста-кормильца дыхание у него.

О подобной разновидности мастеров кожаного мяча мне Коленька говорил. Высокооплачиваемый профессиональный футболист несколько лет отыграет и себя вместе с семьей на всю жизнь обеспечит, но Коленька не о счастливцах с суперконтрактами, он о страдальцах. О мастодонтах областных первенств – до тридцати восьми по полю пробегал, колени стер, но и до второй лиги не поднялся. Зарплату не рассчитаешь – в конце месяца хоть побирайся.

«Задавленный бедностью полузащитник Затупонов у бани обмылки стреляет!».

Аршинные заголовки в «Известиях», «Московском комсомольце», «Бийском рабочем»…

Не привлекло бы, нет, не вызвало, ситуация типичная, а она прессу вскипать не заставит. И вообще: тебе, Затупонов, платят?

Немного платят.

Ну и раскладывай, чтобы хватало. «Жигулевского» разливного сколько литров ты вчера усосал?

Помещается в меня девять, но вчера я от силы шесть. Из них примерно половиной меня болельщики угостили. С «Овощехраном» под перекладину я круто вогнал… в позапрошлом сезоне было, но болельщики помнят. На руках уже не носят, но под руки до дома доводят. Заботливо доставляя, судачат между собой, что я на Месси похож.

Да, антропометрически я похож. Болельщики болтают, что у нас и лица с ним схожи, но я стою на том, что физиономия у меня не настолько дебильная. Росточку нам обоим природа не додала, но запечатленный на лице дебилизм нас с тобой, Лео, не объединяет. Однако кто ты, а кто я – ты под бурные овации с поляны и на поляну, а мне хлопают, когда меня будят: продирай глаза, Затупонов, говори нам, куда дальше сворачивать.

Шагающий слепо, с опорой на почитателей, я подпитываюсь их добротой.

Нож для отрезания голов! Кувшин молодого вина!

Кому ты, Затупонов, голову-то намерен? А вином кого напоить?

Черепушку бы я отхватил арбитру, что с «Трубзаводом» рефери был. Он, гадина всевидящая, зафиксировал, что я перед моим ударом защитнику по мудям врезал. Ну увидел и молчи! Мне бы голик ох впору бы пришелся… вы! Те, что у меня в эскорте! Вы мне представлены? тебя я припоминаю, а тебя… Андрей Непрочанов? Калибровщик набивок?

Знатная у тебя, Андрюша, профессия. Но для меня весьма темная. Матч с «Трубзаводом» ты видел? Наблюдал, как я, гол отмечая, со вскинутыми руками к трибунам понесся?

Несусь, ору, понимаю, что судья не засчитает, но тем сильней наслаждение. Когда обернусь, узнаю, что гол отменен, но пока судья у меня за спиной, меня озаряет мечта, что нарушение он проглядел и не отменит… участливо, Затупонов, всегда жизнь с тобой участливо – кому-то хрен до колена, а тебе, Затупонов, гола твоего трудового отмена.

С неудобно расположенного стадиона мне на двух автобусах надо ехать. Получив премиальные за победу, я бы на такси, но мы сыграли вничью; не будь мой гол отменен, победа была бы за нами, но судейский беспредел… абсолютно верное судейское решение… все равно он скотина. Кувшин молодого вина я бы не ему – Лео Месси вино бы поставил. Он бы мне про чемпионаты мира, а я бы ему про здешние битвы с «Овощехраном» и «Бумтрестом», о международной карьере и я помышлял, но поросло мхом… лесом поросло!

Долгих размышлений не требует. Истинного призвания нет, ну и не рыпайся, доигрывай, где играешь, жена и дети тебя любят, а что действительно неплохо, из трех прихваченных с собой бутылок пива выпита всего одна.

Бутылку в первом автобусе, бутылку во втором, третью, само собой, у подъезда.

В автобусе я во втором. Угу, в нем, присматриваюсь и угу, да, в нем, чуть ли весь путь уже проделал, но полагающееся мне пиво не откупорил. Ну и подожду, у подъезда в двойном размере приму, жена из окна загавкает – тугоухим прикинусь. Левом я после скарлатины плохо слышу, а в правое, скажу, мячом угодили. Забарахлила моя слуховая совокупность, не воспринимает изречения твои хлесткие: ты за приоритет государства, я за свободу личности, расхождения у нас идейно-политические. Ну и относящиеся к тому, в какой позе нам трахаться. Я ее гну, а она не сгибается – ох, любишь ты, Ольга, повоевать, о-ооо, амазонка ты несгибаемая.

Я нас везу! я наш самолет заправляю! где-нибудь в авиации заправляющие не управляют, но я заправщик-пилот, и управлять полетом мне. А тебе затихнуть и летчику не указывать. Вздумаю пике – и пике потерпишь. На нашем самолете ты, если не пассажирка, то стюардесса, а я его конструктор, его владелец, его пилот, и чтобы предотвратить худшее, ты свою подчиненную роль обязана принять и ей образцово следовать. Не согласишься – из самолета я тебя… не в неведении я, Ольга, знаю я – без тебя он не полетит. Тебя из него выкину, и он распадется на частицы, перестанет меня согревать и от ветров укрывать, с исчезновением самолета я и детей рядом с собой не найду, разведемся – и детей ты с собой.

Ну и ради кого в футбол мне играть? Ради болельщиков? Да им на меня смотреть мука страшная. Соперников не догоняю, передачи настолько кривые, что и с косоглазием такие не отдашь, самому гадко – что тут о болельщиках говорить. В футбол я, Ольга, не ради них. Ради денег в футбол я играю. А деньги мне для вас – с вашим уходом я свои китайские рассыпающиеся бутсы сниму, гвоздь в стену вобью и бутсы на него повешу. Полупустые трибуны, имбецильные фанатские хари, я буду по вам тосковать, но жена с детьми меня покинули и гонять мяч резона у меня…

На алименты зарабатывать? На какой еще покой ты, козел, собрался, давай-ка, козел, вкалывай и ежемесячно мне выдавай!

Мотивируешь ты, Оленька, бесподобно. Задыхайся, по ногам получай, но футбол не бросай – на тебе, козел, обязательства. Алименты на тебе.

Хромающей развалиной я, отыграв, шел к тебе, к детям, я подыхал, но семейная задушевность меня заживляла и вскоре я ничего, к бою готов, навешивайте на меня, я открыт! адресованная мне верховая легла бы меня на голову оптимально – я бы выпрыгнул и в уголок, но вратарь из ворот, длиннющие руки к мячу и поймал.

Меня не задел, но я упал.

Пенальти! Ты, судья, ты, лошара, ты глаза-то разуй!

От незадачливости бесился, траву рвал… на исходе игры упал, и судья свистнул. Теперь-то он фол разглядел… в центре поля! С адскими болевыми последствиями в голеностоп шипами въехали. И судейская трель. Как пенальти, свисток молчит, а как в сорока метрах от ворот, рассвистелся.

Пенальти не было. Сейчас меня снесли и штрафной мы пробьем заслуженный, мной заработанный – что есть этот штрафной, что нет. Заработай я пенальти, меня бы отметили, а я что заработал? Ни за что голеностоп у меня раскурочили. Из головы попробую выбросить. Жена, дети, послематчевое пиво, все у меня на загляденье, жена накормит меня грибным рассольником, синенькое домашнее платье передо мной снимет, до чего же потасканной она выглядит.

Вырваться бы куда-нибудь вдвоем, в лесной тиши, взявшись за руки, побродить… и бритвой ей по шее?

Цветочек ей! Жене моей непривлекательной, но для меня милейшей, важнейшей, футбольную карьеру продлевающей, люблю тебя, Ольга.

И пиво люблю.

А футбол не очень.


Наистабильнейший нажим возжелания любви великой. Но поговорим о второстепенном. О подрочившем мужчине, что в купе со мной едет. Со взором на меня разрядившись, лимит дозволенного он не превысил, и к проводнику насчет избавления от него я не взываю, расплатой со стороны Коленьки к бегству не тяну – убеги, и Коленька тебя не уроет, приезд в Бийск тебе не омрачит, есть загвоздка. Коленька к поезду не заявится. На перроне я его и высматривать не буду. Между мной и Колей безусловно любовь, но великая ли она? спросив мнение кого-нибудь объективного, наверняка услышу, что судя по моему описанию отношение Коленьки ко мне довольно прохладное. Не осведомляется обо мне, подарочки через проводника не передает – я бы о нем грустила, а он бы позвонил и сказал, что ему, работой заваленному, из Бийска не выехать, но поезд оттуда ты встречай.

Вагон шестой, проводник рябой, у него для тебя презент.

С колотящимся сердцем я бы стала выпытывать, не украшения ли, не флакон ли духов французских, набор елочной мишуры?

Проявил себя Коленька, нарядностью елочки моей новогодней озаботился…

До Нового года месяцев десять. Предыдущее празднование я без Коленьки провела. Гуляющие сквозняки, опившиеся мужчины, фужеры с шампанским мы у Люсеньки поднимали; мне достался надколотый, но я пила осторожно и не порезалась. О прошлом Новом годе говоря, мне и тему Отпускного Антона затронуть придется.

Вы, Антон, кажется, не местный – и что же вы у нас…

У вас я в отпуске.

Но в отпуск люди на юг, а вы…

А я к вам.

Это пожалуйста, но вы ко мне пристаете, а я…

Благопристойность мы сохраним.

Относительно благопристойности он пробормотал, лицом в мои колени зарывшись. А если его сейчас вырвет? мне, наверное, следует воспринять безучастно. Мужчины перебирают, но нас, женщин, мужчины боготворят – шикарный взгляд на жизнь. Нажравшуюся женщину я бы осудила, а мужчину прощу, Новым годом оправдаю, наибольший новогодний ужас у меня не на мужчинах замешан – в тревожном переулке лесбийские снегурки! меня атаковали.

Шампанское усиленно вплеснула и с него на секунду представилось. Пепельные блондинки в шубках голубеньких. На шубках снежинки, косички при ускорении заболтались, у несущейся впереди посох Деда Мороза, которым меня и поимеют: я убегающая, они настигающие, отделяя меня от погони, должен вклиниться он, мой впрыгнувший тигром Коленька – и тень промелькнула, перед снегурочками кто-то возник, голову поверну и там Коленька, снегурочек он покрошит и меня трахнет, посохом я не желаю, а секс с мужчиной бы в радость. С Коленькой, конечно, ни с кем же попало. Ну, Коленька, валяй, в схватку вступай, со снегурочками разделаешься и ко мне, а я уж тебе…

Ух, вгоню! – крикнул Коля.

Сказала, что Коля, но выкрик страстный, порывистый, чей выкрик, мне в точности не определить – мужчина в исступлении кричит, что тигр рычит, а если у него и вид тигра, уверенно не сказать, Коленька он, не Коленька, превратившийся в тигра Коленька меня бы восхитил, но меня страшит, что будучи тигром, он от охотника на тигров пуль нахватает.

К тебе, Коленька, с ружьем! в продранном тулупе, черных очках и с громадным ружьем!

Фима-слепец. Охотник прославленный, отступление не трубящий, с немецкой овчаркой он охотится. Кличка «Тефтончик» – собака неудавшаяся, рахитом переболевшая, Фима-слепец ее будит, она сквозь сон на него лает, плошку с треской унюхает и заткнется. Полежит, зашевелившимися ноздрями поиграет и жалобно заскулит. Аппетит у Тефтончика есть, а подвижности никакой – утренним массажем его на ноги не поставишь, он и не встанет. Нездоров я, он думает, порча организма неискоренимая у меня…

На мелочь вроде косуль Фима-слепец и без Тефтончика бы отправился, но сегодня он на тигров. Да, господа, сегодня и ежедневно! Фима-слепец и его Тефтончик на тигровых котов выходят!

И на тигровых акул пойдем! – возрождаемый массажем Тефтончик пролаял.

С акулами ты, Тефтончик, повремени. У тебя не все в порядке с костяком, у Фимы-слепца с глазами, потонете вы, уроды!

Советчица ты наша, Фея Столовая, оберегаешь ты нас из созвездия твоего – о, не умолкнут голоса благодарные! пропой ей, Тефтончик, вырази ей в моем духе, но по-собачьи, ну что за апатия у тебя появилась – безнадежное дело тебя просить… завыл что ли? Твои щенячьи подвывания я не засчитываю. Издавай оглушающе, вой на отрыв, классно, Тефтончик, прорвало тебя, слышу. Ну и вой! Ну и вонь… в овраге, что перед рощей, вода стояла. Почему бы тебе в нем не искупаться? Окунулся, говоришь? Не припоминаю, чтобы ты подле меня мокрым вышагивал.

Всплеск у тебя был, но теперь чересчур монотонно ты воешь! Дрянь ты собака… вой, как умеешь. На стол не смотри – Столовая Фея не у нас за столом. Она в Созвездии Столовая Гора – за нами она оттуда приглядывает. Ее советы безукоризненны.

Ты, Фима-слепец, никому не муж, никому не отец…

Начало многообещающее.

И ты ни на ком не женись, сковывающими детьми не обзаводись…

Само собой, Столовая Фея, последую обязательно!

Бестолкового Тефтончика прогони, собаку-поводыря на его место возьми…

Я, Тефтончик, задумаюсь. Мое слепоту я пытаюсь воспринимать отвлеченно, но неудобства, бывает, снедают и помышления тогда о помощнике. Я, Тефтончик, в своем уме. Пройтись и в овраг не упасть я бы куда охотнее, чем, навернувшись, всех клясть: собака-поводырь провела бы меня мимо, и я бы не домой покореженным, а на охоту, на налетающих на меня отовсюду тигров – как и собирался. Из-за перехватывающего меня оврага до тигров я добираюсь изредка, и тигры плодятся, их армия разрастается, с моей однозарядной винтовкой и Тефтончиком дохловатым генеральное сражение мне не дать. Тайком подобраться, отбившегося от массы подстрелить… а у кого мне благородства манер набираться? Да и охотник я. Мы, охотники, так и действуем. Мужчины мы коварные, головастые, и чего же я никак не запомню, где овраг расположен!

Присваиваю тебе, Фима-слепец, высочайшее звание мастера.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10