Пэм Муньос Райан.

Эхо



скачать книгу бесплатно

– Ничего подобного! – воскликнула Элизабет. – В Шварцвальде часы делают исключительно немецкие мастера. Гитлер призывает гордиться тем, что мы – немцы, а мы должны его поддержать. В конце концов, он наш канцлер!

– Однако наш президент пока еще Гинденбург! – Отец хлопнул ладонью по столу.

– Все говорят, что скоро Гитлер станет президентом. Отец, он – лучшее решение для нашей страны. А национал-социалистическая партия на сегодня – единственная сто?ящая политическая партия в Германии.

– Ты читала его книгу? – спросил отец.

Элизабет посмотрела прямо на отца стальным взглядом.

– Честно говоря, нет. Излишняя интеллектуальность не одобряется. Гитлер – лидер рабочих, простых людей, истинных немцев. Я очень хорошо знаю, какое будущее он видит для страны, знаю его идеологию…

– Он стремится к чистоте расы, – сказал отец. – Он утверждает, что все, кто не является немцами, – его враги!

Элизабет посмотрела на отца с жалостью:

– Отец, он просто хочет пробудить национальную гордость. Наш Союз – прекрасная организация для здоровых девушек истинно немецкого происхождения.

– И чем же это можно доказать? – спросил отец.

– Записи о крещении в церковных книгах, медицинские карты, брачные свидетельства… Вступить может любая девушка, если докажет, что у нее не больше одной восьмой крови определенных не-немецких национальностей. Не так все страшно, как ты думаешь. Знаешь, есть вещи и похуже, чем быть истинным немцем. – Она обернулась к Фридриху: – Тебе обязательно нужно вступить в гитлерюгенд! Будешь общаться с мальчиками из нашего городка, ровесниками. Они устраивают собрания, митинги, соревнования, занимаются спортом. Это так весело!

Фридрих потрогал свое лицо. Разве Элизабет забыла, как мальчишки-ровесники из их городка над ним издевались? А как насчет планов Гитлера по чистке населения? Может ли Фридрих считаться истинным немцем? Вдруг решат, что он недостаточно чист?

Он тихонько проговорил:

– Вряд ли им понравится мой вид.

– Ах, Фридрих, забудь про свою гордость! Все немцы должны объединиться на благо отечества! Ради счастливого будущего нашей страны и простых людей.

Фридриху вдруг показалось, что Элизабет повторяет слово в слово то же, что говорил Ансельм. Они что, ходили на одни и те же митинги?

– Фридрих не будет рисковать, – сказал отец.

– Отец, ты упрямишься, это безрассудно! А вот Маргарета меня поддерживает. Она меня понимает и разделяет мои чувства, так же как ее родители.

– Ее родители? – переспросил отец.

Элизабет вздернула подбородок:

– Это они нам посоветовали попробовать сходить на митинг!

Отец нахмурился и как-то весь сгорбился:

– Наши собственные родственники… Вот как, значит, ты проводишь свое время?

– Общественная работа занимает у меня только вечер среды и субботы, – ответила Элизабет. – И благодаря ей меня стали больше уважать и врачи, и медсестры. – Она встала из-за стола. – Отец, мне нравится в Союзе! Мы ходим в походы, устраиваем пикники.

Поём! Я постоянно общаюсь с людьми, многим помогаю. Меня ценят за медицинские навыки. Я уже состою в Молодежной медицинской службе. И я твердо решила стать одним из вожаков! Буду подавать пример младшим девочкам.

– Мечты, мечты, – проворчал отец.

Элизабет пропустила его слова мимо ушей.

– Я не смогу часто бывать дома, потому что, будучи потенциальным молодежным лидером, должна все свое время отдавать Союзу немецких девушек. Отец, мне нужно свидетельство о крещении. И ваши с мамой тоже. Или свидетельства о браке. А если каким-нибудь чудом сохранились дедушкины или бабушкины, было бы замечательно! Тогда мне будет гарантировано место в руководстве.

В руководстве? Сестра намерена привлекать других к поддержке Гитлера?

В дверь дома постучали.

– Это, наверное, дядя Гюнтер со своим аккордеоном, – сказала Элизабет. – Может, хоть он за меня порадуется.

И она выбежала из кухни.

Отец встал, бормоча себе под нос:

– Дядя Гюнтер не порадуется. Я пошел спать.

– Штрудель не будешь? – спросил Фридрих. – И, может, немножко музыки?

Отец ответил, выходя за дверь:

– Аппетит пропал.

Скоро в кухню вошел дядя Гюнтер, обнимая Элизабет за плечи:

– Фридрих, наконец-то мы снова все вместе!

Фридрих выдвинул для дяди стул:

– Да, вместе… Только кроме папы. Он просил его извинить. С желудком что-то.

– А, жаль. Ну ничего, мне больше достанется! – сказал дядя Гюнтер, окидывая взглядом стол.

Элизабет подала штрудель и принялась оживленно болтать, будто не замечая отсутствия отца и унылого выражения Фридриха.

Дядя Гюнтер сперва тоже был веселым и добродушно расспрашивал Элизабет о работе. Но, слушая ее рассказы, он становился все молчаливей. В конце концов отложил недоеденное любимое лакомство, сказал, что устал, надел пальто и взял свой аккордеон.

Уже уходя, он посмотрел на Фридриха, и Фридрих не понял, что было в этом взгляде: жалость или страх?

Он боится за Элизабет?

Или за Фридриха с отцом?

8

На следующее утро, когда Фридрих вышел в гостиную, отец сидел, сутулясь, в кресле. Он как будто съежился, словно из него выпустили весь воздух. На коленях он держал оклеенную тканью шляпную картонку. Вокруг были разложены бумаги и фотографии, крышка от картонки валялась на полу.

– Отец, это что?

– Бумаги, которые просила Элизабет.

– Зачем? Если их ей не дать, она не сможет стать руководителем и, может… Может, опомнится.

– Фридрих, это официальные бумаги. Не получит их от меня – закажет копии через юриста. Я все думаю – она не сама, на нее повлияли… – Отец покачал головой. – Наши собственные родственники!

Он взял в руки несколько документов.

– Тут свидетельство о крещении и брачные свидетельства, как она просила. Наконец-то нашел. Ни разу не заглядывал в эту коробку. Думал, там шляпка. Я не разбирал мамины вещи с тех пор, как она… – Отец опустил глаза и потер лоб. – Наверное, было слишком больно.

– А где Элизабет? – спросил Фридрих.

– Пошла к соседке, фрау фон Гербер. Когда вернется, будет знать о жизни Троссингена больше нас. Сложи все это опять в коробку, хорошо? И отнеси ко мне в комнату. Скоро придет ученик, а мне еще нужно выпить чаю.

Отец ушел в кухню.

Фридрих стал собирать фотографии. Ему попался снимок отца в двенадцать лет. Папа стоял рядом с виолончелью. Фридриха поразило, до чего они с отцом похожи. Он потрогал снимок. Насколько другой была бы его жизнь, если бы он родился без родимого пятна, как отец?

Еще на одном снимке был школьный оркестр. Фридрих отыскал отца в группе струнных – первая виолончель. Но его взгляд задержался на маленьком дирижере с палочкой в руке. Мог бы он быть на этом месте?

Фридрих спрятал фотографии в карман. Потом поставит у себя на тумбочке. Остальные сложил в шляпную картонку и документы туда же. С нижней стороны крышки был приклеен конверт. Фридрих вытащил оттуда листок бумаги, на котором был чернильный оттиск младенческих ступней, а ниже написано имя: Фридрих Мартин Шмидт. Еще ниже – его, Фридриха, дата рождения и слова: «Причина смерти – эпилепсия».

Сердце пропустило удар.

Фридрих перечитал снова.

Его имя и его дата рождения. Значит, и следочки его. Но у него нет эпилепсии! И он жив, еще как жив! Почему кто-то написал, что он умер? Руки, держащие листок, тряслись.

Он не слышал, как открылась входная дверь. В комнату вошла Элизабет и принялась разматывать шарф.

– Как обычно, фрау фон Гербер знает все обо всех! Сразу сообщила мне все новости. Она поздравила меня с переводом в Берлин и сказала, доктор Браун очень рад, что кто-то из его пациентов занялся медициной, хоть я и не смогу проходить практику у него. Еще она соскучилась по моему варенью из айвы. Я пообещала, что скоро сварю и пришлю ей.

Элизабет подбоченилась, внимательно глядя на Фридриха.

– Что с тобой? Ты такой бледный.

Он протянул ей листок.

Элизабет прочла, и ее губы приоткрылись, но она не смогла выговорить ни слова. Наконец она сказала:

– Тут какая-то ошибка.

– Это моя дата рождения и мое имя.

– Фридрих, наверняка это можно объяснить. Пойдем!

Фридрих, как во сне, пошел за ней на кухню. Отец, стоя у раковины, набирал воду в чайник.

– Отец! – позвала Элизабет.

И протянула ему бумажку.

Он сперва удивился, а потом словно что-то вспомнил:

– Где ты это нашла?

– Фридрих нашел.

Отец кивнул:

– Так много лет прошло… Я и забыл.

– Почему здесь написано, что я умер? – спросил Фридрих.

Отец перевел взгляд с него на Элизабет.

– Садитесь… Я объясню.

9

Фридрих и Элизабет сели напротив отца, а он поставил на стол холодный чайник и обхватил его ладонями.

Потом глубоко вздохнул.

– Роды начались ночью. Доктор Браун и медсестра приехали к нам домой. Как только ты появился на свет, у тебя начались судороги. Доктор Браун сказал, что ты не доживешь до утра. Медсестра перед уходом сделала отпечатки твоих пяточек, маме на память – хоть какоето утешение. А ты взял и дожил до утра. И следующий день пережил, и следующий. А мама… начала угасать несколько месяцев спустя.

У отца на глазах блестели слезы.

– Почему ты никогда не рассказывал? – спросил Фридрих. – Про эпилепсию?

– Мама, когда уже лежала в больнице, взяла с меня слово, что никому не расскажу. С каждой неделей твое родимое пятно становилось заметней, а вместе с ним росли сплетни и суеверные слухи. Фрау фон Гербер уверяла, что мама, когда была беременной, пролила себе на живот красное вино, оттого и метка осталась. Продавец в булочной говорил, что незадолго до твоего рождения мама сильно испугалась, и пятно появилось из-за этого.

– Я помню, – сказала Элизабет. – А цыганка на улице считала, что это знак родовой тайны – нечто в истории нашей семьи, о чем никто не знает.

– Все это чушь! – сказал отец. – Ваша мама не пила вина и никогда ничего не боялась. И не было в истории ее семьи никаких зловещих тайн. Хотя за тебя, Фридрих, она беспокоилась. У ее тетушки было похожее родимое пятно, так что мама знала, что жить с этим тяжело. Добавить сюда еще и такое клеймо, как эпилепсия, было бы уже слишком.

Фридрих растерянно оглянулся на Элизабет.

– Клеймо?

– Снова бабьи сказки! – ответила сестра. – Кое-кто считает, будто эпилептики безумны или одержимы бесами. Невежественные выдумки, только и всего!

– Теперь ты понимаешь, почему мама просила нас с доктором Брауном никому не рассказывать о твоих судорогах. Мы пообещали. Честно говоря, я о них совсем забыл. После года судороги у тебя совершенно прекратились.

Фридрих однажды видел эпилептический припадок, еще в детском саду. Он стоял у мольберта и рисовал, и вдруг мальчик за соседним мольбертом упал на пол. Кисточка выпала у него из руки и отлетела в дальний угол. Он издавал жуткие звуки, как будто давился, все его тело дергалось и корчилось. Он выл, словно зверь, и в ту минуту действительно казалось, будто в него вселились бесы. Но все закончилось так же быстро, как началось. Воспитательница вывела детей из комнаты, а когда они вернулись, того мальчика уже не было. Фридрих больше его не видел.

Что, если с ним случится припадок в самый неподходящий момент? Например, во время прослушивания? Примут его тогда в консерваторию? Может, он и правда сумасшедший? Фридрих потер виски.

Отец протянул ему чайник:

– Нам всем сейчас не помешает выпить чаю.

Фридрих поставил чайник на плиту и зажег под ним огонь.

Элизабет нахмурилась:

– Вероятно, судороги были из-за высокой температуры. Но в любом случае доктор Браун наверняка все записал в медицинскую карту. Так полагается.

Она встала и принялась ходить по комнате, сосредоточенно хмурясь.

Отец покачал головой:

– Какая разница? Доктор Браун пообещал никому не рассказывать и сдержал слово.

– Это неважно, отец! Запись все равно осталась. Как ты не понимаешь? – воскликнула Элизабет. – У Фридриха есть изъян – родимое пятно, и оказывается, это наследственное. Ты сам сказал: у мамы была тетушка с такой же отметиной. А теперь еще и запись об эпилептических припадках, а эпилепсия тоже считается наследственным заболеванием. В новом законе об этом четко сказано.

– В каком новом законе? – спросил Фридрих.

Элизабет посмотрела на отца:

– Ты ему не говорил? Отец, я же несколько месяцев назад тебе об этом писала!

Чайник закипел и начал плеваться.

– Я прочел. Он не подпадает под действие, – сказал отец.

– Он всегда подпадал, уже с одним только родимым пятном! – возразила Элизабет. – А теперь еще и эпилепсия – подпадает безусловно. У нас в больнице подробно разъясняли закон и…

Фридрих стукнул по столу:

– Хватит говорить обо мне, как будто меня здесь нет! Я уже не грудной младенец. Какой закон? О чем?

Элизабет скрестила руки на груди:

– Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями. Его приняли в июле. До января врачи обязаны сообщить о пациентах с физическими пороками развития или с наследственными заболеваниями. Таким людям будут делать специальную операцию, чтобы у них не могли родиться дети и, таким образом, они не передали потомству свои недуги.

Фридрих посмотрел на отца:

– Операция?

– Тебе не будут делать эту операцию! – отрезал отец.

Элизабет посмотрела на отца как на ребенка:

– Его никто не спросит. Врачам приказано сообщать обо всех пациентах с физическими недостатками, алкоголизмом, психическими заболеваниями, слепотой, глухотой, эпилепсией… Составлен целый список нарушений.

– Фридрих не преступник!

– Передать по наследству свою болезнь – преступление против будущих граждан Германии, – сказала Элизабет. – Потому закон и принят, чтобы подобное не повторялось.

У Фридриха было какое-то странное ощущение в животе – то же самое он чувствовал, когда на школьном дворе кто-нибудь собирался его ударить. В голове роились вопросы. Его лицо – преступление? Разве он – это всего только родимое пятно и болезнь, которая давно прошла? Что с ним сделают, если нацисты решат, что он – урод?

– И ты одобряешь этот новый закон? – спросил отец.

– Я его понимаю, – ответила Элизабет. – Доктор Браун обязан будет сообщить о Фридрихе. И обо мне тоже, поскольку и родимое пятно, и эпилепсия присутствуют в моей семье. Я добровольно пойду на операцию. Это самое меньшее, что я могу сделать для своей страны. И меня за это будут уважать. Фридрих должен поступить так же.

Фридрих уставился на Элизабет. Неужели она правда намерена посредством операции доказать свой патриотизм? И от него того же хочет?

Отец весь покраснел и начал задыхаться. Ему даже говорить было трудно:

– Уже сейчас многие высказывают сомнения по поводу того, каков будет уровень смертности при таких операциях. А может, гитлеровцы просто убьют всех, кого считают нежелательными элементами, ради так называемой чистоты расы?

У Фридриха кровь отхлынула от лица.

– Отец?…

– Не волнуйся, сынок. Я сам пойду и поговорю с доктором Брауном.

– Отличная мысль. – Элизабет ухватилась за спинку стула. – И я попрошу тебя, отец, если уж ты при мне говоришь о Гитлере, говори уважительно. Мне необходимо верить, что ты и сам не против вступить в партию. В этом случае, когда вышестоящие товарищи меня спросят о семье – а спросят обязательно, – я смогу честно ответить, что не имею причин подозревать тебя в оппозиционных настроениях. Если я буду вынуждена признать, что ты не сторонник национал-социалистической партии, это может плохо кончиться.

– Что? – Фридрих не верил своим ушам. – Ты донесешь на родного отца?

Элизабет вздернула подбородок:

– Партия вознаграждает за стойкость и честность. Если бы в моей семье были несогласные и я о них умолчала в ответ на прямой вопрос, это сильно повлияло бы на мое положение в Союзе, а как следствие и на мою работу в больнице. Я лишилась бы возможности работать по профессии. Для меня это был бы конец.

– Для тебя? – повторил Фридрих. – А отец как же? Противников Гитлера сажают в тюрьму, и они там умирают от непосильной работы. А я? Меня могут убить на операционном столе за то, что у меня есть изъян.

В горле у него стояла горечь.

– Фридрих, молчи! – строго сказал отец.

Что такое? Отец сошел с ума?

Отец вцепился обеими руками себе в волосы. Потом выпрямился, расправил плечи, пристально посмотрел на Элизабет, а вслед за тем – в глаза Фридриху:

– Фридрих, слушай меня внимательно. Элизабет права. Мы – законопослушные немцы.

– Но…

– Ни слова не желаю слышать в этом доме против Гитлера и нацистов, – твердо сказал отец.

Фридрих так и ахнул:

– Отец, ты же не можешь с ними соглашаться…

Голос отца задрожал от гнева:

– Ни! Слова! Больше! Понятно?

Никогда в жизни отец так не кричал на Фридриха.

Он ответил шепотом:

– Да.

Отец взял со стола пачку бумаг и снова шлепнул их на стол перед Элизабет.

– Здесь все, что тебе нужно: твое свидетельство о крещении, наши с мамой брачные свидетельства, свидетельства бабушек и дедушек. Можешь быть спокойна, ты стопроцентная немка. А сейчас мне надо готовиться к уроку, скоро придет ученик.

Отец быстрыми шагами вышел из кухни.

Элизабет собрала документы и тоже ушла, напевая себе под нос.

Фридрих еще долго смотрел ей вслед.

Пронзительно взвизгнул закипающий чайник.

10

Фридрих поднялся к себе в комнату, не представляя, как справиться с тем, что сейчас произошло.

Нужно было успокоиться и привести мысли в порядок. Фридрих расстелил на письменном столе посудное полотенце и разложил на нем инструменты, чтобы почистить губную гармонику. Крошечной отверткой он отвинтил винты, которыми крепились верхняя и нижняя крышки.

Снизу доносились привычные звуки виолончели: отец начал урок. Вскоре зазвучала прелюдия из Сюиты для виолончели № 1 Баха. Фридрих поднял голову, прислушиваясь к арпеджио.

В рваных аккордах ему чудились отголоски спора между отцом и Элизабет. В чередовании нот – то вниз, то вверх – они словно вновь перекидывались репликами. Постепенно напряжение в музыке росло, будто не высказанная словами тревога. Последняя печальная нота повисла в воздухе, так и не найдя разрешения.

Фридрих склонился над гармоникой. Осмотрел корпус из грушевого дерева и платы с язычками. Обмакнул тряпочку в спирт и протер все детали гармоники. Мягкой кисточкой прочистил гребенку. Подождал, пока платы просохнут, и снова привинтил их к корпусу. Подул в отверстия, пройдясь по всей гамме.

Повторил гамму еще раз, отнял гармонику от губ и уставился на нее.

– Третья и восьмая ноты, – сказала Элизабет, остановившись на пороге.

– Точно, – согласился Фридрих. – Звучат на полтона ниже. А у тебя, как раньше, хороший слух.

– Не зря отец годами заставлял меня упражняться на пианино. Можно войти?

Фридрих пожал плечами.

Сестра присела на его кровать и окинула взглядом комнату:

– Ничего не изменилось.

Фридрих тоже осмотрелся. Элизабет права. На постели – то же лоскутное одеяло, что было у него в детстве. На комоде – стопки нот. На письменном столе – папина с мамой свадебная фотография в рамке.

– Мне нравится.

– Ну еще бы. Ты никогда не любил перемен, – сказала она ласково.

Неужели надеется сделать вид, будто ничего не случилось?

Снизу доносился голос отца, что-то объясняющего ученику. Потом снова послышалась прелюдия. Фридрих взял крохотный инструмент с острым лезвием и чуть-чуть поскреб медные язычки. Подул, поскреб еще немного. Убедившись, что гармоника настроена верно, Фридрих привинтил крышки и еще раз пробежался по октаве.

Элизабет наклонила голову к плечу:

– Звучит как-то по-другому, не как другие губные гармошки.

Фридрих был с ней согласен. У гармоники был теплый, нежный звук.

– Жаль, она неприемлема. Совсем как я.

Элизабет мигом посуровела:

– Почему ты не хочешь понять? Я верю в Гитлера и в его идеи! Он – наш добрый отец, он хочет вывести страну из мрака нищеты и размытых национальных ценностей к величию и благосостоянию.

Она вновь как будто читала вслух по тому же сценарию, что и Ансельм.

– Я хочу все свои силы и старания посвятить Союзу немецких девушек! Они меня ценят. За навыки медсестры, за моральный облик и примерное поведение. Для них… Для них я что-то значу!

– Ты и для нас очень много значишь. И ты не обязана все повторять за ними. Раньше у тебя обо всем было собственное мнение.

– А теперь у меня такое мнение! Вдобавок девушки из Союза мне как сестры. У меня никогда не было сестер. Мы – одна семья.

– У тебя уже есть семья!

– Там другое. Масштабнее. Мне нравится быть частью большого сообщества. – Элизабет рассматривала лоскутное одеяло на кровати, словно ничего интереснее в жизни не видела. – Фридрих, ты не задумывался о том, каким было мое детство?

– Таким же, как у меня, – ответил Фридрих.

– Не совсем. Когда мама умерла, мне было всего шесть. Мы с ней были очень близки, и когда ее не стало, я совсем потерялась. Отец ушел из оркестра и начал работать на фабрике. К тебе днем приходила няня, а вечером тобой занимались мы с папой. Когда ты подрос, я провожала тебя в школу и забирала после уроков. Я вела дом, готовила и убирала. Выполняла все материнские обязанности. Но я была не мама, а просто маленькая девочка! По выходным отец давал уроки, так что присматривать за тобой опять приходилось мне. Было некогда ходить в гости, играть, я не могла задерживаться в школе после занятий. Да меня никто и не приглашал. Знаешь, каково быть сестрой…

Элизабет прикусила губу.

– Урода? – спросил Фридрих.

– Прости, я не хотела тебя задеть.

Фридрих начал задыхаться от обиды и злости.

Он спросил сдавленно:

– Если не хотела, зачем сказала? Такая у тебя, значит, «стойкость и честность»? Здесь тебя за это не наградят. Элизабет, что с тобой? Разве ты не видишь, ты и отца обидела, и меня. Ты как будто совсем чужой человек!

Она встала и отошла к окну, глядя куда-то вдаль.

Потом обернулась к Фридриху:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6