Павел Пепперштейн.

Предатель ада (сборник)



скачать книгу бесплатно

© П. Пепперштейн, текст, рисунки, 2018,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Холодный центр солнца

В середине двадцать первого века человечеству пришлось решительно изменить свои представления об устройстве и истории Вселенной. Процесс этого пересмотра был запущен еще в конце двадцатого века, и в это дело внесло свою лепту немалое количество пытливых умов: кое-какие из них работали в глубокой тайне, и до сих пор о них ничего неизвестно, настолько филигранно они зашифровали себя (или же их спрятали другие). Но издавна случались ученые, делавшиеся знаками своих времен; и хотя широкая публика не находила в себе достаточно прилежания, чтобы вникнуть в суть их научных открытий, но все же эта неприлежная публика почти сразу ощущала на себе последствия изменений в картине мира, и некоторые яркие свойства ученых, сделавших сенсационные открытия, свойства их тел или душ, становились аллегориями тех превращений всеобщего знания, которые эти ученые совершали, словно публичные или, наоборот, сокровенные маги.

Так, подлость и мстительность Ньютона ассоциируется с законом земного тяготения, дзенское миролюбие Эйнштейна стало эмблемой теории относительности, а болезнь Стивена Хокинга, превратившая его в инвалида, тотально зависимого от технических устройств, связывается в сознании масс с невыносимой тяжестью знания о физике темного вещества, о черных дырах и о космосе, бесконечном и бесконечно однообразном.

Математик Григорий Перельман, чьи открытия так или иначе глубоко повлияли на представления о материальных свойствах Вселенной, привлек к себе острейшее внимание со стороны средств массовой информации благодаря другому личному качеству – бескорыстию.

Его отказ от двух миллионов долларов, присужденных ему в качестве премии за совершенные им научные открытия, стал лицом самих этих открытий – если человека из публики (человека, обо всем информированного, но ничего толком не знающего) спросить, в чем заключена суть открытий Перельмана, он (если пожелает быть искренним) ответит, что суть этого научного прорыва заключается в отказе от двух миллионов долларов. Странно, но невежа, высказавшись в этом духе, окажется прав – отказ от крупной суммы денег, совершенный математиком, специалистом в области чисел, сделал Перельмана героем эпохи, свихнувшейся на деньгах.



«В центре циклона тихо и спокойно», – написал американский исследователь ЛСД Джон Лилли, и ему вторит американский же фантаст Роджер Желязны: «В центре Дворов Хаоса царит тишина и абсолютный порядок». Следуя этой логике, можно воскликнуть, что милосердный Христос распят в центре мира зверств, а спокойный Будда восседает в центре мира тревог. Лотос Забвения цветет в эпицентре Памяти, питая ее своим соком (лотосовым молоком). Улыбающийся одними лишь уголками губ Леонардо создал икону эпохи воплей, а бессонный Сталин является центром оцепенелого сна, в который массы погружаются под влиянием массового террора.

Подобным образом в эпицентре мира глобального капитализма начала двадцать первого века располагалась нищая квартира в Купчино, в многоквартирном доме на одной из героиновых окраин Санкт-Петербурга – квартира Перельмана, дверь которой осталась закрыта для тех, кто принес ему деньги, точно так же как для многочисленных журналистов. То время свихнулось не только на теме денег, но и на теме публичного внимания, а бескорыстие Перельмана является лишь одним из проявлений его социопатии – впрочем, от слова «социопатия» откажемся, лучше назовем это «любовью к одиночеству» или «мизантропией».

Впрочем, Перельман не одинок – по свидетельству его соседей по многоквартирному дому, он окружен множеством тараканов, которым оказывает покровительство, особенно в трудные для тараканов дни, когда в доме проводится замор насекомых: в эти ядовитые дни все тараканы в здании спасаются на территории Перельмана, куда хозяин не пускает тех, кто вершит тараканий геноцид. Это поведение ученого, вкупе с его бескорыстием, может навести на вполне обоснованную мысль, что в обществе будущего не будет не только денег, но и людей. Кроме ученого мужа и тараканов в этой центральной квартире мира еще проживает матрас, на котором Перельман спит (кстати, других вещей там нет), – этот матрас (как сообщают соседи, главный источник информации о Перельмане) остался от предшествующего владельца квартиры – опустившегося алкоголика.

Итак, отказ Григория Перельмана от двух миллионов долларов, совершенный в 2009 году, имел общественный резонанс. Этот поступок гениального фрика из Купчино повлиял и на меня, тогда молодого и преуспевающего американского бизнесмена. Я был неплох в математике, крайне талантлив в экономике и финансах, имел весьма смутное представление о физике Вселенной, любил спорт, кокаин, белую одежду, белые дома, белые автомобили и белых лошадей. Что же касается женщин, то я жить не мог без высоких стройных негритянок, наделенных абсолютно светлыми глазами и ломкой, слегка заплетающейся походкой. Скажу сразу, что и сам я чернокожий, хотя и остерегусь употреблять в отношении себя слово «афроамериканец», поскольку черты моего лица свидетельствуют о том, что предки мои явились не только из Африки, но также из Индии. К тому же судьба одарила меня нелепым, на мой взгляд, именем – Оливер Кент.

Услышав о Перельмане и его эксцентричных выходках, я поначалу лишь хихикал, начинив кокаином свой длинный, черный афро-индийский нос. Мои деловые дела в тот момент шли так хорошо, я был так везуч и успешен, так богат, что почти не вылезал из депрессий. Я глупо хихикал и даже повизгивал от радости (что пестрыми цветочками произрастает на полянах моего отчаяния), но потом все же заинтересовался, за какие, собственно, подвиги обитателю тараканьей квартиры хотели вручить два миллиона, которые, как выяснилось, ему не нужны. Заинтересовался не из-за отвергнутых денег (сумма эта, по тогдашним моим доходам, не казалась мне гигантской), а потому что в глубине души я всегда любил математику. Эта вспышка математического интереса повлекла неожиданные последствия: я продал бизнес, получил второе высшее образование (физико-математическое) и стал ученым не менее великолепным, чем перечисленные выше подлец, дзен-мастер, мученик и святой. Но что я смог бы без них?

И прежде прочих Перельман и его открытия дали мне в руки ключи к безумным гипотезам, которые впоследствии подтвердились. Я, Ол Кент, совершил в 2022 году переворот в астрофизике, доказав, что планета Земля гораздо древнее Солнца и что история ее прошлого и возможного будущего – это «Большой Дрейф» по различным галактикам. В 2031 году я получил Нобелевскую премию за утверждение так называемой «новой, геоцентрической модели Вселенной». Я доказал, что Земля находится в центре целой системы солнц, и, хотя этот центр постоянно смещается, все же колоссальная конфигурация галактик снова и снова формирует себя так, чтобы удерживать в своем пустом центре бегущий или шныряющий «принцип жизни», воплощенный во влажном лице земного шара.

И хотя для того, чтобы доказать релевантность новой, геоцентрической модели, мне пришлось неимоверно усложнить само понятие «центра» (впрочем, неизменно сохраняя в «центре центра» математический ноль, средоточие старого координационного креста), все же человечество услышало фразу «Подвинься, Коля!», произнесенную мной на русском языке с приятным акцентом в одном из радиоинтервью (я имел в виду Коперника, конечно). «Move your ass, Nick!» – торжествующе и повсеместно звучал американский аналог этого пароля, и даже подростки 30-х годов двадцать первого века танцевали под эхо этой фразы, бесчисленно отраженной в потоках той музыки, под которую тогда танцевало все более или менее харизматическое малолетство.

Так, в вихре веселых отпетых звучаний, Вселенная Коперника умерла, и ее отпели. На смену ей пришла Вселенная Кента – и я оказался живущим в мире, прозванном в мою честь. Меня называли отцом этой Вселенной, но это не превращало меня в ее хозяина, и в этом обнаруженном мною мироздании я оставался столь же пылким и несчастным, каким родился. Впрочем, я счастья не искал. Не счастья жаждало мое сердце, но знания. Новое открытие предстояло мне совершить. Я ощущал это всем своим небольшим черным телом, оно говорило мне, что следует еще кое-что существенное уяснить себе относительно Солнца.

Я всегда любил Землю и горжусь тем, что утверждение мною новой геоцентрической модели Вселенной дало повод к новому обожествлению нашей таинственной планеты – такому всеохватному обожествлению, которого она не ведала даже в докоперниковские времена. Совершенный мною переворот в астрофизике способствовал тому, что планетарная власть наконец-то перешла в руки экологов. Это, к сожалению, произошло с опозданием, ибо планета к этому моменту оказалась настолько истерзана людьми, их безумием, алчностью и тошнотворной жаждой, что шарообразное тело Земли стало источать флюиды пусть и не окончательно смертельной, но все же очень опасной болезни. Но лучше поздно, чем никогда – капитализм рухнул, на смену ему пришел экосоциализм, принявший форму затейливой теократии, и божественная жизнь Земли продлилась. Двуногие твари роптали, ибо новая экотеократия к людям нежных чувств не питала и держала их в черном теле (таком, как мое). Человеческие гады трепетно хранили в своих норах пестрые ошметки рухнувшей цивилизации потребления и прогресса, хранили даже технические устройства (хотя за это власти сурово карали), хранили даже уцелевшие осколки того стеклянного купола, что назывался некогда рекламой: да, хранили и дрочили украдкой на эти запретные кусочки ядовитой яркости. Поступал так и я.



Итак, я выслужился перед лицом Земли, но униженная звезда смотрела на меня с неба – звезда, которой Коперник подарил корону, а я отобрал. Впрочем, звезда не таила на меня обид, она просто хотела, чтобы я разгадал ее тайну. И я разгадал. И за это получил еще одну Нобелевскую премию. От денег я не отказывался, в экосоциалистическом обществе они все равно не имели особого значения: на все великолепные деньги, врученные мне шведским королем, я смог бы один раз выпить дайкири, правда, из очень специального бокала. Тайна нашего времени, равно как и тайна любого другого времени, находится в ведении физики, а физика (как бы ее саму это знание ни тревожило) произрастает на почве метафизики и в эту же почву затем и уходит, дабы ее насытить. И хотя получеловечество стоит на пороге открытий куда более страшных, чем те, что я совершил, все же эльфы порхают над бездной, и в переплетениях сетчатых зеркал на их стрекозиных крыльях вспыхивает свет далекого будущего.

Я разгадал тайну Солнца. В центре этого газового сгустка находится точка абсолютного холода. Так называемая точка О (в данном случае перед вами не ноль, а буква, скрывающая в себе звук). Я вычислил температуру этой центральной точки Солнца – ее минус равняется вывернутой наизнанку сумме температур всех остальных точек Солнца, кратной физической секунде регулярного излучения. Здесь сейчас не появятся формулы. Зачем? Эти математические формулы и так высечены на стали, мраморе, серебре, золоте и на человеческих черепах. Я так люблю черепах! Они ковыляют или дремлют повсюду в траве моего сада.

Среди этой травы, где темные панцири бродят словно шляпки крепких ходячих грибов, сидит моя дочь – жирная востроглазая трехлетка с шарообразной копной мелкокурчавых волос. Она сидит среди яркости дня, как смоляное чучелко из сказки про хитрого кролика. А я, хитрый изможденный кролик, по-прежнему облаченный в белую модную одежду, стою у края бассейна со стаканом золотого дайкири в руках. Вот они, нежные осколки капитализма! Вот они – светоносные осколки рекламы! Я гляжу на кубики льда, плавающие в алкоголе. Что я рекламирую? Я рекламирую холод. Лед в стакане – только он уцелел в строю погибших американских богов. Я стою, слегка раскачиваясь на неимоверно высоких каблуках, крайне низкорослый, все еще немного молодой элегантный красавчик. Лицо у меня как у Кафки, если бы он родился черным. Такой же, как у дочурки, шар жестких мелкокурчавых волос вокруг головы – словно второй, внешний мозг.

Я снова смотрю на дочь. Ее зовут Винис. Винис Кент. Всю жизнь мою я пылал как костер, сжигаемый изнутри жаром моего существа, но в центре сердца скрывалась безмолвная точка О, точка абсолютного холода. Спасительная и безмолвная. Мы, афродравиды, обожаем детей и размножение. Но… я не люблю тебя, доченька. Хотя и умею страстно любить черепах, траву, лед, алкоголь, каблуки. Sorry, darling. Твой папа капнул немного яда в свой дайкири. И скоро он немного поплавает в бассейне мертвый, ок?

Конечно, ок. А как еще может быть? После моей смерти тебе достанется от меня в подарок плоская коробочка, внутри – несколько листков с формулами. Береги эти листочки, Винис, они многое изменят. А на крышке шкатулки ты увидишь знакомые тебе инициалы, ты проведешь по ним жирным пальчиком, ты засмеешься. Прощай. Твой ОК.

P.S. Перельман и Хокинг действительно противовекторны в своих научных созерцаниях. Хокинг (Hawking) – это парализованный ястреб (Hawk), ястреб-король (Hawk-King), поставивший точку (микроскопическую черную дыру) в конце летописи знания, завоеванного хищниками и охотниками. Но охотник исчезает, остаются лишь ныряльщики за раковинами, а охотничья птица сидит одна, изуродованная, парализованная. Человек-жемчужина Перельман (Pearl Man) живет в ракушке, как и пристало жемчужинам.

2010

Черная звезда

Меня зовут Винис Кент, мне 22, я родилась в Винис-Бич, LA, Калифорния (в честь этого легендарного пляжа меня и назвали). Как и многих других калифорнийских девочек, меня сделали в мотеле, а возрастала я на стандартной вилле с квадратным бассейном и садом, где обитало множество черепах. Мой отец фанател на черепахах.

Родителей своих я не знала: моя мать, капризная супермодель Эстер Делабо, передознулась героином на шестой неделе моей жизни, а отец, великий астрофизик Оливер Кент, покончил с собой вскоре после того, как мне исполнилось три года. Видеозаписи и фотографии свидетельствуют, что это была красивая пара: высокая и стройная Эстер, негритянка с абсолютно светлыми глазами, взорвала немало сердец своей пронзительной красотой, а отец – пусть и на много голов ниже ее ростом, но весьма ладный, даже грациозный, с тонкими и нервными чертами лица. Говорят, он весь дергался и слыл собранием самых удивительных нервных тиков – наверное, от кокаина, которым злоупотреблял в молодости. Кожа моей матери напоминала нежный шоколад, но я унаследовала цвет кожи своего отца – матово-черный, лишенный оттенков, не отливающий ни в теплую коричневатость, ни в холодную синеву. Мне не удалось унаследовать от матери редкостные для чернокожих светлые и прозрачные сияющие очи, мне ничего не досталось от маминых сокровищ: ни высокого роста, ни ослепительной красоты.

Отцовская низкорослость также обошла меня стороной: я среднего роста. Хотя в раннем детстве я замечала себя в зеркале толстым и довольно уродливым ребенком, но с годами сделалась худой, гибкой и даже умеренно пригожей. В целом отцовский геном победил. Мне достались от него в наследство физико-математический склад ума, а также необычные для нашей расы тонкие черные губы, являющие тень непроизвольной улыбки. Впрочем, на моем лице отцовская улыбка сделалась спокойной. Позволяю себе надеяться, что меня обошли стороной его неврастения, гениальность, алкоголизм, остроумие, культ Европы, суицидальный синдром, утонченность чувств и прочие украшения, которыми он сверкал, как рождественская елка зеркальными шарами.

В день моего совершеннолетия правительство республики Калифорния вручило мне плоскую коробку с инициалами ОК на крышке (единственное, что пожелал передать мне отец). От себя правительство присовокупило к этому подарку официальную бумагу, в которой (в знак признания заслуг моего отца) мне разрешалось пользоваться виллой с квадратным бассейном вплоть до окончания моей жизни без права ее продажи или же передачи ее по наследству моим детям, если таковые увидят свет. Но я не собираюсь иметь детей. Кроме даров, что я получила от отца и республики и не получила от матери, судьба преподнесла мне отличное здоровье, железные нервы, поразительную выносливость и физическую силу, которую вряд ли кто может заподозрить в хрупкой на вид девушке. Не только лишь доброму року я благодарна за эти качества, но также сестре моей матери Элоизе Делабо, которая вырастила и воспитала меня. Бесконечная благодарность и любовь к этой женщине, заменившей мне родителей, и сейчас согревает мне сердце. В последнее время в газетах стали появляться недостойные замечания об Элоизе, ее кое-кто называет «садистически настроенной идиоткой, страдающей хроническим ожирением», намекают, что она избивала меня, отыгрываясь на моем детском теле за красоту моей матери, которой Элоиза якобы страстно завидовала. Говорят также, что она взялась за мое воспитание лишь для того, чтобы выбраться из трущоб и поселиться в доме с бассейном и черепахами.

Черепах моего отца Элоиза постепенно съела, мимоходом варя из них легкие ароматические супы. Клевета возмущает. Пусть ее воспитание казалось суровым и простым, но именно в таком я и нуждалась, ведь я всегда мечтала стать астронавткой, а для этого мне следовало сделаться несгибаемо сильной и выносливой. К тому же кровоподтеки почти не видны на моей черной коже, и в школе у меня не возникало никаких проблем. Я не стала бы осыпать Элоизу упреками за то, что та время от времени запирала меня в холодном и тесном подвале – там я воображала, что лечу в ракете, и даже нарисовала черным маркером на белых стенах подвала большие круги – иллюминаторы космического корабля.

Порой мне удавалось украдкой захватить с собой в подвал тюбик зубной пасты – и там я съедала ее, поскольку знала, что астронавты питаются из тюбиков. Элоиза однажды застукала меня за поеданием пасты, назвала «сексуальной извращенкой» и избила скрученным в жгут электрическим проводом. Она жива до сих пор, пребывая в доме для престарелых. Я часто навещаю ее, принося сладкое, и со спокойной любовью смотрю на эту черную гору, облаченную в халат, а на черной горе светятся два глаза – светлые, прозрачные, прекрасные очи, как у моей мамы. Элоиза мало чем интересуется сейчас.

Я хотела стать астронавткой и стала ею. Меня, дочь великого астрофизика, охотно приняли в закрытый колледж NASC имени моего отца, который я закончила с золотым значком VW. Хочу выразить глубокую признательность руководителю Сектора Особых Учебных Программ NASC Джону Тишбайну, а также директору NASC бригадному генералу Одди Лопесу и его заместительнице Джеральдине Майер, которые неизменно окружали юную курсантку заботой и вниманием. Я навсегда сохраню в своем сердце благодарное чувство к руководителю Медицинского Центра Подготовки к Полетам NASC доктору Джоан Либескинд и ее заместительнице Розалинде Краусс за их бесконечное терпение и такт. Я осмелюсь также выразить свое глубокое восхищение президенту республики Калифорния Уильяму Блейку за ту принципиальную позицию, которую этот великий государственный деятель занял по отношению к развитию новейших исследований космоса, в течение многих лет отстаивая право нашей страны на проведение независимых космических полетов вопреки наглому вето, которое (без всякого на то права) многократно налагало на наши космические программы мракобесное правительство Союза Северных Штатов.

Пускай оголтелые теократы, окопавшиеся в Бостоне, не тянут свои грязные плавники в белых кружевных окровавленных перчатках к нашим секретным разработкам! Держитесь подальше от нас, бостонские псалмопевцы, наводнившие червеобразными шпионами нашу солнечную республику! Родину Оливера Кента не изгнать из космических просторов! Калифорния не встанет на колени, северные мутанты! Вместе с нашими союзниками из Королевства Чероки мы дадим отпор интригам Моби Дика! Прислужники Серой Капеллы, вон из LA!

Впрочем, я совершенно равнодушна к политике и говорю все это для того лишь, чтобы порадовать нашего президента Блейка, ибо он всегда проявлял ко мне такую трепетную доброту! В день моего совершеннолетия президент Блейк лично вручил мне плоскую коробочку с инициалами моего отца на крышке. С этого все и началось.



В коробочке, доставшейся мне в наследство, я обнаружила все необходимые расчеты, касающиеся возможной экспедиции на Солнце, а также формулу так называемого «холодного вещества». Я не стану здесь приводить эту формулу, она и так записана на многочисленных алмазах, рисовых зернах, айсбергах, а также на китовых, дельфиньих и человеческих черепах. Всех наших черепах съела Элоиза Делабо.

Я вполне владею собой. Открытие «холодного вещества» сделало возможным появление совершенно жароустойчивых материалов, а это, в свою очередь, проложило прямую королевскую дорогу к первому путешествию человека на Солнце. Впрочем, выражение «экспедиция на Солнце» кажется мне не совсем удачным, ведь Солнце не обладает поверхностью. Солнце – это «сплошная глубина, вывернутая наизнанку», и ни о какой «высадке» здесь речи идти не может. Скорее уж следует говорить об «экспедиции в Солнце» или о «погружении в Солнце», причем о радикальном погружении, стремящемся к достижению самого Холодного Центра Солнца, открытого научным озарением моего отца.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное