Павел Висковатый.

Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество



скачать книгу бесплатно

 
…А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов…
 

Эту обиду, нанесенную его захудалому роду, Лермонтов в детстве чувствовал еще сильнее, потому что под ней страдал любимый им отец.

Вот почему мальчик так много мечтал о прошлом величии своего рода. Сначала, как мы видели, он производил его от испанского «дюка Лерма», потом узнал и кое-что о происхождении своем от шотландской фамилии Лермонтов.

Фамилия шотландских предков нашего героя сохранилась и до сих пор в Шотландии, в графстве Эдинбург, где живут Лермонты в поместье Дин (Dean). По шотландским преданиям, фамилия Лермонтов восходит к XI веку[55]55
  Относительно родословной Лермонтовых, равно как и известий о шотландских предках его, ссылаемся на обстоятельную статью г. Никольского в Русской Старине, 1873 г., т. VII, стр. 547, и т. VIII, стр. 810. Статья Рольстона в «The Athenaeum», 15 sept. 1873 передает содержание статьи г. Никольского. См. тоже заметку Данилевского в Русском Архиве, 1875 г., книга III, стр. 107.


[Закрыть]
. В это время Лермонты или уже находились в Шотландии, или, вернее, пришли туда из Англии вместе с королем Малькольмом. Малькольм, как гласят древние хроники, бежал в Англию, когда отец его Дункан был умерщвлен Макбетом. Там он собрал вокруг себя бежавших из Шотландии танов и, получив помощь от английского короля Эдварда, двинулся против узурпатора. Победив Макбета, павшего в сражении от руки Макдуффа, Малькольм в 1061 году короновался в Скане, а затем созвал парламент в Форфере. Около Форферы находится холм, именуемый «Сапожным холмом» (Boot-hill). По преданию, холм этот составился вследствие обычая, по которому вассалы в знак подданства приносили своему лендному владельцу сапог земли из своих поместьев. Здесь-то Малькольм возвратил приверженцам своим земли, отнятые от них Макбетом, а пришельцев из Франции, Англии и других стран, присоединившихся к нему, одарил владениями. Он возводил их в графское, баронское или рыцарское достоинство, и многие стали затем именоваться по имени полученных поместий. Таким образом тогда появилось много новых шотландских фамилий. Между одаренными приверженцами Малькольма упоминается и Лермонт. Лермонт получил поместье Рэрси (Rairsie), и ныне находящееся в графстве Файф в Шотландии, но уже не в руках фамилии Лермонтов. Шекспир в известной своей трагедии воспользовался почти дословно рассказом хроники, и предок нашего поэта легко бы мог попасть в число называемых драматургом шотландских фамилий, назови Шекспир еще двух-трех танов.

Другой известный английский писатель, Вальтер Скотт, написал балладу в трех частях: «Певец Томас» («Thomas the Rimer»), в котором изображается один из предков Михаила Юрьевича, шотландский бард Лермонт.

Этот Томас Лермонт жил в замке своем, развалины которого и теперь еще живописно расположены на берегах Твида, в нескольких милях от слияния его с Лидером. Развалины эти носят еще название башни Лермонта (Learmonth Tower). Недалеко от этого поэтического места провел Вальтер Скотт детство свое и здесь построил себе замок, знаменитый Аббатсфорт. В окрестностях еще жили предания о старом барде, гласившие, что Томас Эрсильдаун, по фамилии Лермонт, в юности был унесен в страну фей, где и приобрел дар ведения и песен, столь прославивших его впоследствии. После семилетнего пребывания у фей Томас возвратился на родину и там изумлял своих соотечественников даром прорицания и песен. За ним осталось название певца и пророка. Томас предсказал шотландскому королю Александру III смерть накануне события, стоившего ему жизни. Верхом на лошади король чересчур близко подъехал к пропасти и сброшен был испуганным конем на острые скалы.

В поэтической форме изложил Томас предсказания будущих исторических событий Шотландии. Пророчества его ценились высоко, и еще в 1615 году были они изданы в Эдинбурге. Большой известностью пользовался он и как поэт. Ему приписывается роман «Тристан и Изольда», и народное предание утверждает, что по прошествии известного времени царица фей потребовала возврата к себе высокочтимого барда, и, дав прощальное пиршество, покинул он свой замок – Эрсильдаун. Это прощание между прочим и описывает Вальтер Скотт:

«Роскошный пир идет в Эрсильдауне. В старинном зале Лермонта сидят и рыцари, и дамы в пышных платьях.

Музыки звуки, песни раздаются, и нет в вине и эле недостатка.

Вот смолк веселый пир: Томас поднялся и лиру, что у фей на состязаньи у эльфов выиграл, настроил молча.

Умолкло все – движенье, разговоры; от зависти бледнеют менестрели; железные на меч склонились лорды и слушают.

И льется песня барда, пророка вещего: в грядущие века не отыскать певца, который смог бы ту песню повторить.

Ее обрывки несутся вдаль, вдаль по реке времен, как корабля обломки выплывали средь моря бурного.

Поет Томас товарищей, сподвижников Артура, о Мерлине, но более всего о благородном Тристане и нежной его Изольде.

В поцелуе страстном слилась она с его последним вздохом и умерла… Кому так спеть, как песнь была им спета?

Умолк певец; затихли звуки лиры, а гости долго за столом сидели, поникнув головами, будто струны, казалось им, звенели замирая.

Вот в робком шепоте сказалось горе предчувствия тяжелого: вздыхали не только дамы – не одна, украдкой, слеза железной рукавицей стерта.

На волны Лидера, на башни замка спускаются вечерние туманы – и в лагере, и в замке, и в лачугах идут ко сну.

Но вот Дугласу чудесную приносят весть поспешно:

По брегу Лидера оленей белых идет чета, и шерсть на них белеет, как снег вершин.

Идут при свете лунном они не торопясь, спокойно, рядом.

В обитель Лермонта та весть проникла: Томас поднялся с ложа торопливо.

Сначала побледнел, как воск он белый, потом, как воск, стал красен и сказал: пробил мой час, спряглася нить, за мною пришли они!

Подобно менестрелю повесил он себе на шею лиру – и грустно в ночи струны прозвучали.

Вот вышел он, но часто, удаляясь, глядел назад на древнюю обитель.

Блеск месяца осеннего играл на кровлях замка; белые туманы с подножья скал тихонько поднимались.

– Прощай, отцов моих обитель, – молвил в последний раз он, – не бывать жилищем тебе веселья и власти вечно!

Лермонтам здесь уж не владеть землею. Серебристые струи Лидера, скалы и замок мой, прощайте!

Подошли к нему тихонько белые олени – и с ними через реку он в присутствии Дугласа удалился.

Вскочил на лошадь вороную Дуглас, помчался через Лидер; летел быстрее молнии, но тщетно – он не нагнал их. Говорят одни, что шествие чудесное сокрылось в холме; другие – что оно в долине исчезло ближней.

Только с той поры между живых Лермонта не встречали».

Шотландская фамилия Лермонтов считает Томаса Лермонта одним из своих предков, но точных сведений о дальнейшей судьбе всех членов рода в Шотландии нет, что и понятно: при тех страшных смутах, которые переживала не раз Шотландия, трудно проследить историю отдельной фамилии. Зато у нас на Руси сохранились верные данные о той ветви Лермонтов, которая прибыла к нам из Шотландии. Историческое значение предания о связи фамилии Лермонтов с испанским герцогом Лермой сомнительно[56]56
  Сведения, данные об этом Ив. Ник. Лермонтовым [Русская Старина, 1873 г., кн. VII, стр. 392], оказываются неверными. Сообщение сделано им, впрочем, по памяти, на основании двух записок, сгоревших в 1842 году. Ср. ст. Никольского [там же, на стр. 558, примеч. 1-е]. Герб русских Лермонтовых, по изысканиям г. Никольского, сходен с гербом шотландских Лермонтов. – Относительно герба смотр. общий гербовник дворянских родов Российской империи, т. IV, стр. 102. «В щите, имеющем золотое поле, находится черное стропило с тремя на нем золотыми четвероугольниками, а под стропилом черный цветок. Щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом с дворянской короной. Намет на щите золотой, подложенный красным; внизу щита девиз: «Sors mea – Jesus» (жребий мой – Иисус). Герб шотландских Лермонтов представляет также на золотом поле черное стропило с тремя золотыми ромбами, но без черного цветка под стропилом, зато на щите нашлемник с розой, которая в позднейшее время была заменена пурпуровым голубем с масличной ветвью. Девиз: «Dum spiro, spero» (пока дышу, надеюсь).


[Закрыть]
.

В XVII веке во время смут в Шотландии один из Лермонтов покинул страну. По дошедшим до нас данным, это был Юрий (Георгий) Андреевич Лермонт, основатель русской отрасли Лермонтовых. Выехал он из Шкотский земли сначала в Польшу, оттуда на Белую (город Смоленской губернии) и потом уже прибыл в Москву еще до 1621 года, потому что уже в этом году царь Михаил Федорович дарит его 8 деревнями и пустошами в Галицком уезде, в Заболоцкой волости. По указу царя Лермонту было велено обучать «рейторскому строю новокрещенных немцев старого и нового выезда, равно и татар».

Юрий Андреевич именуется поручиком (или ротмистром), и уговор с ним был заключен боярином Иваном Борисовичем Черкасским[57]57
  Таким образом неверно, что шотландец Лермонт был для формирования рейторских полков вызван при Алексее Михайловиче около 1659 года, как говорится о том в «Истории лейб-гвард. кирасирск. полка», сост. Барановским [глава I, стр. 2, примеч. 3]. Замечательно, что тогда положено было, чтобы первые три штаб-офицерских чина занимать лишь офицерами из иностранцев [там же и Русская Стар., 1873 г., кн. VII, стр. 550].


[Закрыть]
.

У Юрия Андреевича было три сына: Вилим (Вильям), Петр и Андрей. Только средний оставил потомство. Этот Петр Юрьевич был в 1656 году, указом царя Алексея Михайловича, сделан воеводой Саранска, да велено было ведать «по черте» иные города и пригородки. У него был сын Евтихий, или Юрий, что одно и то же. Во-первых, на Руси двойственность имени не была редкостью, а во-вторых, дети Евтихия называются в родословной Юрьевичи. Этот Евтихий, или Юрий, был в 1679 году царем Федором Алексеевичем пожалован стряпчим, а в 1682 году – стольником, и эту должность исправлял еще в 1692 и 1703 годах[58]58
  В «Записках старинным службам русских благородных родов, составленных Матвеем Спиридоновым» [Русск. Импер. Публ. Библ., в 15 ч., 55 отд., под № ММСССLVІ], показаны: Евтихий Петрович 159 стольником, а Петр Петрович 45 отставным стольником. Оба брата, Евтихий в Петр, представили родословную роспись свою в 1698 г. февраля 10-го дня. Из разрядного архива справка была позднее выдана потомкам Лермонта для представления от 1 апреля 1799 года в сенат. У Евтихия были 3 сына: Петр, Матвей, Яков, да дочь Ирина. – Никольский [там же, VII, 552] ошибочно замечает, что Петр Юрьевич упоминается под 1698 г. Под этим годом упоминается не Петр Юрьевич, а дядя его Петр Петрович, подавший 10 февраля 1698 г. подписанную им и братом Юрием родословную роспись. Петр Юрьевич служил в военной службе в чине прапорщика в 1725 г. Марта 20 он был от императора Петра I прислан с поручением к императрице Екатерине I, которая приказала ему выдать наградных 10 червонцев [из книги приходо-расходных денег императр. Екатерины I, Русск. Архив. 1874 г., т. XII, стр. 530]. Сын его Юрий Петрович воспитывался кадетом в шляхетском сухопутном корпусе, где отличался талантом к рисованию и откуда в 1745 г. вышел по болезни с чином подпоручика [Русск. Архив. 1872 г., т. X., стр. 1852 и 1875; т. ХIII, стр. 107]. О сыне его Петре Юрьевиче, приходящемся дедом поэту, мы ничего не знаем, кроме того, что жену его звали Анной Васильевной. – Сын их, Юрий Петрович, отец поэта, родился в 1787 году. Портреты деда и отца находятся в Лермонтовском музее.


[Закрыть]
. Затем мало-помалу род захудал, хотя иногда мы и встречаемся с представителями этой фамилии в различных исторических актах. Замечательно, что старшие сыновья всегда назывались по деду, так что мы постоянно встречаем то Петра Юрьевича, то Юрия Петровича. Поэт наш был последним представителем старшей линии и происходит от Лермонта, «выходца из Шкотской земли», в восьмом колене. По традициям семьи он должен бы назваться по отцу – Петром, но бабушка Арсеньева настояла на том, чтоб его назвали Михаилом – по деду с материнской стороны.

Фамилия Лермонтова должна официально писаться через «а» – потому что так записана эта фамилия в актах и гербовнике. Правильнее же писать через «о», как пишется шотландская ветвь. Если родоначальника русских Лермонтовых, шотландца Лермонта, в древних актах пишут через «а», то это можно объяснить московским аканьем, тем более что в имени Лермонтова имеется ударение на первом слоге. Поэт наш писал имя сначала через «а» и уже после стал писать на «о» – Лермонтов – и подписывался он так главным образом в печати, под своими сочинениями. И затем к концу 30-х годов стал писать через «о» и в письмах, к тем же лицам адресованных, с которыми прежде писал через «а»[59]59
  Во всех дипломах, приказах и официальных бумагах Лермонтов писался через «а». В университете и в юнкерской школе до 1835 г. он еще и под сочинениями подписывается Лермантов. Под «Измаил-Беем» в рукописи 1832 г. стоят еще две подписи: русскими буквами – Лермантов и латинскими Lerma; под первым печатным произведением «Хаджи Абрек» Лермонтов подписался через «а» [см. т. II, стр. 145]. Также через «а» подписался он в письме к Марье Александровне Лопухиной в декабре 1835 г. [Русск. Арх. 1863 г., стр. 952], тогда как в 1837 году в письмах в ней же подписывается уже Lermontoff. [В Русск. Арх. (1863 г., стр. 956) неверно напечатано через «а»]. Ник. Лермонтов в Рус. Старине 1873 г., т. VII, стр. 392 поместил заметку о том, как писать фамилию Лермонтов, и также находит, что она должна официально писаться через «а». Мы этому не противоречим. Так писались и отец, и предки Михаила Юрьевича. Он же для себя в мире литературном восстановил старую шотландскую форму. Так и надо писать имя нашего поэта, и если иногда, и теперь еще, фамилия его пишется через «а», то это неверно. Сравни статью г. Никольского в Русск. Стар., стр. 558.


[Закрыть]
.

Всех подробностей истории своего рода Михаил Юрьевич не знал. Не были они известны и отцу его, который для того, чтобы поместить сына в университетский пансион, хлопочет о внесении себя со всем родом в дворянскую родословную книгу Тульской губернии[60]60
  Капитан Юрий Петрович Лермонтов внесен в шестую дворянскую родословную книгу Тульской губ. марта 10-го дня 1829 г. по исходящей книге за № 940. См. об этом мое сообщение в Русской Стар. 1882 г. февраль, стр. 469–470. Сам диплом подарен мною Лерм. музею.


[Закрыть]
. Какие он представлял документы в доказательство дворянского своего достоинства, мы не знаем. Сын его, поэт наш, о шотландском происхождении фамилии своей намекает в стихотворениях 1830 и 1831 годов, так что, может быть, он только в это время узнал о том. Шотландские барды, поэзия Оссиана занимают его, и, услыхав от путешественника описание могилы Оссиана, он вспоминает о Шотландии, называя ее своей:

 
Под завесою тумана,
Под небом бурь, среди степей,
Стоит могила Оссиана
В горах Шотландии моей.
Летит к ней дух мой усыпленный
Родимым ветром подышать… [т. I, стр. 107]
 

Вспоминая в подмосковном селе Середникове отца, чуткою душой скорбя о социальном приниженном положении покойного и чувствуя себя чужим среди богатой родни бабушки, он уходил душою в прошлую жизнь предков своих.

29 июля 1831 года одинокий сидит он на бельведере. Мысли далеко уносятся в глубь времен. Шотландские барды – певцы и бойцы свободы – встают перед ним. Видит он замок предков опустелым среди гор, и, может быть, образ Томаса Лермонта, воспетый Вальтером Скоттом, встал перед ним, грозный и таинственный. Пронесшийся на запад черный ворон, исчезнувший на вечернем небе, дальше и дальше увлекает за собою мысли поэта. Тоскливое желание настраивает душу, и вот в ней заговорили струны звонкой песнью:

 
Зачем я не птица, не ворон степной,
Пролетевший сейчас надо мной?
Зачем не могу в небесах я парить
И одну лишь свободу любить?
На запад, на запад помчался бы я,
Где цветут моих предков поля,
Где в замке пустом, на туманных горах,
Их забвенный покоится прах.
На древней стене их наследственный щит
И заржавленный меч их висит.
Я стал бы летать над мечом и щитом —
И смахнул бы я пыль с них крылом.
И арфы шотландской струну бы задел —
И по сводам бы звук полетел;
Вниманием одним и одним пробужден,
Как раздался, так смолкнул бы он.
Но тщетны мечты, бесполезны мольбы
Против строгих законов судьбы —
Меж мной и холмами отчизны моей
Расстилаются волны морей.
Последний потомок отважных бойцов
Увядает средь чуждых снегов;
Я здесь был рожден, но не здешний душой…
О, зачем я не ворон степной!.. [т. I, стр. 178]
 

Да, Михаил Юрьевич предугадал: он был последним потомком шотландских бойцов; но не в снегах кончил боец этот жизнь свою, а в южной стране, среди гор, ставших ему милее туманных картин на берегах Лидера и Твида.

Смерть отца повергла поэта нашего в скорбь, которую он тщательно скрывал перед другими и перед самим собою. Жизнь била в нем ключом, и ему удавалось поднимать свое настроение до резвой веселости, но тем сильнее были минуты скорби. И если в двух автобиографических драмах мы находим следы мыслей о самоубийстве, то о том же гласят многие лирические стихотворения того времени. Юноша немало перенес тяжелых душевных мук и борьбы. Когда мрачное настроение овладевало им, он уходил в уединенные места – в лес, в поле, на кладбище, или проводил бессонные ночи, глядя сквозь окно в ночную тьму, а в голове стучала безысходная мысль покончить с собою. Покой могилы манил его.

С такими мрачными думами сидел он у окна своего в Середникове, когда написал свое «Завещание».

1
 
Есть место близ тропы глухой,
В лесу пустынном, средь поляны,
Где вьются вечером туманы,
Осеребренные луной…
Мой друг, ты знаешь ту поляну!
Там труп мой хладный ты зарой,
Когда дышать я перестану.
 
2
 
Могиле той не откажи
Ни в чем, последуя закону:
Поставь над нею крест из клену
И дикий камень положи… [Ср. т. I, стр. 181]
 

Совершенно предаться мрачному настроению, впрочем, мешала поэту не только полная жизни натура его, но и шумное общество окружавших его в Середникове людей.

Глава VI

Жизнь в Середникове. – Внешний вид Лермонтова. – Влияние Байрона и др. – Любовь к народным русским песням. – Детские забавы. – Интерес к серьезному чтению. – Романтическое настроение и жажда любви. – Екатерина Алексеевна Сушкова. – Наклонность передавать бумаге каждую мысль и чувство. – Собственное понимание внутреннего своего состояния

Когда Лермонтов ходил учиться в пансион, бабушка его жила на Молчановке, лето же проводила в подмосковном имении покойного брата своего Дмитрия Алексеевича Столыпина, селе Середниково. Оно лежит верстах в 20 от Москвы, по дороге в Ильинское, в прекрасной местности, и принадлежало тогда Екатерине Апраксеевне Столыпиной, вдове Дмитрия Алексеевича, замечательно образованного и развитого человека. Командуя корпусом в южной армии, завел он ланкастерские школы, был близок к Пестелю и умер скоропостижно в Середникове, во время арестов, после 14 декабря[61]61
  С семьей Столыпиных находился в близких отношениях и Рылеев. Сравн. соч. Рылеева – послание к Столыпиной в 1825 году.
Не отравляй души тоскою,Не убивай себя: ты мать;Священный долг перед тобою…Прекрасных чад образовать.Пусть их сограждане увидятГотовых пасть за край родной,Пускай они возненавидятНеправду пламенной душой;Пусть в сонме юных исполиновНа ужас гордых их узримИ смело скажем: «знайте, имОтец – Столыпин, дед – Мордвинов!»

[Закрыть]
. В настоящее время Середниково перешло в другие руки.

Когда там жила бабушка Лермонтова, то по воскресеньям и праздникам приезжавшие соседи зачастую оставались у хлебосольной и радушной Елизаветы Алексеевны. Особенно часто собиралось тут родство ее. В верстах четырех жили Верещагины, еще ближе, в Большакове, подруга Сашеньки Верещагиной Катя Сушкова. Приятельницы, живя на расстоянии 1,5 версты, видались иногда по несколько раз в день, и Лермонтов, спутник их еще в Москве, бывал кавалером на разных пикниках, катаньях и кавалькадах. Девушки, одних лет с Мишелем, чувствовали, как и всегда бывает в подобных случаях, свое превосходство. Они считались взрослыми, невестами, а он – мальчиком. Это давали они ему чувствовать и, несмотря на то что пользовались его услугами, все же над ним потешались, шутили, дразнили его. Шестнадцатилетнего юношу не могли не бесить такого рода отношения. Он обижался и дулся, бежал их общества, уединялся; но доброе слово шаловливых приятельниц вновь привлекало его к ним до новой ссоры и обиды.

Легко можно представить себе неловкого еще не то юношу, не то мальчика, который, несмотря на раннюю зрелость, все же находился в переходном возрасте. Наружный вид его соответствовал этому состоянию. Он был невысокого роста, довольно плечист, с не устоявшимися еще чертами матового, скорее смуглого лица. Темные волосы со светлым белокурым клочком чуть повыше лба окаймляли высокое, хорошо развитое чело. Прекрасные большие умные глаза легко меняли выражение и не теряли ничего от появлявшейся порою золотушной красноты. Слегка вздернутый нос и большей частью насмешливая улыбка, тщательно старавшаяся скрыть мелькавшее из-под нее выражение мягкости или страдания, – вот каким описывают Мишу Лермонтова знавшие его в эти годы[62]62
  Таким описывали мне Лермонтова учившиеся с ним товарищи. Описания их сходятся с тем, что говорит г-жа Хвостова [«Воспоминания», стр. 78]. Г. Пыпин [«Сочин. Лерм.» изд. 1873 года, стр. ХVIIІ] напрасно старается опровергнуть справедливость описания г-жи Хвостовой, называя его карикатурным. Карикатуры в этом портрете Лермонтова я не вижу. Г. Пыпин ссылается на сообщение г. Зиновьева, в словах коего я не вижу противоречия с описанием Хвостовой. Портрет Лермонтова с клоком белокурых волос видел я в Пензе у г. Хохрякова. Оригинал, кажется, в саратовском имении Столыпиных. Вот этот клок и побудил многих считать Лермонтова белокурым. Сравн. заметку Лонгинова в Русской Старин. 1873 г., т. VII, стр. 391.


[Закрыть]
.

В то время шла в нем усиленная поэтическая деятельность. Образы творений, над которыми работал он позднее, наполняли его фантазию: были сделаны первые наброски «Демона»; он успел кое-что передумать и пережить; обрывки мыслей, образов, типов, носясь в его воображении, путались и сливались с героями произведений других поэтов. Молодое восторженное настроение внезапно сменялось мрачным чувством, вскормленным горькими ранними опытами любящего сердца. Романтизм, свойственный его годам, да и эпохе 30-х годов, овладел им. Он любил декламировать из Ламартина и Пушкина, задумывался над драмами Шиллера, но всего больше начинал говорить в душе его Байрон. С огромным томом байроновских творений бродил молодой поэт по уединенным местам большого сада или, обиженный не понимавшими его девушками, удалялся в свою комнату. Мрачная байроновская муза нашла отголосок в душе молодого, начинавшего страдать мировой скорбью, непризнанного поэта. Он невольно подпадал под влияние этой музы, как и под влияние других, но, подражая британскому поэту, он оставался все-таки и тогда уже самим собой, своеобразным, как даже и в первых детских опытах подражания Пушкину. Все, что он писал, выливалось из души, пережившей то, что старался он передать в стройных рифмах своей поэзии. Он занимал у поэтов форму, брал даже целые стихи, но только если они отвечали его душе. Он не был слепым подражателем: не чужая рифма и образы руководили им, как это бывает обыкновенно в отзывчивых молодых душах в юные годы, воображающих себя поэтами, – нет, он брал только то, что по духу считал своим. Великие поэты служили ему образцами. Под их руководством он делал первые шаги на поприще искусства: так, художник, будь он великий Рафаэль, изучая и копируя кисть своего учителя, руководясь ею, рано уже высказывает собственную мысль и душу и, будучи под влиянием великих образцов, все же не может быть назван их подражателем. Таков был и Лермонтов. По тетрадям видно, как быстро он усваивал себе, что было нужно, как пользовался он творениями других поэтов для собственного совершенствования и развития и затем выходил на свою оригинальную дорогу. И чем более зрел он, тем менее отражалось влияние занимавшего его поэта. В тетрадях 1829 года, когда начал он свою поэтическую деятельность, мы видим концепцию и целые песни, взятые у Пушкина. В тетрадях 1830–1831 годов, когда является влияние других поэтов и особенно Байрона, Лермонтов уже далеко не в такой степени им подчиняется. Не боязливым учеником является он – не учеником, подражающим мастеру и вводящим в чужое произведение некоторые свои мотивы, – нет, он здесь уже сознает свои силы. Удивляясь наставнику и учась у него, он предъявляет смело права своей индивидуальности и знает, что по силе дарования рано или поздно станет с ним рядом, самостоятельным, как и он, великим талантом.

 
Нет, я не Байрон, я другой,
Еще неведомый избранник,—
Как он, гонимый миром странник,
Но только с русскою душой.
Я раньше начал, кончу ране,
Мой ум не много совершит;
В душе моей, как в океане,
Надежд разбитых груз лежит.
Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы? —
Или поэт, или никто!..[63]63
  В первый раз напечатано в Библиотеке для чтения 1844 г. под заглавием «В альбом» (из альбома г. Сушковой) и приписано к 1830 г.; во второй раз напечатано в том же журнале в 1845 году, т. 68, между 11 другими стихотворениями. Мне удалось отыскать точный список с тетради Лермонтова, о коей говорилось в Саратовском Листке 1875 г., № 246. Я получил тетрадь эту от почитателя Лермонтова г. Панафутина в Пензе. Там, под № 98, находится стихотворение: «Нет я не Байрон, – я другой, еще неведомый избранник», но оно оканчивается не стихом: «кто толпе мои расскажет думы? Или поэт – или никто!..», а «Я – или Бог, или никто!» – Был у меня в руках и вариант: «Иль гений мой, или никто». Может быть, первая и третья формы принадлежат даже и не Лермонтову, а сделаны издателями из боязни цензуры, в то время весьма своеобразно относившейся к употреблению слова «Бог» в печати.


[Закрыть]
[т. I, стр. 218]
 

Это стихотворение, написанное в альбом Сушковой, может быть, и было тем, что, видя его «неразлучным с огромным Байроном», его дразнили английским поэтом – говорили, что он ему подражает, драпируется в тогу его. А Лермонтов никогда ни в кого и ни во что не драпировался.

В черновых тетрадях этого времени встречается много переводов и подражаний Байрону то в прозе, то в стихах. Так, он работал над «Гяуром», «Беппо», «Ларой» и другими произведениями английского поэта[64]64
  В 7-й тетради г. Краевского встречаются прозаические переводы из Байрона: «Darkness». Лермонтов был в недоумении, как передать это слово: «мрак» или «тьма», что подало повод г. Дудышкину во второй статье: «Ученические тетради Лермонтова» [Отеч. Зап., 1859 г., кн. 11, стр. 256] видеть в прозаическом отрывке упражнение, «заданное учителем на тему: синонимы – мрак и тьма». Под влиянием этого стихотворения написана Лермонтовым пьеса «Ночь» [«Сочин.», т. I, стр. 83]. Это, конечно, далеко не перевод, сделанный в свое время И. С. Тургеневым [Петербург. Сборник Некрасова, 1846 г., стр. 501]. – Тут же Лермонтов перевел прозой «Napoleons Farwell» и стихами баллады Байрона:
«Берегись, берегись! Над Бургосским путемСидит один черный монах…» [т. I, стр. 135]  и «Видение», [стр. 173, и т. IV, стр. 280] и пр.


[Закрыть]
.

Лермонтов тщательно читает жизнь лорда Байрона, написанную Муром, что тотчас вынуждает его написать стихотворение:

 
Не думай, чтоб я был достоин сожаленья.
Хотя теперь слова мои печальны, – нет,
Нет, все мои жестокие мученья —
Одно предчувствие гораздо больших бед.
    Я молод, но кипят на сердце звуки,
    И Байрона достигнуть я б хотел.
    У нас одна душа, одни и те же муки, —
    О, если б одинаков был удел!
Как он, ищу забвенья и свободы.
Как он, в ребячестве пылал уж я душой, и т. д. [т. I, стр. 113].
 

Юноша так увлекался Байроном, что постоянно приравнивает судьбу его к своей. Свою раннюю любовь он поясняет сходством с ним. Сходство видит он и в первых приемах проявления таланта: «Когда начал я марать стихи в 1828 году, я как бы по инстинкту переписывал и прибирал их. Они теперь еще у меня. Ныне я прочел в жизни Байрона, что он делал то же самое: сходство меня поразило». Затем далее он пишет: «Еще сходство в жизни моей с лордом Байроном: его матери в Шотландии предсказала старуха, что он будет великий человек и будет два раза женат; про меня на Кавказе старуха предсказала то же самое моей бабушке. Дай Бог, чтоб и надо мной сбылось, хотя бы я был так же несчастлив, как Байрон»[65]65
  [Соч. т. I, стр. 117]. В Тарханах старушки, бывшие дворовые девушки, рассказывали мне, что, в первую поездку на Кавказ, бабушку, гулявшую с внуком и Христиной Ремер, остановила цыганка. Она предсказала, что Ремер умрет скоро, а Лермонтов «примет смерть из-за спорной жонки». Ремер верила в это предсказание и действительно умерла на Кавказе.


[Закрыть]
.

Однако и это влияние Лермонтов скоро пережил и понял, что он – не Байрон, а «другой, еще неведомый избранник», и избранник с русскою душой. Любопытно, что Лермонтов среди увлечения Байроном инстинктивно чувствует необходимость найти противовес влиянию чужеземного писателя и ищет его в родной литературе.

Родная литература наша тогда еще мало могла дать ему. Образцовые наши поэты бледнели от сравнения с иностранными, так что около того времени Белинский мог говорить о несуществовании русской литературы. Лермонтов в тех тетрадях, в которых занят Байроном, как бы с отчаянием восклицает: «Наша литература так бедна, что я из нее ничего не могу заимствовать. В пятнадцать же лет ум не так быстро принимает впечатления, как в детстве, но тогда я почти ничего не читал. Однако же если захочу вдаться в народную поэзию, то верно нигде больше не буду ее искать, как в русских песнях». С этими песнями знакомил Михаила Юрьевича учитель русской словесности семинарист Орлов. Он давал уроки Аркадию Столыпину, сыну владетельницы Середникова Екатерины Апраксеевны. Орлов имел слабость придерживаться чарочки. Его держали в черном теле и не любили, чтобы дети вне уроков были в его обществе. Лермонтов, который был на несколько лет старше своего родственника, беседовал с семинаристом, и этот «поправлял ему ошибки и объяснял ему правила русской версификации, в которой молодой поэт был слаб»[66]66
  Из рассказов Аркадия Дмитриевича Столыпина.


[Закрыть]
. Часто беседы оканчивались спорами. Миша никак, конечно, не мог увлечься красотами поэтических произведений, которыми угощал его Орлов из запаса своей семинарской мудрости, но охотно слушал он народные песни, с которыми тот знакомил его.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11