Павел Уваров.

Под сводами Дворца правосудия. Семь юридических коллизий во Франции XVI века



скачать книгу бесплатно

© Уваров П. Ю., 2017

© OOO «Новое литературное обозрение», 2017

* * *

Небольшое предисловие о ловле блох, а также о старых и новых подходах к социальной истории

С героями всех семи очерков я познакомился довольно давно. С каждым – при разных обстоятельствах и с разными целями. Иногда я обращался к их судьбам, желая продемонстрировать познавательные возможности такого недооцененного источника, как нотариальные акты (Шарль Дюмулен, Жан Ле Пилёр, Филипп Кавелье). В других случаях я стремился разобраться в хитросплетениях университетских интриг (Пьер Галанд и Николя Ле Клерк, Антуан Луазель и Луи Сервен) или в особенностях функционирования корпоративной памяти (Антуан Луазель и Пьер Паскье). А однажды просто не удержался от погружения в биографический материал, случайно наткнувшись на записную книжку провинциального адвоката (Жиль Бекдельевр).

Написанные про этих героев тексты (кроме случая Жиля Бекдельевра) были опубликованы как минимум по разу, а то и по два, к тому же на разных языках. Но их встреча под обложкой этой книги[1]1
  Я намеренно опускаю привычный в подобных случаях аргумент, что «многие тексты стали библиографической редкостью» – теперь, во времена Интернета, не горят не только рукописи, но и печатные труды. Было бы желание их отыскать. А вот с этим главная проблема.


[Закрыть]
вполне оправдана хотя бы тем, что дает возможность взглянуть на них по-новому.

Между героями моих очерков много общего. Все они люди образованные, почти все с университетскими степенями, многие начинали карьеру как адвокаты, а некоторые так адвокатами и остались. Но адвокаты, как и разведчики, бывшими не бывают[2]2
  Бывший президент Франции Николя Саркози – по гражданской профессии адвокат, и хотя он практиковал не так долго, характер его выступлений, обращений к народу был именно адвокатским. Сменивший его на посту президента Франсуа Олланд адвокатом никогда не был. Стилистическую разницу почувствовали все и сразу.


[Закрыть]
, что, впрочем, можно сказать и об университетских преподавателях. Привычка говорить много и красноречиво, подчеркивая собственную эрудицию, усиленно воздействуя на эмоции аудитории, проявлялась и при составлении документов, не связанных напрямую с профессиональной деятельностью.

Общее у них и то, что все эти по-своему красноречивые люди оказались вовлечены в разного рода конфликты, от которых осталось немало документальных следов.

Конфликты эти вполне можно назвать коллизиями – столкновением противоположных сил, стремлений, взглядов, интересов. Но помимо бытового значения этого слова, речь может идти и об юридических коллизиях, то есть о противоречиях между компетенциями органов власти или между нормами, регулирующими правовые отношения. Такие ситуации можно также назвать казусами – сложными, запутанными случаями, требующими особого мастерства при их разрешении; именно поэтому они становились излюбленными объектами размышлений ученых-правоведов.

В нашей стране уже более двух десятков лет назад возник альманах, так и названный: «Казус: Индивидуальное и уникальное в истории». В преамбуле, расположенной на форзаце, говорилось, что исключительные, нетипичные случаи, счастливые или, наоборот, несчастливые случайности, которые обычно надолго запоминаются современникам, обладают особой познавательной ценностью. Если раньше историки, стремясь разыскивать в прошлом магистральные пути развития, в уникальных казусах видели лишь исключения из правила, забавные, но не заслуживавшие особого внимания, то сегодня некоторые исследователи считают, что именно в таких казусах может быть выражено неповторимое своеобразие минувшей эпохи и именно они позволят глубже осмыслить меняющиеся пределы свободы воли человека, с тем чтобы понять, дано ли рядовому члену общества влиять на настоящее, а значит, и на будущее[3]3
  Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. М., 1996–1999. В трех первых выпусках альманаха эта редакторская декларация повторялась на форзаце, а затем она сменилась другим, более кратким набором тезисов. Думаю, что авторство принадлежит Ю. Л. Бессмертному.


[Закрыть]
.

Казус, являясь чем-то не вполне обычным, создает «напряжение нормы», выявляя то, о чем обычно не говорят, отчасти из-за некоей щекотливости сюжета, но чаще просто потому, что речь идет о вещах, кажущихся само собой разумеющимися. Это те самые «фоновые практики», о которых упоминают все, кто занимается историей повседневности. Точнее, не просто занимаются, но пытаются теоретизировать на эту тему.

Попав в сложную жизненную ситуацию или задумавшись над запутанной юридической проблемой, мои герои со свойственной им избыточной манерой «разговора о себе» оказываются особо ценными информантами, сообщая нечто такое, что с трудом улавливалось бы в традиционных нормативных или чисто нарративных источниках. Эти люди демонстрируют известную степень свободы, то маневрируя между различными конкурирующими юрисдикциями, то выбирая из противоречащих друг другу предписаний наиболее удобное для себя, то примеряя ту или иную личину, в зависимости от ситуации. Можно говорить о микроисторическом измерении их жизненных историй? Для чего может служить такое измерение при написании научной истории?

Те, кто занимался когда-либо ловлей блох у собаки, знают, что гладить ее при этом надо против шерсти. Это занятие азартное, но малоприятное как для хозяина, так и для животного. Если же гладить по шерсти, то и собаке радостно, и ее экстерьер выигрывает, но юрких кровососов так не разглядеть. Казусы, необычные случаи, могут обеспечить непривычный взгляд изнутри, взгляд через призму коллизий и конфликтов, расширить наши познавательные возможности.

Лет двадцать назад, указав на подобную аналогию, я бы поставил здесь точку. Теперь же понятно и другое. Из одних казусов картину прошлого выстроить невозможно, да и незачем[4]4
  Прочтение текста Жака Ревеля и Жана-Клода Пассерона убеждает, что написание научной истории через казусы – занятие методологически легитимное, но чрезвычайно занудное (Revel J., Passeron J. – Cl. Penser par cas: raisonner ? partir de singularit?s // Penser par cas / ?d. par J. Revel et J. – Cl. Passeron. Paris, 2005. P. 9–44; русский перевод: Ревель Ж., Пассерон Ж. – К. «Казусное» мышление: метод рассуждения, построенный на частных случаях // Казус: Индивидуальное и уникальное в истории. 2010–2013. М., 2015. Вып. 10. С. 251–268).


[Закрыть]
. Да, степень свободы у героев этой книги немалая, они сами могут воздействовать на социальную реальность, изменяя ее[5]5
  Ознакомившись с моими этюдами, российские коллеги обычно говорят: «Да, интересно. А вот у нас такое было невозможно, такой свободы выбора не существовало, все было расписано». Думаю, что для русской истории либо нет таких источников, либо (что более вероятно) пока не придумали методы прочтения источников существующих.


[Закрыть]
, хотя бы в силу перформативного свойства большей части высказываний, запечатленных в документах. Но все же они интересны как представители конкретной социальной группы, сыгравшей важнейшую роль в истории Франции. У моих героев есть определенный капитал, как символический, так и вполне материальный. Они выстраивают траекторию своего социального возвышения в реальном мире, взаимодействуя с реальными институтами и реальными группами. Сколь бы оригинальны они ни были, они оставались членами своего линьяжа, да и зачастую воспринимались современниками именно в этом качестве. И конфликт между братьями по поводу наследства был не менее важен по своим последствиям, чем отношения с королевским правосудием, местными властями и, наконец, с церковью.

Если продолжить собачьи аналогии, случаи, когда собака кусает полицейского, для историка (в отличие от репортера) не менее важны и не менее интересны, чем те казусы, когда собаку кусает полицейский. В этом суть обновленной социальной истории. Она учитывает субъективность действующих лиц истории, старается избавиться от «реификации исследовательских категорий», понимая, что они не более чем конструкты, учитывает перформативный характер дискурса и отдает себе отчет в достижениях «лингвистического поворота». Она многим обязана и исторической антропологии, и микроистории, и гендерной истории, и «культурной истории», или «истории через культуру», и «прагматическому повороту». Но все-таки социальная история по-прежнему отвечает на старые вопросы: как было устроено общество, на какие группы оно делилось, каковы были его социальные иерархии и социальная динамика и как оно вообще было возможно?

Правда, отвечает она на подобные вопросы по-новому. Надеюсь, что судьбы наших адвокатов, судей и гуманистов этому поспособствуют. Иначе речь будет идти лишь о сборнике анекдотов. Впрочем, исторический анекдот – древний, достойный жанр бытования истории. Кто сказал, что он устарел?

Еще одно предисловие об исторических декорациях, на фоне которых происходили описываемые коллизии

Будет небесполезным напомнить, в какой исторической обстановке действовали наши герои. Активная жизнь большинства из них пришлась на период правления во Франции династии Валуа-Ангулемов.

Правление французских королей Франциска I (1515–1547) и Генриха II (1547–1559) называют сегодня периодом «ренессансной монархии». Франция была вынуждена в неслыханной ранее мере напрягать свои силы, ведя Итальянские войны, в которых она противостояла могущественным силам Габсбургов (обладавших короной Испании с ее старыми и новыми заморскими владениями, короной императора Священной Римской империи, наследственными землями Австрии и Венгрии, а также богатейшими Нидерландами), но это не мешает историкам называть этот период «прекрасным XVI веком» (le beau XVIe si?cle)[6]6
  Quilliet B. La France du beau XVIe si?cle. Paris, 1998.


[Закрыть]
.

К следующим сорока годам французской истории, когда на троне сменяли друг друга сыновья Генриха II – Франциск II (1559–1560), Карл IX (1560–1574) и Генрих III (1574–1589), вполне подходит определение Мишеля Монтеня – «свинцовое время». Религиозные войны (1562–1598) нанесли стране большой демографический урон. Массовые жертвы, как в Париже во время Варфоломеевской ночи 1572 года, были скорее исключением, чем правилом, сражения не отличались особыми кровопролитиями, однако постоянное присутствие наемных армий с их эндемическим насилием, как в военное, так и в мирное время, оборачивались катастрофой для сельских жителей, а передвижения войск были чреваты голодом и эпидемиями[7]7
  Голод и эпидемии усугублялись начавшимся во второй половине века ухудшением климатических условий в Европе.


[Закрыть]
. Острейшим образом переживалась утрата конфессионального единства. Распад привычных социальных связей, прогрессирующее ослабление центральной власти, а затем и династический кризис поставили перед подданными «христианнейшего короля» ранее немыслимый вопрос: оставаться ли им в первую очередь французами или католиками? Первое решение предполагало верность Генриху Бурбону, королю Наварры, единственному легитимному претенденту на французский престол, согласно древнему праву престолонаследия, так называемому «Салическому закону». Но Генрих Наваррский был не просто вождем гугенотов, а человеком уже неоднократно менявшим веру. Можно ли было верить его обещанию в очередной раз принять католичество? Выбор в пользу «веры отцов» вел в ряды Католической лиги, стремившейся не допустить воцарения короля-еретика. Однако все яснее осознавалось, что тогда реальным претендентом на власть во Франции остается испанский король Филипп II или его ставленники. В конечном счете победа досталась Генриху IV, ставшему основателем новой королевской династии Бурбонов. Нантский эдикт 1598 года завершил Религиозные войны компромиссом: католицизм укрепился в роли господствующей религии, но протестантам гарантировались определенные права и привилегии.

Из потрясений французской смуты королевская власть вышла окрепшей – монархия Бурбонов прочно ассоциируется с абсолютизмом, хотя французские историки сегодня чаще говорят об «административной монархии». Вместе с королевской властью окрепла и новая социальная группа, генетически связанная с героями нашей книги. Или, точнее, они принадлежали к тому слою «образованных людей» (gens de lettres), судейских, «людей правосудия» (gens de justice) XVI века, из которого, как бабочка из куколки, возникнет привилегированная группа владельцев королевских должностей, «дворянство мантии» (noblesse de robe), как их будут именовать в следующем столетии. Впрочем, это лишь завершение долгого процесса, свидетелями и участниками которого стали наши адвокаты, судьи и гуманисты.

Уже в начале XVI века французский король обладал более развитым государственным аппаратом, чем его соседи[8]8
  Об этом в самом начале правления Франциска I писал Клод де Сейссель в трактате «Великая французская монархия» (La Grant’ Monarchie de France) (1519).


[Закрыть]
. Но лишь с очень большими оговорками можно назвать этот аппарат «бюрократическим». Скорее уж судебным. Мы можем говорить о финансовом, военном, полицейском и даже дипломатическом ведомствах власти, но для современников речь шла о разных формах отправления главной функции короля – поддержании справедливости или правосудия. Уже достаточно поздно, в 1579 году, казначей Счетной палаты Монпелье Шарль Фигон опубликовал трактат, в котором структура королевского управления была представлена в виде «древа правосудия»[9]9
  Le Roy Ladurie E. L’arbre de justice, un organigramme de l’?tat au XVI si?cle // Revue de la Biblioth?que nationale. 1985. Vol. 5. N 18. P. 18–35; La justice et l’histoire: Sources judiciaires ? l’?poque moderne (XVIe, XVIIe, XVIIIe si?cles) / ?d. B. Garnot (dir.), P. Bastien, H. Piant, E. Wenzel. Paris, 2006; Алтухова Н. И. Продажа должностей во Франции в свете «Инвентаря на должности» 1578 г. // Средние века: Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. М., 2008. Вып. 69 (2). С. 59–76; Альвацци дель Фрате П. Верховный судья и «древо правосудия»: Размышления об «удержанном правосудии» при Старом порядке / Пер. с франц. А. А. Майзлиш // Средние века: Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. М., 2011. Вып. 72 (3–4). С. 61–72.


[Закрыть]
. В основании был сам король и его Королевский совет. В образе главного ствола выступал канцлер и хранитель печати; отходящей в одну сторону от ствола ветвью являлись суверенные курии, высшие суды – Парламенты, второй ветвью – Счетная палата, вершившая суд в налоговой сфере. Далее шли десятки веток и веточек, обозначавшие городские ратуши, маршалов Франции, королевский двор и даже королевских послов… Все это воспринималось частью единой системы правосудия. В XVI веке французскую монархию по праву можно называть правосудной (monarchie de justice); лишь в следующем столетии постепенно вровень с правосудием будут вставать финансовая и административная («полицейская») функции королевской власти.

Именно с правосудием были по большей части связаны люди, оказавшиеся героями этой книги. Большинство из них были адвокатами, некоторые являлись владельцами королевских должностей или хотели ими стать[10]10
  Даже гуманист Пьер Галанд мог рассматривать свой статус «публичного королевского лектора» как королевскую должность.


[Закрыть]
.

Часть королевских должностей покупалась и продавалась. Историки часто называли это явление «продажностью должностей» (v?nalit? des offices), но этот термин имеет в русском языке сугубо негативный смысл. Нельзя сказать, что современники относились к этой практике хорошо: в публичном дискурсе ее часто осуждали, но она была вполне законной и в семейных расчетах и планах занимала важное место. Уже при Франциске I некоторые должности можно было купить, уплатив деньги казначею случайных доходов (tr?sorier des parties casuelles) и получив квитанцию об оплате.

Фактически речь шла о предоставлении королю ссуды, проценты по которой выплачивались в виде жалованья. Помимо очевидной выгоды для казны в этом был и иной смысл: без «продажи должностей» их распределение зависело бы от аристократов, замолвивших словечко перед королем за ту или иную кандидатуру. Но тогда новый чиновник становился верным слугой не столько короля, сколько своего благодетеля[11]11
  Пример подобного рода демонстрировала Испания, но и в самой Франции аристократические клиентелы еще долго давали о себе знать.


[Закрыть]
. Купив же должность, ее обладатель служил верой и правдой только королю, иначе он мог лишиться вложенных денег. Важно, что должности можно было передавать (резигнировать, r?signer) наследнику или фактически перепродавать стороннему человеку. Конечно, для вступления в должность было необходимо иметь определенный образовательный уровень, и потенциальному коллеге устраивали экзамен, но воля короля была важнее результатов этого испытания[12]12
  Достаточно вспомнить одну из новелл (CXXVI), приписываемых Бонавентюру Деперье. Юноша, не проявивший рвения в изучении юриспруденции, но обладавший солидным состоянием и связями при дворе, добился от Франциска I должности члена судебной палаты. Однако суд быстро установил его полную профессиональную непригодность и указал на это королю. После долгих препирательств король спросил судей: «Неужели столько мудрых и ученых людей не могут потерпеть одного дурня?» Уяснив волю короля, суд устроил молодому человеку еще один экзамен. Юноша вел себя заносчиво, но «старейший из членов палаты поставил бесстыдника на место, да так удачно, что тот уже никогда не позволял себе подобных речей в столь почтенном обществе». Но ведь и членом палаты «бесстыдник» в конечном итоге стал!


[Закрыть]
. Ко времени правления Генриха IV круг обладателей должностей все больше походил на замкнутую касту, попасть в которую могли лишь очень состоятельные люди или/и родственники членов этой касты.

Но наши герои по большей части жили в то время, когда этот процесс еще не был завершен, и полагали, что для социального возвышения важны не столько деньги, сколько знания, таланты и профессиональные качества.

Люди, о которых идет речь в книге, оставили о себе память в разного рода источниках. Это и их собственные сочинения: трактаты, сборники судебных речей, юридические комментарии. Но это и нотариальные акты, дошедшие до нас. Это чрезвычайно богатый тип источников: во-первых, нотариальных актов сохранилось достаточно много, во-вторых, они дают представление о разных аспектах реальной жизни и вместе с тем облечены в юридическую форму[13]13
  Уваров П. Ю. Франция XVI века: Опыт реконструкции по нотариальным актам. М.: Наука, 2004.


[Закрыть]
. Наши персонажи были не просто частыми посетителями нотариальных контор, они – благодаря культурному багажу и юридическим знаниям – имели возможность вмешиваться в процесс составления нотариального акта, привносить личное начало даже в устойчивый формуляр акта. Неудивительно, что их акты часто выделялись из общей массы. Это их отличие в свое время стало отправной точкой для моих биографических исследований[14]14
  Ouvarov P. Ceux qui sont un peu diff?rents des autres: singularit?s, «d?viances» et normes dans les actes notari?s parisiens du XVIe si?cle // Histoire, ?conomie et soci?t?. 1996. Vol. 15. N 3. Р. 439–466.


[Закрыть]
.

И наконец, персонажи этой книги оставили много судебных документов, поскольку нередко выступали истцами или ответчиками на судебных процессах.

Французы XVI века жаловались на обилие судей, этих, как писал Франсуа Рабле, «пушистых котов»[15]15
  Их именовали так из-за меховых воротников и опушек мантий для торжественных заседаний.


[Закрыть]
, но сами судились очень часто, удивляя этим иностранцев. Судебные процессы между соседями и родственниками были обычным делом, что подтверждают и биографии наших героев. Все это превращало Париж в царство «судейских крючков». Только во Дворце правосудия[16]16
  Это современное его название, а в XVI веке он именовался просто Дворец. И формально он оставался королевским дворцом. Когда-то король Филипп IV Красивый (1285–1314) предоставил его для судебных заседаний, и с тех пор короли на острове Сите не жили, появляясь здесь лишь в особо торжественных случаях. Но я позволил себе этот анахронизм.


[Закрыть]
на острове Сите размещались сотни советников суверенных курий, самой большой и престижной из которых был Парижский парламент. В середине XVI века он состоял из семи палат: Большой палаты, в которой рассматривались важнейшие дела, четырех Следственных палат, рассматривавших все остальные дела, Палаты прошений, созданной специально для тех, кто обладал привилегией commitimus – правом обращаться в Высший суд, минуя первичные инстанции, и Уголовной палаты – Турнель, названной так из-за своего расположения в круглой башне (tournelle). Для выполнения особых миссий создавались временные специальные трибуналы, например Огненная палата для рассмотрения дел по обвинению в ереси или Палата вакаций, действовавшая в то время, когда остальные палаты Парижского парламента распускались на каникулы.

Помимо магистратов – советников и президентов (председателей) палат, получавших королевское жалованье, – во Дворце правосудия находился огромный вспомогательный персонал: судебные приставы, секретари, писцы, а также прокуроры и адвокаты, чьи услуги оплачивали клиенты судебных учреждений. Самая распространенная ошибка, свойственная, как ни странно, даже историкам, – видеть в прокурорах государственных обвинителей, причем достаточно высокого ранга. На самом деле речь идет о «прокураторах», поверенных, тех, кто выступает от чьего-то имени[17]17
  Ошибка проистекает от того, что у короля тоже были свои прокуроры в судах. Королевский прокурор и был тем, кто мог возбуждать дело в суде, отстаивая интересы короля. А поскольку монарх выступал в роли хранителя законов, то любое их нарушение, даже то, которое не затрагивало чьих-то конкретных интересов, рассматривалось как покушение на закон, а следовательно, и на королевские прерогативы. Поэтому там, где не было истца, в роли последнего и выступал королевский прокурор, бравший на себя функции стороны обвинения, то есть короля.


[Закрыть]
. Прокуроры парламента брали на себя заботу вести дела своих клиентов, всю их судебную документацию. Они имели свои «скамьи» (конторы) во Дворце правосудия, где принимали клиентов, их документы хранились затем в холщовых мешках. Мешки запечатывались особой печатью, и в любой момент их содержимое могло быть востребовано парламентской комиссией. Прокуроры подсказывали клиентам их дальнейшие шаги, готовили встречные иски, заявления, апелляции, записывали показания свидетелей, словом, были незаменимы при ведении процессов. Но они не выступали в суде. Речи в судебных заседаниях за истцов и ответчиков произносили адвокаты, мастера судебного красноречия.

В отличие от прокуроров адвокаты должны были обладать степенью лиценциата гражданского или канонического права (во всяком случае, таково было требование для адвокатов Парижского парламента уже с 30-х годов XVI века). Если в нотариальных актах прокуроры именовались как «почтенный человек, мэтр» (honorable homme ma?tre), то адвокату соответствовало определение «благородный человек, мэтр» или даже «благородный человек и мудрый мэтр» (noble homme et sage ma?tre), что, конечно, никак не свидетельcтвовало о наличии у них подлинных дворянских титулов[18]18
  Ни один «настоящий» дворянин не именовал себя «благородным человеком», а только шевалье или экюйе. Век спустя, когда генеральный контролер финансов Жан-Батист Кольбер затеял проверку подлинности дворянства, его инспекторы не принимали в расчет документы, где речь шла о «благородных людях».


[Закрыть]
. Но разница между прокурорами и адвокатами была не только в титулатуре и уровне образования. Прокуроры, даже очень успешные, так и оставались прокурорами Парламента, и только их дети могли надеяться на продвижение по иерархической лестнице. Адвокаты же вполне могли стать обладателями королевской должности. Более того, чтобы стать советником парламента, требовался определенный адвокатский стаж. Поэтому во Дворце правосудия были как молодые адвокаты-стажеры, так и убеленные сединами маститые адвокаты-«профессионалы», поучавшие молодежь после заседаний. Общее число адвокатов Парижского парламента к началу 1560-х годов составляло не менее четырех с половиной сотен человек. И адвокаты, и прокуроры были приписаны к корпорации Парижского парламента, обладавшего над ними дисциплинарной властью.

Но в Париже на правом берегу располагался еще и могущественный суд первой инстанции, городской суд Шатле, имевший сходную с Парламентом структуру. Советники, адвокаты и прокуроры Шатле лишь немногим уступали своим коллегам из Дворца правосудия. К тому же именно к Шатле была приписана та сотня парижских нотариусов, что оставила нам столь ценный корпус источников.

Мир судейских в Париже был достаточно тесно связан с другой могущественной и многочисленной корпорацией – с Парижским университетом. В какой-то мере это были «сообщающиеся сосуды». Подавляющее большинство парижских магистратов и адвокатов учились в Парижском университете и оставались с ним тесно связаны. Правда, за исключением тех, кто получил степень на факультете канонического права Парижского университета, остальным приходилось доучиваться в других университетах, чаще всего в Орлеане, поскольку в Париже преподавание гражданского права было запрещено еще в 1219 году Гонорием III (дабы школяры не отвлекались от изучения наук Божественных). Парижские юристы почитали университет как свою alma mater, сохраняя определенную верность этой корпорации.

В рассматриваемый период университет был подсуден Парижскому парламенту в важнейших делах, относившихся ко всей корпорации. Судебные процессы, касавшиеся имущественных прав студентов и магистров, велись в Шатле, поскольку его глава – парижский королевский прево – был также «хранителем королевских привилегий Парижского университета»[19]19
  Существовала также юрисдикция «хранителя апостолических привилегий Парижского университета».


[Закрыть]
.

Итак, между героями нашей книги было немало общего. И, рассматривая их жизненные коллизии, мы можем прояснить для себя много нового, необходимого для написания социального портрета этой в высшей степени важной и любопытной группы «людей знания», «людей правосудия». Каковы были их условия существования, источники их доходов, структуры социальных связей, их культурные горизонты и, наконец, их самооценка?

Мы вернемся к этим вопросам в конце книги.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3