Петр Альшевский.

Оставь компас себе



скачать книгу бесплатно

Не в твоей воле… а насчет картонки ты как? Убедить Андрея Валентиновича картонку никуда не сдвигать ты в силах? Тебе бы побыстрее решиться, а не то он… ну все – он ее вверх, и я смотрю. Наглядеться не могу! Даже дыхание затрудняет… у него, Коленька, вылитый твой, дико мною обожаемый, ты, Коленька, за мою верность не опасайся – с ситуацией я справлюсь.

Я сплю, а во сне кому-то не тому отдаться – любимому не измена, но я, Коленька, и во сне нашу с тобой любовь не замараю. В фантазии, во сне, я только твоя где угодно, впрочем, на просторах фантазии было бы славно на разнящийся с твоим член взглянуть.

Паршивая у меня фантазия. Помимо твоего лицезреть не доводилось и в фантазии снова он. Не фантазия, а позор… и сама я девка никчемная! Накричав на себя, проснулась. На вагонной полке лежу, расстегнутой кофточкой перекусывающего мужчину привлекаю – посыпанную пудрой слойку кусает он неактивно. На меня больше взирает.

Кофту я во сне расстегнула. Сон жаркий, сексуальности неоспоримой, я, лапочка, тебя до твоего полного счастья прокачаю, спасибо вам, Андрей Валентинович, за заботу, но пропади-ка вы сейчас же!

Андрея Валентиновича торпедировала, а этого мужчину обожду. Он ко мне не пристает, ну и зачем же мне… не пристает, но и слойку не ест. Полностью покусывать кончил. С немигающей нацеленностью на меня весь во зрение превратился.

«Когда на меня так пялятся, меня берет охота позабавиться». Моя подружка Люся подобное сказать не постыдилась. Мне она ровесница, а мужчин у него было – в наш дом культуры не поместятся. Как-то летом за обнаженное колено ее столько хватали, что опухать начало. Если в черный для нее день никакой мужчина ей не повстречается, промежность она бубликом ласкает – маковки, выпуклости… сплошная выпечка! У Люси бублик, у мужчины, что здесь со мной, слойка, половые потребности у него, наверное, колоссальные. Лысоватый, кряжистый, Люся мне говорила, что такой тип мужчин самый лютый.

Его напряжение мне следует снять. Не ртом, как я Коленьке снимала, а разговор поведя. Он, похоже, дозревает до того, чтобы сорваться и на меня броситься, и ради предотвращения я должна от похоти его увести. Про свою беременность ему скажу! Как протекает, какие ощущения доставляет, эрекцию я погублю ему несомненно, она у него… но он же видит, что я беременная. Кофточка у меня прилегающая и не увидеть мой вздувшийся живот возможным мне не представляется.

Беременные женщины носят одежду посвободнее, но я для поездки в Бийск из имеющихся у меня вещей надела шикарнейшую. Мне бы, конечно, ее потом, с поезда уже сойдя, но мне, на платформу ступившей, уже не до кофточки будет. По незнакомым улицам иди, Колю ищи – я, Коленька, беременна от тебя. Хорониться от меня на секретных квартирах тебе не пристало! Не застав тебя в редакции, я спрошу у них твой адрес и сражу же по нему отправлюсь.

«Ваш Николай тут не проживает» – не приведи мне услышать… с какой-нибудь бабой спутался и твое жилье у нее?!

Я, Коленька, идиота рожу.

Сломаюсь, сопьюсь и на последней стадии создания полудурка из ребеночка сделаю.

Твоего ребеночка! И умственно плохим я его не стараниями – страданиями я его! В него перельются, образовывающуюся нормальность сожгут, бороться с дебилизмом бесполезно – ребеночек у тебя на всю жизнь изгоем останется. Понимание факта, что ты его папочка, от него заскользит, но я, Коля, ему вдолблю. У тебя есть отец, сегодня мы пойдем к отцу, он от нас запрется, но мы станем звонить, колотить, мы, папа, к тебе! в гробовом молчании ты от нас дверью не отгораживайся! разговаривать не хочешь – не разговаривай, но впусти. Позволь мне твоему восьмилетнему отпрыску штанишки у тебя поменять.

Пролетят годы, и ты, Коля состаришься, загниешь, толковый ребеночек тебе бы опорой, но рожденный мною плечо тебе не подставит. Разбежиться и тебя, древнего старика, плечом в грудь! Захохочет, палец ноги тебе в ноздрю… пощекочет, чтобы и ты засмеялся. Поверхностно проведет и вглубь жестоко просунет! Ты, Коленька, бы вопил, ослабевшими руками ногу отодвинуть бы тщился, без боя ты бы не сдался, но отбросив ногу, второй ногой под ребра бы ты получил. И надо тобой бы не весельчак – рассвирепевший зверь над тобой бы стоял. Возражать психическим личностям зачастую самоубийственно.

Боже, а в купе со мной не один из клинических едет? Клинических, да к тому же критических – вперившимся взором беременную пожирает. Психопат! А если нет, то кто? Для какого мужчины не за гранью адекватности это? Для вышедшего недавно из тюрьмы. По окрестностям тюрем у нас навалом и катящийся прочь, только что освободившийся каторжник, вполне, сказала бы я, реализм. Французского графа у нас не сыщешь, а бывшего зэка кем-то невиданным кто назовет?

Порешил жену и тещу, отсидел законные двадцать пять, в заключении пришел к Богу и исправился.

С Люсей мы у автозаправки прохаживались, и она вскользь обронила, что с матерым уголовником роман крутит. Я ни о чем не спрашиваю, но по сторонам гляжу с беспокойством – куда она меня затащила, чего я в полуночный час на окраине делаю, из дома она меня вытащила, сказав, что прогуляться идет. Ты со мной? Я знала, что тебе скучно и ты куда угодно согласна вырваться! Ну выдвигайся к южной границе – у бензоколонки пересечемся. Да не поздно сейчас! А у бензоколонки для того, чтобы детство вспомнить – бензинчик-то мы с тобой, помнишь, нюхали…

Внутреннему голосу внять. К бензоколонке для прогулки с Люсей не ходить. Я не пойду, а она на меня обидится и отдалится. Коленька у меня в Бийске, Люся здесь, но со мной не общается… закрою-ка я окно.

Это мера предосторожности. Мрак бы меня прижал и я к окну, но оно у меня на замочке! И что, из-за какого-то замочка, открыть который сущий пустяк, я бы не выбросилась? Замочек тугой, настроение изменчивое, вполне симпатичный завтрашний день обретает конкретные черты, и я не на мостовой отхожу, а кроличий воротник расчесываю.

Почти ненадеванное пальтишко мне Люся по полцены уступила. Оно слегка портвейном залито, но я на его модном фасоне внимание фокусирую. У автозаправки я в нем. Мы с Люсей, подскальзываясь, шагаем, беседуем, и она мне про уголовника говорит. Информирующе говорит, что он заправляться приедет и меня подберет – мы с ним унесемся, а ты к себе поплетешься.

Ее «поплетешься» меня уязвило, но Люся мне объяснила, что «поплетешься» она из-за гололеда сказала. Станешь на своих двоих бодрее передвигаться – затылок к чертям отобьешь. Кто-то падает удачнее, но что до тебя, в таблице элементов твоей планиды везения не видать. Ну скажи мне, когда тебе везло?

Когда с Коленькой познакомилась, ответила я, в широкой улыбке расплываясь.

Твоего Колю нам бы… залететь от сволочи – не беда, но при условии аборта. Ты мою мысль отвергла. Рви волосы, дура!

Неистовая пляска гнева меня забрала. Коленьку в сволочи, ну ты и собака, лай, но знай, что я… набирая воздух, остыла. Сдерживающие центры включились и Люсю я не отлупила: я беременная, а беременным драться нельзя.

По лицу девушек не бьют, но я бы крикнула Люсе, что целить в лицо ей разрешается. Лицо мне разбей, но к животу не прикасайся! Женщина-мать или женщина, стать ею намеревающаяся, беременную в живот бы ни за что, однако моя подруга Люся к материнству без пиетета. Мы на сраном отшибе, она говорит, и никого плодить я тут не буду. Тут я из-за социальной обстановки отказываюсь, а в Москве я бы не рожала из-за нежелания жизнь себе осложнять – я свободна, красива, у меня несколько заманчивых предложений блестяще развлечься… ребеночка завести? Животная тяга сиськой кормить, да в коляске возить – это рабская бабская психология. Ночью светят звезды, но размножайся они, им бы не вверху, а к нам. К совам над морями, к крабам под стеклом.

Еще раз, Люся.

Что?

Повтори, я не поняла.

Якобы повторяя, она не про сов и крабов, а про спотыкающихся северных оленей, затянутое тучами небо, невзрачные годы у домашнего очага меня доламывают, но я выскакиваю, дверью хлопаю, на улице куда мерзотнее, но я в машину, и из сумрака меня вывезут.

У бензоколонки Люся глядит на часы. Из-под рукава вытянула и посмотрела. Затем на меня. На часы пронизывающе, а на меня взглядом неузнающим. Ангел оптимистичных размышлений ее, наверно, к себе увел.

Мой грандиозный уголовник! Секунды, разделяющие нас, тают! На автозаправку ты не только за бензином, но и за мной, за твоей королевой постельных дел – у меня к тебе особое расположение, и ты можешь заранее торжествовать, все существующее разнообразие я тебе предоставлю!

Какой океан? Какая заплывающая за буйки старуха?

Если это постаревшая я, то я польщена. На старости лет быть в форме и при деньгах – хорошая перспектива.

Или океан мне ты оплатил? Нищей прозябающей старушке! Проследуй-ка ты, девочка моя давняя, на океан и здоровье свое убогое чуть подтяни.

Вспомнил обо мне, да? Самопроизвольное воспоминание о Люсе выпустило в тебя ностальгический заряд и ты навел справки, прознал, что Люся в немощи и нужде, перед ней наступающе брезжат кладбищенские врата, но позагорав и поплавав, окрепшая Люся их отодвинет, и да будет так.

Да будет по-моему, да будет так! как решу, так и будет – безраздельно определяющий! подобный божеству! дозволь мне отвести тебе место нескромное, но твое. Оплата загранпаспорта, перелета и проживания исходит от божества! на бога я надежд я не возлагала, но вспоможение меня не обошло! поворотившись к минувшим зигзагам, меня обогрело божество – с темным прошлым, со скрюченной спиной, бездарная песня об обернувшемся и за поясницу схватившемся…

С шипением оно подавалось.

Не шипи, сучий змей! Пой, соловей!

Запахло соловьями.

Под майонезом запеченными! Меня уверяют, что это свинина, но аромат соловьев я ни с чем не спутаю.

В курортном ресторане довольствоваться мне курицей. Амбициозная кухня у океана и ни к чему – перевесить его, она не перевесит, но соперничество в нем вызовет. А соперников он высоченной волной накрывает: я бы в ресторане моллюсков кушала, а на меня неохватная толща воды. И в ней те же моллюски. Погибая, я бы и живого моллюска с собой утащила. Заглотнула бы и подыхай, малыш, вместе со мной!

Неважно я чего-то. За рамками дозволенного поведения. Сама помирай, но невинную тварь на загробные просторы не прихватывай. Долина вечной тени… а разницу они почувствуют? В земных водоемах уже на небольшой глубине столь же непроглядно. Значительно отплыв от берега, глубину я для себя создала. Мне бы на океане неге, сознание умасливающей, предаваться, а я как многообещающая разрядница, впахиваю. За буйки заплыла и начатое не бросаю.

Я старуха. Мне пора уходить. Гребки у меня энергичные, но каждым гребком флаг я спускаю. Неутоленность жизнью в прорыве к смерти я воплощаю!

Подмерзающая Люся сжимается. Прошло лето, пришла осень, пес бы с осенью – зима пришла. У бензоколонки мы с Люсей обвыклись, но к холоду не привыкнешь.

Ее уголовник, прерывисто светя фарами, с неосвещенного шоссе на нас не выносится. Миганием фар он бы с Люсей здоровался, говорил, рвущееся наружу чувство выплескивал; ну и глупа же она, если думает, что его влечение к ней дальше натягивания простилается.

Чего она меня с собой потащила? Той же монетой ей когда-нибудь отплачу. В размываемых хлябью полях свидание назначу и Люсю с собой поведу – поддержкой на случай ловушки.

Шагаем, теряем, у отчаяния себя вырываем, грязь у нас – ногу выдернешь, но без обуви: босиком мы приманка. Полевые возлежатели и голых женских ножек кусатели нас не пропустят. Люся запаниковала, но я, наблюдая за окрестностями, озабоченно молвила, что лежащие ерунда: покусают нас, и отделаемся, не обесчещенными по трясине почавкаем – вероятно, в ловушку, лесником Градиславом устроенную.

Романтическая договоренность у меня с лесником, а у лесника дяди – дядя Ладимир и, что полный кошмар, дядя Добродей. Они, как и Градислав, лесники, но лес они не оберегают – Ладимир продает, а невыносимый Добродей срубает и жжет. Размахивая топором, утомляется, часами со следующим деревом возится, топором он лесу особо не вредит, но от сжиганий урон уже страшный.

Лесные пожары. Гектарами лес горит! Что торговца Ладимира, естественно, огорчает. За нанесенный ущерб брату он выговаривает, но Добродей упрям, безумен и упрям, к поваленному лесу он спичку, а к шее непонимающего его брата лезвие топора.

Слепленный из крутого теста Ладимир топор у своего горла убедительным не считает. Политику не меняет, от упреков до примирения не упускается, в манере дяди Ладимира и Градислав с дядей Добродеем попытался пообщаться: с кострищами ты, дядя Добродей, заканчивай, топором уничтожай, но огнем довольно… твой топор у моей шеи меня не беспокоит, дядю Ладимира ты не трогаешь и меня не станешь…

Свидание с Градиславом у меня в полях. Леснику место в лесу, но у меня с ним в полях. Почему не в лесу, ты, Люсенька, мне ответишь? Ну тогда слушай. Из леса Градислава вышибли. Дядя Добродей вогнал ему в спину топор и сказал, что когда подлечишься, в лес не возвращайся – закрыт для тебя лес. Градислава заштопали, какие-то остатки прежней силы в нем сохранили, к неспособному на эрекцию мы бы с тобой не шли. Ты, Люсенька, никак возбудилась? Подгоняющее тебя терзание в себе ты уйми – на меня и тебя подорванный ранением Градислав не рассчитан. Для чего, спрашиваешь, ты мне понадобилась? С Градиславом ты спать не будешь, а с Ладимиром и Добродеем… ловушка, Люсенька. В лес его не пускают, но хвастливая дубина Градислав, и находясь в полях, о нашем свидании наверняка растрезвонил – к кромке леса придвинулся и возопил, что к нему заявится баба, а к вам, дядя Ладимир и дядя Добродей, лишь леший потрахаться вас в жопу приходит.

Редкий он человек, мой Градислав – иногда ничего не боится.

Дядя Ладимир задумчиво бы хмыкнул, а дядя Добродей бы не спустил – из леса бы выбежал, Градислава бы повалил, и Градиславу, чтобы изнасилованным не быть, пришлось бы без утайки рассказывать. Девушка, с которой я сговорился, она тихая, привлекательная, я бы трусы с нее снял, и она бы не роптала… ты, дядя Добродей, тоже поучаствовать хочешь? Не меня, а ее, по мне хорошо! А дядя Ладимир? Третьим членом он к нам не встроится? Я нисколько не против, но давай мы, дядя Добродей, денег с него возьмем. С тебя бы я ни за что, но с него потянуть совесть мне позволяет. Ему с леса нажива, а тебе сдвиг в мозгах и найденная на просеке фуражка-капитанка – лес к тебе жесток, и ты его рубишь, сжигаешь, злой расчет с ним ведешь! надлежащему отношению к лесу тебе бы у дяди Ладимира поучиться, но к учебе ты негоден, у ниспавших в помешательство на спирали мышления ничего ценное не наматывается, заговорил я тебя, дядя Добродей, ох, замечаю, надоело тебе, короче до уровня магната дядя Ладимир не дотягивает, но мужчина он состоятельный, а правила нашего общества таковы, что подобные мужчины за девушек платят. Цену, дядя Добродей, мне тебе подсказать или ты ему свою назовешь?

А не согласится он на нее? С топором ты погоди… это дворник без лопаты безоружен, а ты, дядя Добродей, и без топора вооружен. Знаниями, опытом… к безумцам, думаю, не применимо. Но брызгая слюной, завлекательную девку ему описать, тебя, дядя Добродей, надеюсь, по плечу. Девка с глазками задорными, телесами отборными, вставишь и прекрасен мир. Необузданный сатир косточки малышке давит!

Наслушавшаяся Люся осознала и как вкопанная. Сдавленно говорит, что женщина она контактная, но три лесоруба перебор. Мы в полях, что у леса, о Господи, мы для них в пределах досягаемости, к нам кто-то приближается!

Да Градислав это. Овладеть он мной намеревается – на тебя он, Люсенька, не покусится.

Ну а двое, что из леса сейчас к нам наяривают, они что? Не дядя Ладимир с дядей Добродеем они случайно?

Они, Люсенька, они. Поскольку я с Градиславом, они к тебе, Люсенька, к тебе. Эх, умею я все-таки подругу развлечь!

Для чего я Люсю в поля, совершенно понятно, а для чего она меня к бензоколонке, может, и вырисовывается, но кубически: на затемненную грань ромба смотри и заложенные в ней объятия и проклятия угадать пытайся.

Я, с позволения сказать, думаю, что Люсе и ее уголовнику я… со мной никаких хлопот, но испытывать во мне нужду… колышущимся ковром дорогу покрыла саранча. Дорогу к разгадке я, кажется, нащупала, но на меня наслали. Сбросили не на меня, а передо мной, но с себя я бы стряхнула, а по симпатичным насекомым как мне шагать?

Пойду назад. От разгадки удалюсь и не расстроюсь – ум у меня непытливый, непременно докопаться во мне не свербит, встав поперек, мое отступление он заблокировал.

Он похож на осленка, но он взрослый осел. На меня посмотрел и голову опустил. Чтобы на свой поднимающийся член посмотреть.

Взирая на него, ворчливо молвит, что стрессовых ситуаций ему следует избегать.

Я сказала, что я ему ни в одном из миров не отдамся, но прозвучало искусственно. Нехватка категорических ноток и меня резанула, а осел весь вскинулся и, страстно пофыркивающим, ко мне двинулся.

Четыре месяца, что мы с Колей встречались, пролетели очень быстро… полминуты секса с ослом еще быстрее пролетят…

Я что, покориться подспудно настраиваюсь? Мне бы этого наглого осла за уши и мордой в гравий, а я, подстилка всеядная, уступить ему думаю?

Коленька бы меня… Коленька для меня страница не перевернутая, и если я с Коленькой, с ослом мне…

Извини меня, Коленька, попутало меня, миленький, извини – за вызревшего в голове Градислава, за последовавшего за ним осла, объединяющее начало у них в моей оторванности от тебя, но где бы ты ни был, я обязана пребывать мыслями только с тобой и оправданий мне нет, беспорядочно мыслящую женщину ты вправе подвергнуть беспощадной порке, скорей приезжай и лупи!

Если бы Коленька слышал, он бы, полагаю, завелся и приехал. Для собственного удовольствия неслабо бы меня выпорол!

А что, интересно, у меня за сомнение? При искреннейшем посыле души любимый, не сомневаюсь, что слышит – и трех дней не пройдет, как приехавший Коля, содрав с меня штанишки, разложит меня на кроватке и… да я же в положении! Ну все, ждать мне нечего, адски отстегать меня за провинности Коленька не приедет – хлестать беременную, само собой разумеется, отталкивающей жутью отдает, но ты, Коленька, послушай. После ударов по спине и по заднице ребеночек во мне не пострадает. Я с гинекологом Пузьменковичем проконсультируюсь, но он мое мнение наверняка подтвердит.

Противоречить пациенткам отучен он накрепко. Кого-то из заблуждающихся на истинный путь направлял, а она маникюрными ножницами ему в щеку. Проткнула и с высоко поднятой головой ушла.

Щеку Пузьменковичу зашили, но прежним он, конечно, не стал. Мозги не набекрень, но из-за прибавившейся в разы осмотрительности отход от былого Пузьменковича произошел внушительный: позиция у него теперь абсолютно вариативная. В ресторанах, я слышала, всегда прав клиент, а у Пузьменковича пациент.

Его Колющая Пациентка! вроде бы миролюбивая мышка, но он помнит; запах парфюма мягчайший, переклинивание сознания резкое, позавтракавший сэндвичем гинеколог Пузьменкович выводит на старт свою упирающуюся лошадь. Тело, комплексное свое тело – оставшейся волей понукает его в женскую консультацию идти и работать: критическая масса, естественно, накапливается. Перехлестнет и работу сменю! Должность секретаря подозрений мне не внушает. К Тринищихиной наймусь и кофе ей, на звонки отвечать, у наблюдаемой мной Татьяны Тринищихиной бизнес разросшийся, рентабельный, какое направление, я не осведомлялся, но безусловно перспективное.

Татьяна Тринищихина симпатию ко мне открыто питает, и попросись я в секретари, работу я получу. Она бы мне и чего помасштабнее подобрала, но я из гинекологов не ради роста сбегаю. Солнышко услаждающе пригревает, однако я не ощущаю, на гинеколога с заштопаной щекой дары неба не воздействуют – и на бизнес-леди с землистым лицом они, пожалуй, не слишком.

Внешне Тринищихина не в порядке. Внутренне, поверьте мне, все обстоит еще менее хорошо; храня врачебную тайну, я скажу только то, что Татьяне Тринищихиной не до мужчин.

Жизнь она без них проживает. Они ее нигде не щупают и отсюда ее тяга ко мне, к гинекологу, я-то, выполняя обязанности, вынужден.

Кто женщину в эротическом плане радует, к тому она и льнет. Из моих мануальных движений эротизм, как клоп, вытравлен, но для Тринищихиной любое пощупывание – взрыв.

Резиновую перчатку я не снимаю. Тринищихину я словно в презервативе. Образ презерватива ни с кем не возникал, а с Тринищихиной сексуальный оттенок, видите, проявляется. Еще бы, когда звуковая палитра у нее сугубо оргазмическая.

С ее доходами ей бы не в общую консультацию, но Тринищихина ко мне, ваш кабинет – это мой рай, говорит.

Придет – предложу ей рай в ее кабинет перенести. Степенный секретарь принесет вам кофе и попутно руку в резиновой перчатке в вас сунет.

Перчатку с руки мне содрать?

Но мы с вами, Татьяна, разве настолько близки… сумев стать отважным, безбедное будущее себе обеспечу? Мне очень хочется сказать, что я не продаюсь. Для меня, поверьте, в Барнауле вакансия была, но я отклонил! Правда, основанием никак не чувство собственного достоинства выступило.

Барнаулом меня не покупали – об освободившемся месте по моей же просьбе в известность поставили. Отсюда я решил выбираться и Барнаул мне подходил, но реальная возможность представилась мне в момент, любовным приключением озаренный.

Властительницу моих дум и подъемную машинку для моего пениса Люсенькой звали. Я в свою очередь специалисткой по подрывной деятельности ее называл.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное