Петр Альшевский.

Оставь компас себе



скачать книгу бесплатно

Не спать? До венчания спать вдвоем нам незачем? Невинную деву я бы до свадьбы в кровать не тянул, но ваша племянница достается мне неоспоримо подпорченной, и вам бы не честь ее блюсти, а удобством ее сна озаботится – к насущным заботам себя обратить. Что до свадьбы, то она к вам вот каким боком – извольте-ка вы, Елена Владимировна, приданое приготовить. Катерина вам не дочь, но раз вы ее основная родня, приданое я у вас, Елена Владимировна, попрошу. И попрошу настойчиво. Много попрошу! женись я на девственнице, аппетиты бы я поубавил, но ваша племянница, как бы вам ни хотелось обратного, девушка непотребная. При попустительстве своей тетушки омерзительно согрешившая. О ее плотской плотности со здешним садовником осведомленностью вы располагаете?

Если знаете, вам… и обо мне с ней знаете? Ваша необузданная племянница в плане слияний на широкую ногу жила – с садовником, со мной, не вызовись я с ней сочетаться, изыскать для нее жениха вы…

Жандарм Пантелеймон?

Хорошо, приданое он из вас не выбивает, но вы что же, за жандарма племянницу выдадите? А как вы от вашего поступка отмоетесь, доведись вам в свободомыслящем обществе повращаться? Племянница моя устроена, у моей уточки в селезнях жандарм – свое гражданское унижение вы, Елена Владимировна, испытаете в полной мере. А о самой Катерине вы подумали? с приличными людьми не пообщаться, ни о чем, сопряженном с работой ума, с мужем не поговорить – бесперспективных детей расти и с кухаркой напивайся. Будь у нее к Пантелеймону любовь, она бы для нее подпоркой, и Катерина бы не опустилась, но увлечение жандармом Бог от нее отвел. Она меня любит! И по жизни идти ей со мной! Скажи я ей, нет, тогда, наверно, ни с кем. Вилы у окошка остриями вверх вкопает и на них бросится. Этаж у нее первый и об землю, конечно, не разобьешься, а вилы проткнут.

Отвести Катерину от погибели почти ничего вам, Елена Владимировна, не стоило. Чего же вы ее не уберегли? Ведь в ничтожную малость все упиралось – в приданое для меня удобоваримое.

Что, Елена Владимировна, отматываем назад и видоизменяем? Приданое подтянуто до безукоризненного, Катерина радуется и цветет…

Поразмыслить хотите? Достойна сожаления нерешительность ваша. Но будь по-вашему – думайте. Мое обращение насчет постели вы, надеюсь, без особенных раздумий удовлетворите?


Выдоенная судьбиной донельзя бабка Аглая что надо взбила, разгладила, надышала отнюдь не способствующей затхлостью, мне здесь любовью заниматься, а оставленный Аглаей шлейф не выветривается, разбрызгиваемыми Катериной духами не съедается, надетая на Катерине ночная рубашка фасона претенциозного. Ее открытость, я полагаю, вполне можно, как парижскую, обозначить. На женщину, что в подобном облачении поглядишь, и за разглядыванием еще более сладкий грех прямиком должен следовать! на Катерину смотрю, продолжительное всматривание не обрываю, и она закономерно спрашивает: ну что ты на меня смотришь? Серьезность наших отношений позволяет тебе мной обладать, а ты смотришь.

Эй, любовь ты моя, чреслами ненасытная! С мертвой точки ты сдвинешься?

Программу приличествующего случаю вхождения и сотрясения я, разумеется, исполнил, но не огненно. Наше перемещение в постель меня, видимо, притушило – в постели банально, слишком по-семейному, впереди у нас с Катериной полвека минимум, и какое тут возбуждение; я что-то сумел и я себя поздравляю – власть над собой мною не утрачена. Настроение для сношения неподходящее, но решив, что оно произойдет, я с собой совладал, начал и кончил, сейчас я, кажется, задремываю, вольным в движениях человеком Катерину на край сдвигаю, она и приданое… она входит в комплект… а в комнату? кто вошел в комнату? От внесенной свечи в комнате посветлело, и если я посмотрю, я узрею, но смеженные очи я не разомкну – на Катерину смотрел и наелся, на кого-либо смотреть не влечет меня абсолютно, бабка Аглая, наверно, вошла.

Попробует мою подушку подправить, матом ее обругаю. Под моей уставшей головой подушка расположена не оптимально, но я и на такой комфортно уплываю, прикрывающую чешую с русалки сдираю, выше пояса она обнажена, а ниже у нее чешуя, и мне бы ножом ее соскрести.

Нож мне сюда. Пробормотал и срывающийся голос Елены Владимировны услышал.

Куда тебе нож? Тебе, сволочь, в сердце его воткнуть?

О каком сердце она говорит… мне бы русалку для спаривания очистить, а она мне о сердце…

Ну вот. Кто где, а я в поместье Елены Владимировны Руфлеевой с земной жизнью расстался. Приревновала к племяннице и из бренного тела меня вышибла – когда мы с Катериной скрытными слияниями пробавлялись, Елена Владимировна не бушевала, не убивала, о нас ей, естественно, доносили, но она терпела.

Наши официально объявленное совокупление в стенах ее дома уже не вытерпела.

Моя душа скорбит, безглазой и безотрадной песчинкой куда-то засасывается, на Суд ее, вероятно, несет. Небесные координаты девятнадцать долготы и девятнадцать широты, я прожил всего девятнадцать, но мне компенсируют, я не сомневаюсь, вечность на то и вечность, чтобы жить вечно, жить – не тужить, по ложному обвинению меня в ад не засадят. Мы не на земле, и я на ваши аргументы свои, которые вы примите во внимание наравне с вашими и вынесите вердикт, что я был всеобщим любимцем, повсюду вызывал одну приязнь, чего вы сказали? Пустой, как барабан? мать не уважал, прочих женщин соблазнял – я вам скажу, что у нас, у православных, оприходовать баб и попам дозволяется.

Не баб, а жен! Не лезь нарожон!

Вы на меня орете, но вам бы вспомнить, что порушить блуд и воздвигнуть супружество и я всем моим существом вознамерился. Не прикончи меня эта бешеная, я бы ее племянницу в освященном браке бы драл.

К свадьбе я шел решительно, возражения отвергал, но человек предполагает, а Бог располагает – не дожил я до свадьбы. По чужой окаянной воле до таинства желанного не дотянул. Я не говорю, что я не грешил, но грешник я одумавшийся: моя воссиявшая душа к оранжево манящим чертогам практически продралась, и вам бы избранное ею направление не перекрывать – в рай ее, победительницу, торжественно сопроводите в рай! круто развернуть и в преисподнюю? Раз по заслугам рай не получается, мой умоляющий тон за пропускной билет посчитайте. Я взмолился! В Бога верю и Богу молюсь! Иисус Христос сказал, что если сколько-нибудь веришь, верующему все возможно.

Бесконечно повторяя про себя имя Иисуса Христа, я верую, что в ад меня не засунут. Неужели в моей неистовой вере я посрамлен буду?!

В степени несколько удручающей, но навстречу мне пошли. Райских палат не предоставили, но и в непрестанный жар не погрузили. Изба, в избе печь, а в печи приговоренный к безвылазности дух обитает. То бишь я, в рассказ о себе пустившийся, а до этого за правду на Суде небезуспешно побившийся. Вооруженным фактами, за нее постоял, ну и не в ад меня, а в печь. Поджариванию и здесь место, но с отдохновениями: печку топят – я жарюсь, однако она бывает и нетопленной, и тогда мне небольно, я могу расслабленно витать и воспоминания ворошить – из атмосферы кризиса я в Козловку… к душистому хлебцу с гусиным паштетом… за рождественским столом я сижу вдвоем с мамой.

От подобных воспоминаний нужно бежать как от огня.

Вы, мозги, отвергайте! И с огнем не частите – огонь и в печи, и от того огня мне мне не сбежать… а тебя, мужик с молотом, кто сюда звал? Одеколоном не обрызгивайся, но грубую рожу умой! Для приличия.

Ну что ты ко мне с речами… под слоем грязи у тебя накопилось так, что не удержать? Пролетариат выдержит паузу и вновь попытается стать освободителем человечества?

А вы уже пытались?

И вам удалось?

Больше семидесяти лет у государственного руля простояли?!

Мне казалось, что в печь меня лишь недавно, а я в ней… ох, годы, годы, горы пустой породы.

Ничего, кроме поджариваний, не было. Обрекшим меня на это взгляд от меня неодобрительный.

Я похолодел, но печь затопили и нормально. Привычно. За те колоссальные годы, что я здесь, девушек, наверное, выросло…

Хобот ищет повод. Отвязно ввернуться в красотку или не очень красотку! Из всех поводов вступление в брак на ум мне пришло.

Потоком нечистой воды принесло. Защитный механизм не сработал и я гляжу на Катерину, на конюха и садовника, Елена Владимировна отчего-то не проявляется. Возродить ее лик я стараюсь, но отдачи от потуг моих нет.

Расчесанная ногтями шея. Заправленная за ворот салфетка.

Жандарм Пантелеймон, sine qua non. Без которого нельзя. Я не тебя – я Елену Владимировну вылавливал. Без жандармов, мне любопытно, и нынешние времена не обходятся?

Печь нагревается. На славу ее сложили – век в строю и исправность не убывает, послабления мне не дает, через дымоход наружу я рвался, но меня отбрасывало, неуловимая для зрения пленка меня не пускала, покатывающийся со смеха садовник Евдоким!

Суматошно перемещаясь по дымоходу, его физиономию сверху вижу. Он, тварь, на свободе и чего бы ему надо мной не хохотать – мою невесту невинности, гнида, лишил и все ему как с гуся вода. Его дух не закован – мне тягостное пребывание в темнице, а ему на базисе непривязанности непринужденная неограниченность: с удовлетворением всех потребностей наверняка.

Я сейчас, барин, сделаю, что с Катериной я сделал! – крикнул он мне импульсивно.

Сделать это со мной я тебе, гниде…

Пленку проткну!

Высвободиться отсюда я мечтаю, но принимать освобождение от садовника… от его члена… свобода выше принципов. Птица-мысль, и напитавшись ею, я птицей! я на свободу! действуй, садовник, но пальцем. Им ты с пленкой управишься? Удобнее членом – разрывай членом…

Он неожиданно лихо, и я к нему; по его примеру настрой у меня шальной, скорость отрыва сумасшедшая, в небеса взиваюсь я рассекающе! на воздушный патруль бы не нарваться – я у райских пределов, а они охраняются неустанно, и меня собьют, архангельской кипящей смолою зальют, ей вечно кипеть, а тебе, мотылек, под ней страдать!

Ух, балалайку бы мне. Ударю по струнам и балалайка на куски!

Реально воинственное у меня состояние. Достойно мне с вами не посражаться, но меня никакие последствия не ужасают! под гипнозом я, вероятно. Под собственным.

Бейся и не бойся, сношайся и не обжирайся…

В приснопамятном поместье Елены Владимировны Руфлеевой я нанес себе травму – рыжиков со сметаной переел.

Этап давно пройденный. Застолья, сношения – мужчиной я преуспевал, а взлетевшей неопределенностью чего я добьюсь? бессмысленность моего побега непосильным бременем на меня ложится. Побег из печи предприятие необычное, знаменательное! понимая заурядность свершения, я бы со стыда прижался к земле, но я с чистой совестью в небеса, я дьявольски промерзаю, мне бы в мою славную печку – погрелся бы в ней… от жара помучился… нестерпимо! Больнее жара и холода меня мой характер изводит! Нигде я достаточного удовлетворения не ощущаю. Ни в Козловке, когда с матерью жил, ни в Чебоксарах, когда работал; с Еленой Владимировной сношался – о Катерине подумывал, Катерину стал драть – об отъезде раздумия появились… ой, икота. Почти насмерть ударила.

Я бил по струнам балалайки.

Ой, бьет икота, забивает…

Меня, но и я – в людскую войду, балалайку со стенки сорву и по струнам. После моих ударов звучание у нее раскалывающее, однако форму она не теряет, но я бью, бью…

Истопника Филимона она балалайка. Выполнением прыжков через плетень он у меня отложился: утрата прыжковых качеств на него с возрастом не свалилась, изумлять скопившуюся толпу он умудрялся и стариком – по толпе пробежал шепот. «Вы, православные, замечаете?… над Филимоном-то нимб… за прыжки ему – не за праведность же… горше всего, что я Филимона праведнее, но у меня не нимб, а флюс – ему вокруг головы светящийся круг, а мне тряпица, вокруг головы обмотанная… ты, Игнат, живи и не тявкай – Филимон Господа Бога своими прыжками забавляет, а ты Господу что?».

Игнат Волосельников краснодеревщик по профилю. В деревню он за материалом наведался, но приглядев себе справную девку…

Филимон – ложь. Игнат Волосельников – ложь вторая. Сердце не лжет, а мозг – лгун бесшабашный, и мой тому доказательство: житие истопника извратил, краснодеревщика Филимона от начала до конца измыслил, вспыхнувший и задвигавшийся около меня язычок пламени просит его признать.

Сказал, что способности к узнаванию у меня замечательные, и я-то не промахнусь – к кое-кому я склоняюсь, но не объявляю, минуты идут, а мне все равно, он меня не поторапливает, не подгоняет и от выбранной манеры резко отходит: о газовом гранатомете мне говорит.

Для нас, для предоставленных себе духов, опаснейшая штука, я тебе говорю. Зацепит, и заметаемся – в пространстве не ориентируясь, в удушающие размышления вовлекаясь, они наше Я душат: чтобы быть под присмотром, я согласен и на ад, наступление эры адской толчеи и членовредительства вдохновенно приветствую, свобода меня воодушевляла, но на свободе мне стало жутковато; кто выпустил тебя на свободу, тебе полагается помнить.

Я и предполагал, что это ты – садовник Евдоким, ничего целомудренного в прежнем виде не оставляющий. Ко мне в приятели ты не набивайся. От меня те события отшелушиваются, но ты появляешься, и вновь нарастает, к чему ты мне о гранатомете? Я понимаю, что ты меня пугаешь, но из гранатомета может выстрелить или человек, или ангел, а ты у нас…

Помыкаемый тобою военный? Что прикажешь, для тебя сделает?

Мы к нему прилетим, и он, основываясь на твоем указании на мое местонахождение, из гранатомета меня… я с тобой никуда не полечу. Блаженство мне обещай, сексуальными сценами приманивай – к Земле я тебе не попутчик.

На транссексуалов посмотреть? А они какие?

Ну и сильна же наука…

Интересуются космосом? Разносчика посуды прикончить готовятся? Кому умирать, тому не жить. Помочь ему выжить? Что еще за глупая сердобольность?

Распалившись и раздувшись, у их окна огненным шаром зависнешь? так как транссексуалы помешаны на всем, приходящим из космоса, они охренеют, и он в карманах у них пошарит, ключи от двери добудет, он убегает и дико радуется, он жив здоров и очень этим доволен…

Дуэль с женой его поджидает? Смертельное ранение в живот и пригорюнившейся жены надвижение?


2


Она четко меня подстрелила. Моя дочь теперь без отца. Клок волос бы выдрать и дочурке на память. Умерев, я дочку забуду? Пока предпосылок нет. Не умер и нет, разумеется, нет… дебил… я бормотал, что-то выдавал вслух, но обрывается – язык отнимается. С женой мне уже не поговорить. Она ко мне подошла, уныло в меня вперилась – ствол опустила. Свой в руке я держу. Ей бы от меня пятиться, а она ко мне, в ее подшагивании нечто чарующее, резвились мы с ней напропалую, грохну я тебя, белочка. Ментовская белочка. С тобой я переутомлялся, но столько секса – это прекрасно. Обогащало меня, да, трахались для услады, а попутно и дочку родили – без мамы дочка у меня будет. Довольно округлившаяся, почти оперившаяся. Чем с другим папой, без мамы будь.

Жена у моих ног. У моих вытянутых ног она встала. Уготовленный мною выстрел пристрелочным стать не должен.

Ты, пуля, давай наповал. Я еще минут пять не умру, а моей супруге именно сейчас время.

Не судьба. Ох, что же я за незадачливый такой – жену я застрелил, но я не о жене, а о мечте.

Повалившуюся на меня супругу я с себя не спихиваю. Как конфета коньяком, ее кровью пропитываюсь.

Конфету я приплел безнравственно. Свою жену завалившему не пристало говорить, что он конфетный, шоколадный, обоюдное убийство – логичное завершение наших отношений. А я неплох – умирая, и ее за собой увел. Вопреки твоим ожиданиям, белочка! Мечта, что же у меня была за мечта…

Порнокарьера. Со скрипом, но к реализации двигался. Красоток имеешь, и деньги не с тебя, а тебе! надлежаще протекающее умирание от красоток меня абстрагировало. Близости с ними не хочу, заработать и того меньше желаю, мне, свинцом не пронзенному, это бы подошло. Я бы моментально прославился и у меня право выбора партнерш, прущие к потолку гонорары, под одобрительное постанывание млеющих крошек меня возносит на Олимп, и я не разносчик посуды и не учетчик кирпича – я порнобог… и иже с этим порносмысл существования Вселенной.

К кому у нас касательно порнокарьеры податься, я знаю, и мне, думаю, надо сходить. Давлению, проистекающему изнутри, подчиниться. Жена на «Апокалипсис зомби» меня тащит, но у меня свое кино намечается, и в кинотеатр я с ней…

Уговорила она меня. Я бы ее обматерил и не пошел, но она при дочери меня упрашивала – дочь я бы мог с матом выгнать, а потом на жену наорать, но себя пожалев, эмоцией сердце не рвал.

До сеанса я в туалет. Меня не приперло, но сидеть часа полтора, и чтобы посередине интереснейшего фильма не выскакивать, я в кинотеатр и тут же в туалет.

Вышел я из него весьма расклеившимся. Дожидавшаяся меня жена руками всплескивает, толкая меня, истерит, что фильм уже начался, из-за твоего двадцатиминутного залипания пятиминутное опоздание у нас!

Видите ли, недовольство она демонстрирует. Я, возможно, невесть что в туалете пережил, а ее лишь опоздание на «Апокалипсис зомби» заботит.

Жена ты настоящая, бесчувствием смердящая, спроси меня, и я со всей откровенностью тебе скажу, что в туалете ко мне пристроились.

Не сзади, а сбоку.

Вставь он мне сзади, я бы, наверно, не выдержал… почему, объясню. Тебе мне придется на словах объяснять, а я без слов понял. Слева он был от меня – подошел, пристроился, он рядом, он мой друг… никакой он мне друг – отливает и знать меня не знает. Нелюдимая тварь он скорее всего. В сером плаще и шляпе в писсуар льет и доброй шуткой напряжение не сбивает.

Я напряжен, открыт для предложений – из переполненного пузыря мозги атакуются. Отолью и пройдет. Меня не затянешь! в когорты тех, кто в мужских туалетах короткие знакомства заводит, меня не втянуть. Мы с ними на разных палубах – они на палубе первого класса, я третьего, но я… а чего я себе третий отвел? У меня жена, дочь, нормальная здоровая семья, и мы плывем… в третьем. На первый у нас не хватило. На второй мы бы набрали, но, вероятно, билеты кончились. В первом и втором условия лучше, но в третьем я с семьей, мы в духоте, тесноте, но не в обиде – позеленевшие сушки грызем, спокойствие друг другу передаем, ну а в первом классе, что у них в первом классе, ну посмотрю я сейчас.

Подходами нерядовыми и петляющими я все-таки пришел к тому, что взгляд опустил и посмотрел.

Проскользили вы по нему, глаза мои, увидели, какой он отрос – не смогу я, наверно, ответить, с чего меня потянуло внимание ему уделить. Точно, что не из-за побуждения, похотью поселенного. Однополого секса я не хотел, не хочу и нечего тут вообще говорить: полагаю, определяющей стала неосознанность, к моему будущему относящаяся. С изрядной долей уверенности скажу, что грядущее вхождение в порнобизнес мой взор к его члену пригнуло. Сравни и тебя осенит, уразумеешь ты, мужчина, немало, ну хорошо, из общих соображений я бы не глядел, но ради уразумения чего-то серьезного я погляжу, окину, ореховым кремом мой торт это не смажет, но негатива не добавит.

Нарезайте торт. Нет, я сам, господа, нарежу. Вынуждаемый заискрившимися проводами, отрежу…

От увиденного размера я содрогнулся. Смею сказать, что в туалете меня Апокалипсис зомби накрыл. Обвальное наваливание кошмара неотдираемого. Быстротечное размазывание по бетону непрогибаемому. Изъязвлен я, пробит, призывая себя к согласию, не откликаюсь, от своей личностной структуры я отделился и на ладан дышу, когда я вполне оклемаюсь, случившееся для анализирования мне послужит.

Растравляться тебе было не из-за чего, так почему же ты… потому что большой у него! Слишком большой, по суждению моему скромному!

С какого угла ни посмотри, у меня много жиже: самоуважение подорвано, мечте о порнобизнесе крах, пример того, с чем надлежит в порнобизнес идти, у меня перед глазами; будучи в курсе, я бы и не рассчитывал, но баню я не посещаю, в раздевалках не переодеваюсь, не проводя сравнений, свой я считал довольно выдающимся, но на «Апокалипсис зомби» пришел и на меня упало.

Контузия, словно бы ящик с пивом на меня приземлился. Жена на меня уже громогласно, но окончания слов пропадают, и что она стремится до меня донести, мне не разобрать.

Ты со… мо… по… ты совсем мозгами поплыл? Ты совершенно морозный пончик?

Ты соавтор моей похоти?

Ты сосуд моего помешательства?

Помешалась она, а поскольку мы муж и жена, помешательство заключили в меня – здесь правят нереальные схемы! натираются задами очки и восстают члены-гиганты!

Аппроксимация зоны. Апокалипсис зомби.

Я, аппроксимируя, упрощаю, звучит сложнее, но я аппроксимирую, владеющий такой терминологией учетчик кирпича – не учетчик кирпича, вероятно. В меня втиснулось иное. Отношусь не панически – сыграть новую роль нестрашно. Оцепенение стряхну и в атаку, рубежи проявятся, и я к ним – думаю, я тот же, но пополненный.

Пополнение, думаю, от переполненности. Естественно, не моей, а объекта, во взаимодействие со мной вступившего – он был переполнен и часть в меня. У него избыток и ненужное он в меня слил, донором знаний и ощущений для меня становясь.

Ну что сказать. Горазд на чудеса Апокалипсис зомби. Хо-хо, рождество, да догадался я кто – нематериальный впуск он мне устроил. С большим членом мужчина.

Что до головы и души, там у меня безусловно прибавка, а в штанах? заметного прироста хобота мне от него не перепало? Рукой я проверил и лицо у меня, полагаю, не засияло. Нисколько не увеличился – не исключено, что уменьшился даже.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10