Павел Волчик.

Четыре месяца темноты



скачать книгу бесплатно

Редактор Наталья Михайловна Богоявленская

Корректор Наталья Васильевна Порошина

Иллюстратор Павел Владимирович Волчик


© Павел Волчик, 2017

© Павел Владимирович Волчик, иллюстрации, 2017


ISBN 978-5-4485-6662-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Данная книга предназначена для читателей от 14 лет и старше. Она посвящается всем, кого школа не оставила равнодушным. Атмосфера романа будет особенно близка жителям северных широт. «Четыре месяца темноты» можно читать всей семьёй.

Школа в Городе Дождей – это место, где взрослые бродят в потёмках собственного прошлого, пытаясь понять детей, а дети движутся им навстречу, пробуя мир на ощупь.

Возможно ли всего за четыре месяца преодолеть пропасть, которая легла между ними? С одной стороны – армия взрослых, закованных в тяжёлую броню житейского опыта, с другой – ополчение детей и подростков, ведущих партизанскую войну против родителей и учителей.

Пока существует разделение, никто не может быть счастлив. «Ополченцы», лишённые ориентира, будут ломать копья о мельницы суровой реальности, а сопревшие под доспехами «опытные рыцари» – вести с ними переговоры на забытом языке юности. Кто первым перебросит заветный мост и объединит их?

Молодой учёный, на спор устроившийся в школу учителем биологии? Девочка, которая не желает становиться белой вороной в классе? Мальчик, обыгрывающий мудрецов в шахматы, или загадочный сторож, живущий в подвале школы? А может быть, сын учителя, стыдящийся своего отца? Или ответственная за порядок Железная дама, отдавшая гимназии всю свою жизнь?

Такие разные, они сойдутся вместе, чтобы пережить самое холодное время года. И каждому придётся искать своё место под солнцем, в городе, где целых четыре месяца царит темнота.

Благодарности

Спасибо всем, кто помогал создавать роман «Четыре месяца темноты»:

Ксении Волчик, Татьяне Никольской, Олесе Волчик, Ольге Маховой, Александре Тимофеевой, Анне Ивановой, Ларисе Захаровой, Ларисе Бурдиной.

Редактор: Богоявленская Н. М.

Корректор: Порошина Н. В.


Все события и персонажи книги вымышленные.

Пролог

Прозвенел звонок. Он взял в учительской журнал и побежал вверх по безлюдной лестнице.

Тишина выплыла ему навстречу и обняла ещё у входа в класс.

Плохо. Очень плохо, что они не шумят. Лучше свист, топот, улюлюканье, визг, чем такое вот безмолвие.

Он быстро вошёл в класс, и всеобщее молчание врезалось в него, как десятитонная фура.

Дети сидели на своих местах – не носились, не колотили друг друга учебниками, не перекидывались записочками.

Он выпрямился перед классом, многие ученики даже не подняли опущенных голов, другие рассеянно окинули взглядом молодого учителя. С задних рядов послышались всхлипы.

За окном царила темнота. Его взгляд на мгновение уловил красно-синий отблеск сигнальных огней на мокрых стволах деревьев.

Сирена больше не звучала.

Неожиданно причина безмолвия стала ясна. Притихшие дети здесь, в классе, – прямое следствие странного происшествия, случившегося на другой стороне улицы.

Он вглядывался в лица, пытаясь понять, кого из них не хватает. Он пробовал сосчитать их, но скачущие мысли мешали сосредоточиться.

Наконец зашелестели страницы журнала, и он начал перекличку. Обычное дело давалось с трудом. Собственный голос казался чужим и далёким. Небольшой кабинет превратился в длинный тоннель с гулким эхом.

Он громко называл фамилии – и каждая поднятая рука теперь означала жизнь…

I. ПОСЛЕДНИЙ СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

«Семья – это необходимая платформа, это поддержка, это воспитание, луч света во тьме. Если этот луч погаснет или так и не вспыхнет, человек просто потеряется в темноте, и он будет полон страха, неуверенности, сомнений и разочарований. Некуда ступить, не за что заступиться…»


Валентина Кузнецова, 13 лет, отрывок из школьного сочинения


Братия мои, немногие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся большему осуждению.


Иак. 3:1

Илья Кротов

В школьной рекреации стояло старое пианино. Цвет – шоколадный, педали – две.

Жизнь пианино медленно приближалась к концу.

Ни один из его родственников, будь то изящный «Чипэндейл» или сверкающий «Пегас», не пережил того разнообразия применений, какие выпали «Красному Октябрю». В раю музыкальных инструментов ему будет что рассказать домбре и контрабасу.

Например, по утрам на инструменте играли «Собачий вальс», по вечерам – Баха и Моцарта. Ничто, однако, не исполняли так часто, как импровизации: бессмысленные и беспощадные.

Сидя на пианино, ели мороженое и сосиски в тесте. На лакированную, когда-то гладкую поверхность проливали сок и лимонад. По ней царапали гвоздём и монеткой, в нее тыкали ручкой, на его заднюю стенку прилепляли жвачку. С его высоты на спор делали сальто, в него тысячи раз врезались комки детских тел, состоящие из визга, восторга и безумства.

Пятнадцатого сентября 2002 года в него врезался Серёжа Зойтберг, весивший в свои четырнадцать – девяносто два килограмма. Изображая ласточку, он не заметил, как отказали рулевые перья, проломил боковую стенку и оставил в дыре детскую непосредственность, деньги родителей, последние остатки ума и юношеские мечты о полёте.

Шестнадцатого января 2010-го Сашенька Чуксина из начальных классов со старанием выковыряла белую клавишу, найдя звучавшую ноту лучшей на свете. До сих пор девочка хранит похищенный артефакт в бабушкиной шкатулке.

Пианино погибало, но это длилось уже так долго, что вся его жизнь стала одной великой трагедией. Поэтому, чтобы рассказами о прожитом до слёз растрогать контрабас и чтобы у домбры от удивления полопались струны, пианино пыталось выстоять, всеми силами собирая на своей поверхности шрамы как доказательства принесения себя в жертву испорченным людям.


Сегодня инструмент ещё надеялся выжить, когда, разложив учебники по английскому и сосредоточенно водя по графам карандашом, на его крышке доделывал домашнюю работу большеглазый мальчик.

Его причёска выглядела так, будто он лёг спать с мокрой головой и, подняв ее с подушки, сразу направился в школу. На пиджаке, выглаженном с утра, красовался меловой узор, частично размазанный чьими-то пальцами. В левой руке мальчик держал карандаш, в правой – зелёное яблоко, которое он периодически надкусывал и откладывал в сторону, на полированную крышку «Красного Октября».

Пианино ничего не имело против того, чтобы быть столом, но оно отчаянно взвизгнуло, когда другой мальчик, коренастый, с большой головой, резко поднял крышку и хлопнул ею…

Как обожжённые мотыльки шелестя красочной бумагой, учебники полетели на пол. Зелёное яблоко перевернулось в воздухе, открыв выгрызенный рот, и покатилось по грязному полу.

Илья не знал, что ударит первым. Поток возмущения целый день пробивался сквозь шаткую плотину воспитанной сдержанности.

Сначала они перед самым звонком спрятали его рюкзак, затем на уроке незаметно достали спортивные штаны и повесили в классе на кактус.

Перешёптывание за спиной, тычки в бок на уроке истории, штрихи мелом на пиджаке, – весь оставшийся день мальчик нервно оглядывался, ему казалось, что кто-то ползает у него между лопаток.

Они говорят, что всё это в шутку. Но шутили-то они явно не над самими собой.

Их было трое, они действовали в разные промежутки времени, и для Ильи эти насмешки слились в долгий мучительный день. А ещё из-за конкурса по математике он не успел сделать английский язык…

Иногда ему снился такой кошмар: большое серое мешковатое чудище поднималось на него, улыбаясь щербатым ртом. Илья бил его по кабаньей морде, не причиняя никакого вреда.

У коренастого мальчика с большой головой тоже в лице было что-то кабанье – так казалось из-за его кривоватого носа и сощуренных глаз.

Да, Илья ударил первым, но как-то неуверенно. Всё-таки перед ним был живой человек, чувствующий боль. Пускай с кабаньей мордой, но всё же…

Пальцы не успели сложиться в кулак и, словно грабли, зацепились за рукав обидчика. Тусклые глаза его противника на мгновение округлились, он, будто имея вагон времени, презрительно посмотрел на побелевшие костяшки пальцев, сжимающие его пиджак, и выкрикнул:

– А ну отпустил, скотина! Крот!

– Я тебе не Крот. Я Кротов. Илья Кротов.

Он всё-таки разжал пальцы, и за мгновение до того, как освободившаяся вражеская рука ударила его в нос, мальчик понял, что не победит. В глазах потемнело, от носа к затылку пробежала горячая волна. Дальше он ни о чём не думал и почти не чувствовал боли. Всё, что он делал, – это машинально сдерживал удары противника. Иногда до него доносились возбуждённые крики парней и отчаянные вопли девочек. Он слышал, как сопит соперник, видел, как в рекреацию вбежала бледная учительница, но их уже было не остановить.

Как боксёрский гонг, прозвенел звонок. Кто-то сильный потащил его за шиворот прочь от соперника. Он вывернулся и прямо перед собой увидел лунообразное морщинистое лицо, бронзовую кожу, похожую на слоновью, косые толстые веки, из-под которых глядело два хитрых глаза.

«Монгол!» – узнал мальчик и даже как будто почувствовал в воздухе пряный запах степных трав. Крупная голова на короткой шее словно росла из плеч. Коротко подстриженные седые волосы у старика смотрелись, как щётка. У старика? Мальчик вдруг понял, что Монгол легко держит его одной рукой над полом.

– Не надо, парень. Покалечите друг дружке глаз, не увидите красивое дерево. Ухо покалечите – не услышите музыку птицы.

Старик мягко поставил его на землю.

Нос у Ильи горел огнём, верхняя губа треснула. Будто в тумане, мальчик видел, как его обидчика держат старшеклассники и бледная учительница, та, что вбегала в рекреацию, присев на корточки, что-то внушает ему.

Казалось, на этом всё кончится, но в тот же миг Илья повернул голову и увидел свой рюкзак в урне, а рядом сияющего от удовольствия Красавчика. «Почему бы им не отстать? – устало подумал Илья. – Я думал, хотя бы ему наплевать на меня…»

Красавчик был приятелем его врага, он нагло смотрел на Илью и улыбался белозубым ртом. Он уже распустил перед всеми хвост, как павлин. Тот, с кабаньей мордой, хотя бы известный задира. А этому что нужно? Ему и так уже всё купили родители…

Ответ он получил очень скоро. Стоило ему сделать два шага навстречу и протянуть руку к своему рюкзаку, как что-то жёсткое, словно древесный корень, ударило его под колено и подкосило ногу.

Паркетный пол оказался перед самым лицом, и мальчик больно ударился бровью и локтем.

Кто-то поставил ему подножку. Неужели кто-то третий?

Илья обернулся и сразу всё понял. Весь этот спектакль задумал его старый знакомый – парень с лошадиной ухмылкой. В предыдущей школе они учились примерно одинаково, а когда их одновременно перевели в новую, Илья существенно повысил свою успеваемость, особенно по математике. Старый знакомый Кротова с явным удовольствием глядел, как мальчик пытается подняться…

«Меня окружили звери, – думал Илья, затравленно озираясь по сторонам, – кабаны, павлины, лошади».

Он слишком хорошо играл в шахматы – одна фигура ничего не может сделать против трёх, но обида была так сильна…

Как в бреду Илья, изловчившись, опёрся на руки и неистово размахнулся ногой. Краем глаза он успел увидеть словно высеченное из камня лицо Монгола. Кротов промахнулся, и его ступня угодила третьему врагу не в голову, а в живот. Удар получился не таким сильным, как хотелось бы, а поскольку спорт, если не считать шахмат, всегда давался мальчику плохо, – то и того слабее. Но лошадиная ухмылка тут же исчезла с лица его старого знакомого: видимо, он не ожидал от Кротова такой прыти. Схватившись за живот, он пошатнулся и молча отошёл в сторону.

Илью совсем покинули силы. Он застыл на полу, мучаясь оттого, что замешан в таком низком деле. Ему было обидно и горько. Коренастая фигура старика высилась над ним, лицо его не выражало ни злобы, ни осуждения, на нём застыла глубокая печаль. И это было хуже всего.

Не говоря больше ни слова, Монгол протянул руку. Она была тёплой, сухой и морщинистой. Илья поднялся, стараясь не глядеть в лицо старика.

Вокруг всё ещё кричали и шумели. Начались уроки, и многие, забыв уже о драке, входили в классы. Он готов был расплакаться от стыда, но держался, чтобы не дать повода радоваться врагам.

Как Илья подошёл к дверям класса и как в руке его снова оказался испачканный рюкзак, он не помнил. Заходя вместе с толпой в кабинет, мальчик находился словно в забытьи. Одноклассники, как пингвины, раскачивались перед ним из стороны в сторону.

Скоро все двери закрылись. Некоторое время из классов слышался приглушённый гул, и наконец в рекреации наступила полная тишина.

Молчало и пианино.

Ещё одна перемена прошла, а жизнь продолжалась.

Озеров

Праздничный семейный ужин проходил в суете.

Кирилл Озеров на какое-то время перестал следить за ходом разговора.

Он только рассеянно глядел перед собой, воспринимая голоса родных как нестройный хор.

Он видел, как мать всё время вскакивает, чтобы дать кому-нибудь салфетку или новый прибор. Как остальные просят её сесть и успокоиться, заверяя, что всё необходимое возьмут сами.

Старшая сестра Кирилла разрывалась между двумя детьми и остывающим ужином. Один, ещё грудной младенец, лежал поблизости в люльке. Другой, парнишка лет четырёх, беспокойно ёрзал на стуле, не желая участвовать в общей трапезе.

Малыши, каждый по-своему, отвоёвывали внимание, которого их лишали взрослые, общавшиеся друг с другом. Старший мальчик со скучающим видом стучал ложкой по столешнице, и когда его просили прекратить, он переставал, чтобы через минуту снова застучать. Младший время от времени недовольно кряхтел, и если его не брали на руки, оглашал округу громким криком. В такие моменты сестра и мать начинали спорить друг с другом, решая, по какой причине ребёнок надрывается: может, голоден, а может, нужно сменить подгузник.

Мужчины, сидящие за столом напротив Кирилла, обсуждали что-то своё. Говорил в основном Филипп, старший брат Кирилла, по поводу приезда которого и был устроен весь этот праздничный ужин.

Муж сестры Пётр был голоден, потому что недавно вернулся с работы. Он молча кивал и слушал Филиппа, гудевшего густым басом. Когда старший мальчик начинал шалить, Пётр, не отрываясь от рыбного салата, протягивал руку и клал ему на голову, чтобы успокоить.

Кирилл какое-то время наблюдал за родными и говорил себе, что домашняя суета – это в общем-то хорошо. В конце концов, мать по привычке заботится обо всех – что в этом плохого? И малышей ведь должен кто-то успокаивать… Но всё же его огорчало, что общая беседа не клеится и за весь вечер ему не удалось ни с кем завязать разговора.

«Мы просто слишком давно не собирались за одним столом, – думал Кирилл. – Впрочем, всё как обычно. И когда здесь сидел отец, было точно так же. Он редко успевал на общий ужин, а если и успевал, то слишком много молчал, как будто его здесь не было».


Теперь на месте отца сидел старший брат Филипп. Он недавно вернулся в родной город. Иностранная организация, в которой он работал, предложила ему возглавить дочернюю компанию в Городе Дождей. Филипп был воодушевлён и считал, что получил за границей уникальный в своей отрасли опыт. За годы работы в другой стране у него сложилось характерное для многих соотечественников мнение, что там знают и умеют больше, чем у нас, что он войдёт в среду работающих на родине людей как незаменимый профессионал.

Гордость по этому поводу постоянно читалась на его важном лице с высоким выпуклым лбом, скучающими глазами и выпяченной нижней губой. Дома брат ходил в тяжёлом махровом халате и попыхивал электронной сигаретой. В другое время он носил строгий костюм, даже если ехал за город. Голова его к тридцати годам почти полностью облысела. Выражение лица делало его несколько старше, чем он был.

При разнице в возрасте в пять лет Кирилл выглядел рядом с ним восемнадцатилетним, хотя так казалось, возможно, оттого, что брат руководствовался в жизни, как он говорил, дедовским методом: «обильно питайся и никого не бойся». Младший брат был полной противоположностью: тёмные волосы на его голове непослушно падали на лоб, и Кирилл по привычке зачёсывал их пригоршней назад, его лицо было живым и подвижным, он больше говорил и жестикулировал, чем Филипп в своей многозначительной монументальности. Но сейчас, в кругу семьи, братья будто поменялись ролями: Кирилл предпочитал слушать и внимательно изучал лица сидевших за столом, погружённый в свои мысли. А Филипп говорил много и долго, пользуясь вниманием, которым щедро одаривали его женщины, обрадованные его неожиданным приездом.


Сегодня утром Кирилл встретил брата на вокзале. Ему показалось, что после долгой разлуки они много будут говорить о жизни, об отце, о том, как всё случилось…

Возможно, общее горе сблизит их так, как в те времена, когда они подростками отдыхали каждое лето на юге и могли всю ночь проговорить о своих мечтах и планах, о девушках, в которых были влюблены, и о странах, которые обязательно увидят.

Ему казалось, что он сильно соскучился по Филиппу, пока брат не заговорил с ним:

«Снова на своих двоих? Я думал, ты встретишь меня, как взрослый мужчина».

Филипп прекрасно помнил случай, после которого Кирилл больше не желал садиться за руль. Но это не помешало ему ударить в самое больное место.

Младший Озеров, подавив в себе раздражение, размашисто поклонился:

«Приветствую тебя, пример для подражания! Надеюсь, ты сам управлял самолётом, когда летел сюда?»

Обмениваясь сомнительными любезностями, они вместе приехали на семейный ужин. Кирилл обнаружил, что за годы разлуки пропасть между ними стала ещё шире.

Новость о том, что Филипп остаётся в Городе Дождей, не могла не радовать мать, которая строила с отцом этот загородный дом только затем, чтобы собирать семью вместе.

И теперь помимо сестры с мужем и двоих детей, самого Озерова и матери в доме поселится старший брат, который имел обыкновение превращать свободные комнаты в свои рабочие кабинеты.


Мать Озерова, Мария Захаровна, всю жизнь проработала врачом-акушером.

Это была очень прибыльная профессия, в основном благодаря её многочисленным подругам, которые и сами рожали, и их родные и дочки, ну и знакомые тех и других, рекомендуя друг другу надёжного доктора. В новый дом и образование детей, таким образом, были вложены не только усилия отца. Это был результат совместного труда, которым гордились родители Кирилла.

Мария Захаровна любила повторять, что они достигли всего честным трудом. В последние годы она повторяла это даже слишком часто, как будто боялась, что у кого-то могут появиться сомнения.

Новая роль домохозяйки была ей непривычна. Около года назад мать ушла на покой, хотя периодически брала «подработку» и появлялась в роддоме, когда требовалась её консультация.

Потом не стало отца. Мать с головой ушла в заботу о внуках и в хозяйские дела. Многочисленные подруги почти не вспоминали о ней. Гости в доме Озеровых стали редкостью.

В большом родительском доме даже Кириллу было немного не по себе. Наверное, всё было бы логично, если бы для всех в жизни действовала схема: честный труд – достойный отдых. Но у него было слишком много знакомых, в том числе из поколения его родителей, которые, отдав работе всю свою жизнь, оказывались у разбитого корыта.


Мать и сестра были ласковы и много говорили со старшим братом – это потому что они давно его не видели.

Филипп восседал в центре стола в недавно придуманной им роли кормильца семьи. По нему было видно, что всё, о чём он думает, – это его новое назначение.

Озеров больше не вступал с ним в разговор. Меньше всего в этом шуме ему хотелось споров и конфликтов. Да и остальные в последнее время легко раздражались на Кирилла. Как будто догадывались, что он недавно ушёл с работы и теперь скрывает это от них. Пришло время обо всём рассказать, только не здесь, за столом. Лучше сначала поговорить наедине с сестрой, а уж потом с мамой…

Но его планы в мгновение рухнули.

Старший брат вытер толстые губы салфеткой, положил на пустую тарелку крест-накрест вилку и нож и произнёс, окинув окружающих сытым взглядом:

– Ну, о своём назначении я рассказал… Дарья сейчас занята детьми, ей есть кого тренировать. Пора нам подумать, как помочь нашему младшему брату.

– А что случилось? – сразу забеспокоилась мать.

Кирилл почувствовал, как мурашки побежали по его спине. Если существуют такие, то он назвал бы их «мурашками негодования». Он не заметил, как сжал вилку в кулаке.

«Спасибо тебе, большой босс. Видимо, просьба помолчать о моём увольнении для тебя означает обратное».

– Он уже взрослый, пусть расскажет сам, – ответил Филипп.

Брат откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки и смерил Кирилла долгим испытующим взглядом.

«И ещё раз спасибо! Предоставить мне слово в такую ответственную минуту…» Озеров младший возился с последним грибом, оставшимся на тарелке. Под всеобщее молчание он не торопясь поймал свою добычу на вилку, но есть не стал, просто развёл в стороны руки и сказал торжественно:

– Дамы и господа, я уволился из компании отца!

«Хочешь спектакля? Я тебе его устрою».

Аплодисментов не последовало.

– Я догадывалась, – тихо сказала мать, вздохнув так, словно у неё на груди лежал тяжёлый сундук. – Ты уходил из дома каждое утро в разное время.

– Я особенно и не скрывал этого. – Озеров побарабанил пальцами по столу и поглядел в потолок, как будто мог найти там что-нибудь интересное.

– Очень вовремя, – вмешалась сестра, укачивая на руках младенца. – Но в этой новости я не слышу ничего нового. Кирилл несколько раз чуть не вылетел из школы, в университете на каждом курсе ныл, что хочет сменить вуз, а работа… Ну сколько их у него было? И все на месяц, на два.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Поделиться ссылкой на выделенное