Петр Альшевский.

Оставь компас себе



скачать книгу бесплатно

Уехать и Катерину с собой увезти?

Куда, в Козловку?!

Подтеки, клопы, мама… как можно дальше от мамы мне надо. С мамой я боролся, но она мое сопротивление убивала – она бедная, а я неблагодарный, сейчас ты, сынок, со мной пререкаешься, а завтра меня на мороз, хорошие сыновья к матерям с особым почетом, а ты оговариваешь, покорно в глаза мне не смотришь, былые материнские заслуги для тебя, как птичий помет на твоем плече – засранную ученическую форму я тебе постираю, именно, сынок, я! иные матери отдают стирать прачкам, но я сама и не из-за скаредности, мне, сынок, ради любимого сына кожу на руках попортить приятно, и тебе бы вдуматься, кого ты похоронишь, меня похоронив.

Обгоревший труп закопают, и ты, сынок, себе хозяин – мамочку сжег и свободу от нее получил.

Я от тебя за чертой. За чертой, ох, могильной. Меня от тебя она отделила, ну и кому ты там среди живых нужен? мама тебя покинула, и что, взамен мамы появился у тебя кто-то? Ты привязал меня к кровати, а под кроватью уголь, дрова, от меня ты избавился, ну и чего, фривольно тебе на воле? Камнем на сердце одиночество не легло?

Жуткий сын у тебя, мамочка. Не страдает он без тебя. Из заплесневевшего юноши в мужчину, от маминых понуканий к раздаче собственных указаний, Катерине я сказал меня не задерживать, обнажаться поэнергичней, она на кровати, и мне припоминается, что о кровати мне мать: прикрутишь меня к кровати и огнем меня снизу! хвала Христу, не перешло ко мне от нее пылание мозговое – в горении рассудка презрение истины, говорят, достижимо, но погоня за откровением к тому, что меня обуревает, касательства не имеет, истина – мать! Мать-истина! К ним обеим я беспрепетно. Истина стучит, продирается, в поместье Руфлеевой я на осадном положении – мелкая материальная истина. Всего рубль и щестьдесят копеек при мне на сегодня. Приблизительно три червонца на Катерину я просадил! На брошку с александритом и Секста Эмпирика сочинения. Четырехтомные!

Брошку мне Евдоким, сухой телом садовник, развязав тряпицу, представил.

Очи ваши, барин, сюда прошу. Замечательная вещица на продажу мной предлагается. По линии она у меня по семейной – не разбоем нажил, не предполагайте даже. Драгоценность на ней александритом зовется – вы по молодости, может, и не слышали, но мы, люди знающие, александрит очень смело к наиценнейшим относим. На Руси александрит символ печали. Да у нас все печаль! Ты, барин, только помысли – в Европе александрит символ влюбчивости, в Индии процветания, а у нас печали. В господском доме живут важные господа, в деревенских домишках непромытые смерды, и повсюду печаль, вековечные вздохи, мы-то вздыхаем, поскольку есть нам нередко нечего, но вам не лучше, сырами в масле катаетесь, но тошно вам, липко, пристукнуть комара руку поднимете и лень вам, и комара жалко, господа вы безмерно жалостливые, а тут и для искупления случай отменный: пей нашу виноватую кровь, высасывай ее, нам отплачивая, воздавай нам, комар, по-полной!

Мы пьем у народа.

Ты, комар, пей у нас. Мы принимаем эту кару. Мы облегчаем терзающиеся души. Валяющегося под березой Ивашку хворостиной-то мы отхлещем! А Ивашка Бестаков моей сестры муж законный. Паскудное прошлое, неоднозначное настоящее, но когда его избивают, как бы и меня косвенно задевают.

Косвенно, неотчетливо, его к нам в деревню по воле злых ветров принесло, и что мне из-за него переживать – вам, барин, Ивашке бы добавить. Он перед вашей Катериной природный срамной причиндал из портков выдвигал. Заинтересовать ее думал, но она с ледяным спокойствием. Ничуть не смутилась, голубка! как она с вами в прилеске, я видел, и я разумею, что устройство мужчины для нее не секрет, но Ивашка-то задолго до вас. Вас у нее еще не было, а хер, тысячу извинений за простоту, ее уже не удивлял.

С чем связано, в чем ответ? вероятно, в том, что девственного статуса лишили ее не вы. Если не вы, то домыслы у меня, как грибы после дождя: среди подозреваемых гостивший у тетки поручик Хучин, наезжавший к тетке соседский помещик Вытабалов, проезжавший мимо тетки и племянницы почтарь Иниякин, который меня заметит и от беззвучного смеха трясется – смешу я почему-то хорька почтового. На Катерину поглядит и облизнется, а на меня взглянет и все кости у него ходуном. Ну посмеивайся, хорь, посмеивайся, наблюдаю я, с Катериной ублажиться ты метишь? Ты метишь, а я попаду. Ты не добьешься, а я насажу!

Назло почтарю Иниякину внедриться в Катерину я постановил – бесспорно вожделенной она для меня не являлась, но я ее приобнял, Катерину я стиснул! она молчок, однако мой железный обхват ей скорее нравится, с бездушным окружающим миром ее примиряет, присосаться к моим устам духа она не имела, но в пассивной отстраненности она позволила мне решительно все.

Сварил ты меня, Евдоким, сказала она мне, платье расстегивая. С сахаром сварил.

По представлению моего притесняемого сознания, когда тебя варят, тебе больно, но при подсыпания сахара боль у тебя сладковатая. Ну смог я, значит, не паршивенький я какой-нибудь мужичок, за выданную мне похвалу у меня было кольнуло брошь с александритом ей подарить, но она барыня, а чтобы не барыня мужику, а мужик барыне дарил, в известных мне деревнях и весях не отмечено.

Брошку я придержал. Но неожиданно сложилось, что попадет она к Катеньке, порадует собой девушку нашу ласковую! стало быть, барин, покупку у меня броши вы не откладываете?

Запрашиваемую садовником цену я сбил настолько, что брошку вертел и морщился. Не с драгоценным она камешком – ну не может драгоценный такие копейки стоить. Для Катерины сойдет – с садовником спала, ну и не претендуй… если он не наплел, Катериной я начну пренебрегать. Она была не девушкой, но я-то в ее осквернителях благородного человека видел! А она с садовником, и мне после садовника с ней противно – целиком к тетке теперь прикиплю. Елена Владимировна дама разборчивая и она-то… да со всеми она!

Мне давно следовало понять, что с детством мне необходимо порвать. Женщину натягивай и много с нее не спрашивай. По-всякому ее люби и за прошлое ее не кори.

Неженатые юноши существа пылкие, к тетушкам и племянницам расположенные неопадающе; на беседы, мизинца не стоящие, я не размениваюсь, но удовлетворившись, глубокомысленные разговоры поддерживаю: про сенокос вы в вашей сельской компании говорите, а про Секста Эмпирика разрешаю со мной.

Я, Катерина, сейчас отдышусь и сразу к Эмпирику… наше соитие ты по достоинству оценила? По мне оно не из худших. Ты вскрикивала, у меня похрипывания вырывались… крупицы истины. Она не рухлядь и не сцепляющиеся атомы, а мы не кактусы, не животные, соитие прекраснейшее, но из общего ряда не выбивающееся, к сильнейшим ощущениям я тебя всегда приговариваю; клейменная выбросами моими плавящими, про Секста Эмпирика ты зачем мне сказала? Я что-то читал, труды какие-то помню – «Против ученых», «Против этиков», «Против физиков». Еще у него «Против догматических философов» есть. Тексты крайне неясные, уяснению не подлежащие, если тебе для кругозора, тебе бы не Секста Эмпирика, а «Лошадиный размер» Порфирия Степановича Концевого почитать.

Книга издана, разумеется, нелегально, но тиражом громадным – на одиннадцати подводах его вывозили. Я видел, поскольку в Чебоксарах, вблизи от меня, печатали.

Я во флигеле две комнаты занимал, а подпольная типография в подвальном помещении основного здания; главные заказчики – марксисты, но с них особо не разживешься, и когда заказ на просветительскую брошюру с порнографией конкурировал, марксистов не долго думая посылали. Без склоки они не удалялись и в нарушение законов конспирации, уже будучи выпровоженными на улицу, выкрикивали раз за разом повторяющееся обещание типографию поменять.

На пятьдесят брошюрок наскребут, и как к уважаемым клиентам к ним относись! у «Приспущенных чулочков» и «Изголодавшегося Витольда» тиражи тысячные, а у «Лошадиного размера» и того пуще!

Снискавшим мировую славу Порфирия Степановича Концевого не назвать, но его книжки расходятся преотлично; поговаривают, он из дворян, но бытоописует он среду мещанскую, аристократических персонажей почти не вводит, «Лошадиный размер», естественно, про то, чем мужчины от женщин отличаются.

Экземплярчик у меня сохранился, и тебе, Катерина, с ним бы ознакомиться. Уразумеешь тогда, какой у некоторых метод карьеру делать. Жен начальников драть, протекции от них получать и по министерской линии вверх заезжать.

Замолви-ка ты, Сергей Николаевича, за твоего подчиненного Степана Петрова, о головастости которого все чаще до меня долетает…

Система существования чиновного люда знакома Концевому весьма поверхностно, но за эпизоды с соблазнениями и проникновениями я, Катерина, тебе ручаюсь. Тут он, следует признать, собаку съел.

Умоляю тебя, Степушка, не загоняй мне в зад, и за это я тебя ртом до окончательного твоего…

С красивыми дамами я в сделки не вступаю.

Ах, я красивая, ох, не может быть…

Ты красивая! За твою красоту ты и страдаешь!

Передернувшая Катерина пробормотала, что «Лошадиный размер» для нее пока чрезмерен, и вновь о мутоте, о Сексте Эмпирике, вы, мужчины, девицам норовите вбурить, а я с девицами переписываюсь, и проживающая в городе девица Самойлова написала мне, что в книжной лавке Расковича он, Секст Эмпирик, в четырех томах предлагается. Кого послать, я найду, но с деньгами у меня худо и придется мне тебя попросить. Не вынь да положь, а тактично, с учетом, что ты трепетно мною любимый…

Любимый? Пожалуй, из поместья время мне выбираться. Она и сейчас вцепиться в меня постарается, а при большем в меня прорастании и вовсе от нее не отвяжешься. Поеду, наверно, в Сызрань, в работу какую-нибудь впрягусь – чтобы Катенька меньше расстраивалась, на Секста Эмпирика я ей дам.

И на какие гроши перебиваться до первой зарплаты буду?

Страшная мысль. Я в Сызрани без копейки и я захворал… сбегая от любви, метнись в направлении, где имеется кто-то, способный тебя поддержать.

На ум приходит лишь Козловка. Но к матери я не поеду – что угодно, но не Козловка! безропотно от чахотки издохнуть – пожалуйста, на Катерине жениться – пускай… она бы за меня с воодушевлением. Исполнить ее заветное желание было бы эффектно. А что, разве очарованием беззаботной жизни я не проникся? Выскрести бы из Катерины насчет ее капитала сведения.

Согбенный под тяжестью мешка с золотом, из банка я шагаю приподнято!

При тетке она приживалкой, но при вступлении в брак ей полагаются горы… мне не стыдно надеяться, что невеста у меня со средствами.

У Катерины выпытываю и ужас берет – глубоко безденежная она девушка. На подобной я не женюсь, позиция у меня непримиримая, кавалер я, снисхождения не знающий, не нужно забывать, что в поместье я попривык и я бы продлил. Чай со сливками на веранде, трехчасовой дневной сон, органично ночной дополняющий, полноценно отдохнувшим проснешься и помыслы мужские, нечистые, с Катериной мы в доме не кувыркаемся, а Елену Владимировну через лакея Филиппа кликнуть вполне пристойным считается.

Иногда она артачится, но я ей говорю, что, ломаясь, вы, Елена Владимировна, посмешище из себя делаете.

Она смотрит на меня остро, слова подбирает жесткие, но ко мне приближается. И ничего она не старуха. Все еще женщина – потрескавшаяся, бывалая, аромата едва распустившейся розы она не источает, но оно и от Катерины не слишком улавливается. Более того – у Катерины и денег нет.

Слезы обиды. Затравленный взгляд. Обида у Катерины на меня, а загнанным зверьком чувствует она себя из-за второго, что вокруг нее крутится – очень надоедливый он ухажер. Ее вспомнил, поглядеть, в кого она выросла, в поместье заявился, в давешние годы вы, Катенька, показались мне милейшим подростком, а нынче вы лебедушка вылитая, и меня никто не разубедит – сыграть с вами свадьбу, знаю, на роду мне написано!

Грязный жандарм. Сорокапятилетняя развалина. На месте бы тебя убил.

Повадившийся к моей девушке Пантелеймон Прихатов и правда из жандармерии. Законным браком ее прельщает, мерзавец! жених он с брюшком и с душком, и Катерине бы его высмеять, но она, похоже, к положительному ответу склоняется. Пытаясь исправить ситуацию, я напираю на сношения – их и было немало, а стало за сутки пять, шесть, параллельно со мной и Прихатов прибавил: я измочаливаю Катерину своей невоздержанностью, зачастивший к нам жандарм Пантелеймон предложениями руки и сердца ей допекает, поэтому у Катерины затравленность, неустойчивость, срывы в обиду, понимающий жизнь Пантелеймон Александрович жениться на мне желает, а ты? в супруги ты меня ни за что? тебе куда заманчивей в грешной связи меня натягивать, но повенчанной с Пантелеймоном Александровичем, я тебя до себя не допущу! С тобой ярких ощущений я вкусила, ну и будет – замуж мне пора.

Обрушила она на меня, омрачила. Пантелеймону передавай, а сам отползай – отвергнутым отбывай, лихом не поминай, крышу над головой вообще-то ей поменять надлежит. К мужу из поместья уедешь, к Пантелеймону своему! А я останусь, с Еленой Владимировной как-нибудь проживу… затоскую я без тебя, Катерина! Ты же у меня девочка белая, ко мне теплая – и жениться не тянет, и Пантелеймону отдавать.

В конечном итоге я сдался. Повел занервничавшую Катерину к Елене Владимировне и важно сказал оной, что ваша племянница и я под венец, как говорится, надумали.

Племянницу Елена Владимировна расцеловала, а меня обняла и не выпускает. Где ее правая рука, Катерина не видит, а она у меня на заднице – надавила и в напряжении подавляемой страсти продержалась немало секунд: чем быстрее я влечение к тебе поборю, шепнула она мне пламенно, тем лучше для нас для всех.

Выразив нам одобрение, Елена Владимировна стала дурной. Прическу запустившей, на прислугу рявкающей, она и заходившего в дом Пантелеймона Прихатова облаяла основательно: списан в архив ты, жандарм! Молодость прильнула к молодости, а ты, коли не терпится, на мне женись!

Пантелеймону бы безмолвно откланяться, но он, полудурок, о неполном соответствии выдавил. Своей невестой, сказал, я узреваю барышню лет двадцати. Пару лет сверху я бы еще вынес, но между вами и той, которую я для себя предполагаю, не парочка годков, а тройка десятилетий, и набиваться ко мне, вам, Елена Владимировна…

Весомо она его. Захватывающе жандарма обкладывала. Обескураженную Катерину я увел и, усадив на сундук, отвлекающе зубы ей заговаривал.

Героем моего детства был зайчик.

Зайчик-крылан.

По травушке поскакивал и крылышками помахивал.

Если у зайца вырастут крылья, от волка он улетит.

А если крылья вырастут и у волка? – раздраженно спросила она.

От греха подальше я, Катерина, на нас с тобой перенаправлю. Пантелеймона сейчас выкинут и фактор Пантелеймона испарится, тыкать мне в лицо брачным жандармским предложением у тебя не получится, мое аналогичное, может, мне отозвать… я его делал, предложение Пантелеймона перекрывая, но жандарм, хвала Христу, выбит, и перекрывать мне нечего. Вижу, насторожиться тебя я заставил. Скажи я, что свадьбе не быть, у нас бы потекло, как течет – ты себя контролируй и распри нас не разъедят, половое взаимопритяжение в ледяной корке не посинеет, доверчиво за мной следуй, и я тебя не огорчу. Касательно нашей свадьбы мы все обговорили, по рукам, допустимо сказать, ударили, но на земле не только соловьи разливаются, но и гуси гогочут.

Что же я творю, Катенька…

Я вношу изменения.

Очевидно задев за живое, я настроился слушать женщину обманутую, уязвленную, желающую меня разорвать, но Катерина не возмущалась.

Ты, Катенька, чего? Даже вечных адских мук мне не пожелаешь?

Распахнула окно и пальцем в оконный проем показывает. Выброситься грозится? я на ней не женюсь, и она идет на самоубийство – почитаю за благо неженатой не жить, страдания не длить…

Но этаж-то первый. Драматичность-то маразматичная. Тебе бы, Катерина, на пожарную каланчу подняться и с нее вниз сигать – из этого окошка выпрыгнув, ты и носик вряд ли расквасишь, а с каланчи ты переломаешься, внутренние органы в клочья, лицом упадешь – и лицо обезобразится, на твою некогда миленькую рожицу мне будет не взглянуть, я бы, Катерина, огорчился, а огорчения мне и так бесперебойно поставляются.

В Чебоксарах у меня была работа, а в Козловке мать.

Мать у меня по-прежнему, а работу я потерял.

И новую искать не хочу.

Подкашивающая, не знающая границ меланхолия! из окна мне что ли? Но не из этого – оно, Катерина, твое окно. Для твоих регулярно возникающих самоубийственных нужд предназначенное.

Говоришь, не собиралась ты из него? А показывала ты… раскинувшийся за окном сад Катерина в виду имела. А в саду садовника.

К садовнику я от тебя, сказала она мне крайне хлестко. У меня с ним и раньше случалось, но у меня появился ты и садовника я не отвлекала, довольствовалась близостью с тобой, моя истинная суть – с мужика на мужика не перескакивать, но едва я заприметила тебя, садовнику я отставку. Ты не из народа, да и моложе, однако наши контакты с садовником в память мне сильно запали: я это гнала, как одурь, и на время успокаивалась, стараясь о нем не думать, шла с тобой, где-нибудь в кустах тебе подчинялась – с тобой грешила и, можно сказать, тебя полюбила. Но девушка подобна фортуне – изменчива она. То она тебя, то к своей прошлой любви склоняется, взял бы ты меня в жены, рамки приличий были бы для меня святы, но ты к алтарю шагал, шагал и развернулся. К мужу я бы прилепилась и не дергалась, но признанной для брачного союза неподходящей, я во все тяжкие. С садовником мурлыкающей кошечкой прилягу, к конюху Тимофею, оголившись, ввалюсь, неброский старенький Тимофей, девок ты, горемыка, сто лет уж не щупал. И тут к тебе голышом не замарашка кухонная, а барышня Катерина!

От конюха Тимофея я мою милую оберегу. Кое-что во мне противится, но на Катерине я женюсь, в браке буду счастлив! сомнения отметаю, осыпающую меня поцелуями невесту благосклонно поглаживаю, в моей комнате сегодня заночуешь, ей говорю.

А моя тетя нас…

Твоя тетя велика в игре на мужской дуде.

Расписывая ее таланты, ты зарождаешь во мне…

Чтобы тебе было куда стремиться, я тебе о тете сказал. Хвалить ее способности – да, момент спорный, но почему бы выразить восторг перед тем, что действительно хорошо? когда у мужчины сосут некачественно, процесс мужского роста это замедляет. Я о молодом мужчине, конечно. Феерическая она женщина, Елена Владимировна наша! Меня обуяло намерение цветы ей послать! Ты, Катерина, уходишь? Касательно букета приказание сделать? Идешь к тому, кто возле цветов, кто их при тебе наберет и букет для тетки составит – нетрудно понять, что ты, Катерина, садовника вздумала навестить.

Став тут младшим хозяином, садовника Евдокима я рассчитаю. Елена Владимировна за него как, не вступится? У нее с ним ничего?

С садовником она не вступала. С конюхом Тимофеем она целую вечность назад, поговаривают, шалила, но садовником нисколько не увлеклась.

По саду отчужденно гуляет, а в конюшне общается по душам. Доверительность между ними не исчезла – что Елену Владимировну заботит, то она конюху и выкладывает: на племяннице он женится, а мне изыди, послужила и отойди – выдержать это не всякой женщине по плечу. Привечаешь его, в поместье к себе привозишь, ты к нему с любовью, а он к тебе с известием, что с племянницей он венчается. Стужа у меня в сердце. Визитер у меня на конюшне. Мучитель мой чебоксарский…

Позвольте заметить, что я, объективно говоря, козловский. На конюшню я, Елена Владимировна, насчет постели.

Постели?! – клокуще выдавила она. – Вы, сударь, извините меня, адресом не ошиблись? Ты, Тимофей, его слышал?

Малоубедительно он к вам, с солидностью прошамкал Тимофей. При всем к вам почтении, оплошали вы, барин – в супружницы вы кого? А в постель кого? Убежище вы у Елены Владимировны обрели, но женитесь вы на Катерине, и Бог вам судья. Предпочли тельце посвежее – объяснимо, чего там. Но какую предпочли, с той и в постель. В свете сделанного вами выбора ваши притязания на Елена Владимировну неизмеримой гадостностью отдают.

Я насчет постели, но к конюху Тимофею я насчет хари его исхлестывания. Неразбериха у нас на конюшне, смещение – конюх барину нотации читать смеет. Ни шиша не разобрался, а голову высунул и солирует. Сапоги нацепил, а ума будто в лаптях. Дурень ты православный! заслуженно вы, дурни, огребаете. «Я бы оскорбил богов, которые наказывают вас, если бы препятствовать их справедливому гневу».

Месье Монтескье. Недалек тот день, когда и конюхи с полотерами «Персидскими письмами» зачитываться будут.

Ой, я мечтатель, романтик, народник – это не так, относительно отечественного народа я закоренелый пессимист.

На Тимофея я не накричу. Надменно его проигнорировав, к Елене Владимировне обращусь.

Виноват, но о постели вы, Елена Владимировна, неправильно. Она мною не в контексте возлежания с вами упомянута. Вас, особенно при конюхе, я бы в сложившихся обстоятельствах не пригласил. Забудь о своих привычках, похорони свои устремления, кошелек пуст, чувства накалены! про денежные затруднения опущу, да и про чувства говорить вам не стану. Для разглагольствования о чувствах у меня есть невеста и она же по заведенным издревне порядкам для постели мне предназначена. Кто-то над стариной потешается, но я обычаи чту, предков первобытными недоумками не воспринимаю, я полжизни провел за учебой и куда я продвинулся? А наши предки и грамоты-то не знали, но двигались озаренно, мамонта загонять шли, цель не то что у нас – цель огромная. Волосатая и вонючая. И человеческое окружение под стать. Похлеще, чем здесь на конюшне, у них в спальнях пахло – в спальнях постели, а мы, если вы помните, о постели и говорим. Мою постель вы, Елена Владимировна, перестелить пожалуйста велите. Меня ее кочковатость не бесила, но Катерину, полагаю, разозлит. После сношения со мной бедняжке бы в сон провалиться, но не засыпается!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10