Павел Нерлер.

Александр Цыбулевский. Поэтика доподлинности



скачать книгу бесплатно

Интересную попытку острого спора с фрагментом диссертации Цыбулевского – статьей «По ту сторону подстрочника» («Дом под чинарами – 1974») – представляет собой полемическая статья А. Абуашвили «Критерий объективен»[45]45
  Вопросы литературы. 1978. № 5. С. 101–105.


[Закрыть]
. О Цыбулевском-ученом и о его диссертации писал в свое время и пишущий эти строки[46]46
  Нерлер П. Александр Цыбулевский, теоретик перевода // Дружба народов. 1979. № 1. С. 271–274; Он же. Из одного ключа… (Александр Цыбулевский и проблемы художественного перевода) // Мастерство перевода. 1979. Сб. 12. М.: Сов. писатель, 1981. С. 246–269.


[Закрыть]
.

Росту интереса к поэту способствовали и посмертные переиздания его книг. В 1980 году в Тбилиси вышло переиздание диссертации[47]47
  Цыбулевский А. Высокие уроки. Поэмы Важа Пшавела в переводе русских поэтов. Тбилиси, 1980.


[Закрыть]
, а в 1989 году – в издательстве «Советский писатель» – книга стихов «Ночные сторожа»[48]48
  Цыбулевский А. Ночные сторожа. М.: Сов. писатель, 1989. 224 с.


[Закрыть]
. На стыке 1970-х и 1980-х годов начали выходить публикации из его архива и посвященные ему статьи и стихи[49]49
  См. приложение 3.


[Закрыть]
.

Что ж, ироническое предсказание Цыбулевского, вынесенное в эпиграф к этой главке, кажется, сбылось… («…стихи ваши получили признание и еще долго имели определенное хождение у любителей… Да и проза ваша нравилась – этакие руины, развалины несостоявшихся стихотворений»).

…Все написанное Александром Цыбулевским в сумме невелико, хотя и разнообразно.

Но все это поражает удивительной цельностью, ясностью и взаимосвязанностью. Его стихи как бы вырастают из прозы, служащей им своеобразной питательной средой, кухней, подстрочником. Его филологическая диссертация посвящена той же проблеме подстрочника и пяти великим поэтам, в разное время оказавшим сильнейшее влияние на стихи самого Цыбулевского.

Да и его переводы – все с грузинского (а Грузия здесь всему служит закваской и интегратором) – следуют, с одной стороны, его оригинальной поэтике доподлинности, а с другой – его же переводческому кредо: «перевод – это концепция, это путь потерь и компенсаций». Все, как видим, увязано воедино, ничего случайного нет.

Потому что все – из одного ключа, все пронизано током единой и цельной поэтической личности Александра Цыбулевского.

Об уровнях словесности
 
Да обретут мои уста
первоначальную немоту…
 
О. Мандельштам


 
Но может быть, поэзия сама
одна великолепная цитата.
 
А. Ахматова

Своей многожанровостью и внутренней сцепленностью Цыбулевский наводит на раздумья об уровнях словесности.

Существуют по крайней мере четыре таких уровня, различных по силе сопротивления и внутреннему напряжению слова и по степени независимости слова от импульса к нему. Четкую, «юридическую» черту между ними провести трудно, но это и не обязательно, поскольку упор здесь не на границах, а на ядрах понятий, на различиях в сущностях, а вот как раз различия прослеживаются отчетливо.

Первый уровень – это фиксация окружающих событий и явлений, квантовое описание жизненного универсума и континуума. Как крайняя вариация сюда относится литература так называемого «потока сознания». В какой-то степени этому соответствуют современные ЖЖ («живой журнал») и блог, если воспринимать их как жанры и не требовать от них нелепого максимализма: «Ни дня без строчки!»

Ядром же этого уровня словесности, или жилой комнатой этого ее этажа, является нечто иное и более традиционное – записные книжки писателя.

Второй уровень обозначает творчески дифференцированный, то есть избирательный и расчлененный, подход к импульсному субстрату. С этой ступенью литературной привередливости соотносится уровень прозы.

Третий уровень – это уровень поэзии. Слово здесь непересказуемо и вправе жить в оторванности от своего импульса, лишь изредка и полубессознательно припоминая о нем.

И наконец, четвертый уровень: напряжение слова на нем предельно и безрезультатно, слово его не выдерживает, и импульс, сколь бы могуч он ни был, бессилен прорваться в него, обречен на немую безвестность. Это уровень парящего безмолвия, видимо, высшая ступень творчества, когда импульс проливается в творца, но не в творение. Или, как сказал поэт: «… Останься пеной, Афродита, / И, слово, в музыку вернись, / И, сердце, сердца, устыдись, / С первоосновой жизни слито!»[50]50
  Из стихотворения О. Мандельштама «Silentium».


[Закрыть]

На первом уровне (потока сознания) слово и импульс связаны жестко, подобно тому как связаны сваями пирс и морское дно; в прозе эта связь зыбче – якорная цепь, удерживающая судно. Поэзия же подобна самому кораблю, имеющему эхолот, но плывущему курсом, прямо не зависящим от глубины и характера дна. Высший же творческий уровень – уровень немо?ты – это не что иное, как само море, бесконечно разнообразно относящееся ко дну – своей нижней формообразующей границе и поверхности.

Разумеется, приведенная шкала условна. Конечно же, проза и поэзия обладают автономией и уникальностью вне всяких иерархий, имеют в своем объеме заказники и внутренние дороги, закрытые для транзитных сообщений. Но и условная, эта иерархия эмпирически прослеживается в творчестве многих русских литераторов достаточно отчетливо[51]51
  Так, грань между прозой и поэзией согласуется с мыслью Мандельштама о том, что в прозе важна связка «содержание-место», а в поэзии – связка «содержание-форма» (см. в наброске «Читая Палласа» в записных книжках О. Мандельштама).


[Закрыть]
.

Для каждого из выделенных этажей – предыдущий, подстилающий уровень служит как бы базисом, подстрочником, а еще вернее – дострочником. Сравните с мыслями самого Цыбулевского о подстрочнике:

Однако подстрочник – это не только прозаическая копия стихотворения, но и его внутренний образ, точнее – прообраз. Можно утверждать, что любое стихотворение и в подлиннике существовало и существует на уровне подстрочника, что оно, прежде чем осуществиться, неминуемо проходит стадию подстрочника. Подстрочник – проза, отличная от прозы. Если вглядеться и преодолеть впечатление некоторой неестественности, которое он производит, можно признать, что подстрочник – экономное и насыщенное средство выражения, близкое стиху. Поэтов узнают по подстрочнику![52]52
  РППВП, 40.


[Закрыть]

Особенно много если не доказательств существования такой шкалы, то по крайней мере свидетельств тому мы находим на двух центральных этажах – при сопоставлении стихов и прозы, писанной поэтами. Это – нечто совершенно особое. В свете изложенного пирамидального понимания словесности к прозе поэтов относятся не только романы или новеллы, но и программные и критические статьи, записные книжки, наброски, черновики. Такая проза есть у любого поэта, но не всякий выставляет ее напоказ, подобно тому как не всякий художник или скульптор терпит посетителей в своей мастерской, предпочитая досрочному лицезрению или подглядыванию вернисажный гомон.

Но возьмите, например, цикл мандельштамовских стихов «Армения» и его же прозу, «Путешествие в Армению». Разные литературные уровни здесь очевидны; стихи и проза и независимы друг от друга, и в то же время многократно сцеплены – «первоосновой жизни слиты». И многие главки «Разговора о Данте», этого серьезнейшего изложения Мандельштамом своей собственной поэтики на благодатном дантовском материале, имеют своих «агентов» в стихах.

Имеется в виду не взаимное повторение и не кивание слов или образов друг на друга, а их авторизованное единство, единоцентрие мысли, импульса, позиции и цели. Совместное восприятие прозы и поэзии, взаимосвязанных таким образом, являет собой нечто более сплошное и цельное, чем их восприятие поврозь.

Интересно, что в Японии эпохи Хэйан (VIII–XII века, время утонченного духовно-эстетического расцвета) широко бытовал песенно-повествовательный жанр «ута-моногатари». Выросший из традиционных интродукций и заголовков к стихам, он представлял собой прозаическое изложение событий, кульминация которых разрешалась поэтическим перлом, как правило пятистишием «танка».

От этих совместности и единоцентрия может напрямую зависеть эффективность восприятия стихов, а иногда и элементарная верность их прочтения.

В случае стихов, написанных в русле ассоциативности, ключ к их восприятию может лежать и ниже уровня прозы[53]53
  Это наблюдение приведено и развернуто изложено в кн.: Гинзбург Л. О лирике. Л., 1974. С. 380–382.


[Закрыть]
. Географические описания мест, выхваченных стихами, исторические хроники совпадающего с ними времени, воспоминания современников поэта вполне могут рассматриваться как зафиксированный поток сознания, подстилающий стихотворный поток. Например, воспоминания М. Цветаевой «История одного посвящения» снимают густую завесу ассоциативной непонятности с некоторых стихов того же О. Мандельштама.

То же можно встретить и у Пушкина, Хлебникова, Пастернака, самой Цветаевой и многих других, хотя, разумеется, в каждом из этих сплавов пропорции стихов и прозы различны. А вот Лермонтов дал поразительно яркий пример обратного – оторванности прозы и поэзии друг от друга.

О соотношении прозы и поэзии
 
О если бы переписать стихами,
что прозой складывалось набело.
 
А. Цыбулевский


А может быть, удел прозы: история стихотворения – пусть даже и ненаписавшегося.

А. Цыбулевский


Во всем возможность стихотворения…

А. Цыбулевский

Творчество Александра Цыбулевского показательно удивительной отчетливостью и откровенностью проявления упомянутого соотношения прозы и поэзии. Рефлекторность и пассивность его прозаического созерцания, высокая ответственность и избирательность поэтического разыгрывания природы обнажаются им с полным осознанием их соподчиненности[54]54
  См. эпиграфы.


[Закрыть]
.

Мандельштам как-то заметил, что «в поэзии важно исполняющее понимание, отнюдь не пассивное, не воспроизводящее и не пересказывающее»[55]55
  Мандельштам О. Разговор о Данте. М., 1967. С. 6.


[Закрыть]
. Понимание и означает исполнение, покорное побежденному материалу – и в каждом конкретном случае чуть ли единственно возможное.

Но чему, собственно, отдается поэт? И результатом чего становится наше его понимание?

Результатом чуткого вслушивания и вглядывания внутрь и вокруг себя, итогом перманентного созерцания и восприятия жизни. Круг снова замкнулся.

В случае Цыбулевского единородность и слитность его стихов и прозы феноменальны. Его проза – не что иное, как экзальтированный дневник и как раскрытый черновик его стихов, одновременно проза – лучший комментатор темных, неясных мест в стихах (своего рода археологический раскоп, обнажающий невидимые с поверхности культурные слои стихотворения). Прочтя стихи и взявшись за прозу, ясно видишь, как в ней (прозе) копошатся будущие (нами только что прочитанные) стихотворения. Словно народившиеся только что оленятки на своих спичечных ножках, они упорно пытаются выпрямиться, но все время спотыкаются и неуклюже падают – до тех пор пока, падая и поднимаясь, не научатся стоять твердо.

Перефразируя Пастернака – «так начинают жить стихи»: зачатие стихотворения, его становление и рост обнажаются перед читателем с неслыханной доселе откровенностью.

Покажем это у Цыбулевского на «дагестанском» примере – прозе «Хлеб немного вчерашний» и стихотворении «Кубачинский орнамент»[56]56
  От Кубачей – дагестанского аула, знаменитого своим ювелирным промыслом (чернью и др.).


[Закрыть]
. Вот эти стихи:

 
Длинный клюв на солнце золотится.
Что такое? Не упасть ли ниц?
По дороге человекоптица,
В черном фраке –  человекоптиц.
Как же от аула отлепиться,
Для чего мне покидать аул?
Но мелькает человекоптица,
Человекоптиц уже мелькнул.
Белый плат опущен до бровей,
Оглянись, несущая кувшины, –
Твоего коня увел с вершины
Красный человекомуравей.
 

Итак, начнем:

…Что такое чернь? То же серебро, но смешанное с серой. Температура плавления черни на несколько десятков градусов ниже температуры плавления серебра. И это тоже искусство – вовремя перестать дуть из так называемой фефки, ведь можно расплавить саму вещь.

Или:

…Как ни далеко ты, Дагестан, я уже кое-что умею, разбираюсь в твоих орнаментах, кое-как дую в фефку… умею. // Странно, почему-то восточный затейливый орнамент стал светом тех дней – светом, пришедшим издалека, из каких-то дореволюционных Кубачей, где старик постигал свои серебряные премудрости… И приходят люди в бурках… // Дагестан – тридевятое царство. // Дагестан, моя чернь! Дагестан моей мечты – то всплывал, то погружался, погружался и всплывал…

Или:

…Я непростительно прошел сегодня мимо двух человек: один из них – предсказатель – стоял, прислоняясь к дереву, с попугаем на пальце. Надо было заплатить мелочь какую-то уже за одно то, что попугай у него не улетает, а только переступает с одного пальца на другой, и обратно, а незаметно, чтобы у птицы были подрезаны крылья.

Или:

…Вчерашние птицы, вчерашние птицы. А что эти птицы? Не вспомнить…

Или:

…Кубачи. // Первый крик: – И можно было прожить без этого?! По дороге человекоптица /… человекоптиц. / Длинный клюв на солнце золотится. // Первое: И можно было прожить жизнь и никогда не увидеть это? // Второе: Так вот откуда 1001 ночь!

Или:

…А как же продолжение стихотворения о человекоптице? Что-нибудь о чибисе, ибисе египетском с клювом? А вчерашнее море с плавающими горьковатыми листьями?

Или:

…Что же снится в первую ночь в этом ауле? Мне – летающие люди и сам я учился летать. Но об этом подробнее после, в каком-нибудь отрывке, «Сон». А может быть, тут все сон? И этот фарфор, и эта щель в другую комнату с мерцанием медных подносов. И эти потолки, и эти потолки. Сейчас я расскажу, каким должен быть потолок: балка большая одна и балочка поменьше, поперек – много – и сверху поперек балочек обшивка. И ковры внизу. Не забудь про сон свой. Да, жизнь, оказывается, должна быть украшена – вот в чем суть – смотри обои – как они ловко огибают балку! И не боятся ширпотреба. В конце концов, дверным ручкам не обязательно быть уникальными. Воскресенье здесь в четверг. С длинным клювом человекоптиц. А утром мусульманский конь бьет копытом на противоположном склоне. Ковры. По ним ползает собиратель конфетных бумажек навощенных. // Конечно, я забыл свой сон.

Или:

…Аул – аул! // Увел-таки мусульманского коня муравей. Подошел и увел по тропинке. // По зеленому склону напротив холма бежит девочка в красном платьице. А в темноте эта белизна покрывал за плечами женщины, подобная прохладным крыльям. Летание, летающее было в воздухе самом. Так я вспомню свой сон. // Постиранные крылья. // А у Кузмина: те два крыла напрасных за спиной. Сказать про два крыла – напрасных – высшее. И сколько не колдуй с прохладными и постиранными, все это, так сказать, бескрыло по сравнению с теми окрыленными напрасными. // Я еще не гляжу на аул – боюсь. Скажем пока так: какой-то фокусник швырнул колоду карт, и застыли карты в воздухе бесчисленными плоскостями – плоскими крышами. Сколько веков длится этот фокус? // Стоят на полке большие кувшины – мучалы без ручек. Как их носят женщины – тайна для мужчин. – Вот тут так этим как-то обвязывают длинной белой материей, – объясняет Гаджи. Тупость лиц, которая не тупость. Тупые разговоры умных глаз. Красивая девочка хозяйки тут, и там у другой, и приятно спросонок слышать переступание босых ног по ковру. Девочка чистит медную посуду. Женщина идет за окном с огромным тюком трав. Ты так всматриваешься в сегодняшний день, точно не было вчерашнего и позавчерашнего. И сегодня ведь плавают вчерашние осенние листья в Дербентском море. И эти черные худые прожаренные типы сидят в чайхане. – Все мы евреи, – заявили они с гордостью. А чай подавала и подавала еврейка-чайханщица разбитная. Но можно ли оторваться от сегодняшнего дня, от этого аула? // От того аула отлепиться, отклеиться. Зачем? Мелькает человекоптица… Что за наважденье с этой птицей? // Оторвать склонившуюся тень. / но мелькнула человекоптица, / унесла… день. // Я в ауле! Я допущен в аул! Тень орла непостижимо мягко обрисовала контур горы. И дети в парадных штанишках. Сопли с конфетами. Остро пахнущие конфетами горы конфетных бумажек. // И коня уводит по тропинке /… человекомуравей. // Синий аул и белый. Белый и синий. Медный, черный, прокоптелый. Ты посмотри на эти кувшины, а потом толкуй, что должно и что не должно быть украшено. Отсутствие украшений – стиль нашей эпохи? Тронуть резцом – оставить след на меди… Живут, живут кувшины, не молчат. Этот утолщен в этом месте в осуществлении каприза. Стали приданым прокопченные эти бока. Тут в каждом доме такая комната-музей, с медной посудой и фарфором – голубыми средневековыми китайскими чашами-пиалами в трещинках. // А с утра кто-то все на чем-то играет вдалеке внизу. Завязывается вчерашняя свадьба. // И это не просто музей – в каждом кувшине вода – они служат – вот почему они дышат. Они живые. И камины резные. Резные камины. И ковры к настроению. И настроение к ковру. // Застыло сфотографироваться, держа в руке чеканный чернью пояс. Не различить кропотливого узора. // Пекарь в пекарне сказал: «Есть хлеб немного вчерашний…» Немного вчерашний. Вы ели хлеб немного вчерашний? // Ощущенье бесконечности на этих улочках, которые кружат, виясь. Никогда теряющаяся прямая не даст такого ощущения бесконечности. // Душа меди не меньше, чем душа камня. Я вошел в душу меди.

Или:

Всходит солнце, бросая светлое пятно на ковер. В том же месте, что вчера и что завтра. Пятно начинает перемещаться, расширяться, сужаться, делиться. // О чем молчат чаны-котелки? За окном Кубачи всегда в одном и том же ракурсе. А сколько их, если начать ходить? // Что такое, не упасть ли ниц? / Длинный клюв на солнце золотится – / По дороге человекоптица, / Или как там – человекоптиц. // А как же будет без плоских крыш? Во-первых, сократится пространство, во-вторых, откуда смотреть сверху на свадьбы?..

Или:

…Должно быть, так же как аистов в Бухаре, – мне не удастся сфотографировать – уловить самое, казалось бы, тут частое: одинокую фигуру женщины высоко на плоской кровле с развевающимся за спиной белым покрывалом, всматривающуюся куда-то (женственно глядящую в морской бинокль)… Ухитряется, оставаясь – исчезнуть.

Или:

…Идем за деревянными ложками. «Женщина с деревянными ложками» оказалась мужчиной. // – Аул – сумасшедшие абстракции плоскостей над коровами. // Одно из главных чудес – пополнение запасов воды из родника. Всегда полные кувшины в музее-комнате. А солнц столько же, сколько подносов. // Ты в платке… до бровей. / Посмотри, несущая кувшины, / Как коня уводит… // Ослы кричат похоже на несмазанные двери.

Или:

Опусти сегодня до бровей / Белый плат – несущая кувшины. // Кубачи дают себя увидеть с противоположной горы. // Что такое, не упасть ли ниц? / Длинный клюв на солнце золотится, / По дороге человекоптица, / В черном фраке человекоптиц. //…Туман – спасибо. // Твоего коня увел с вершины / Красный человекомуравей. / Мне чужие не нужны туманы…

Или:

…Спасибо, туман. // Туман – женского рода. // Если бы я был птицей, я летал бы вслепую в тумане. Туман и есть ощущение птицы с закрытыми глазами…

И вот, наконец, долгожданный итог:

КУБАЧИНСКИЙ ОРНАМЕНТ
 
 Длинный клюв на солнце золотится.
 Что такое? Не упасть ли ниц?
 По дороге человекоптица,
 В черном фраке человекоптиц.
 Как же от аула отлепиться,
 Для чего мне покидать аул?
 Но мелькает человекоптица,
 Человекоптиц уже мелькнул.
 Белый плат опущен до бровей.
 Оглянись, несущая кувшины, –
 Твоего коня увел с вершины
 Красный человекомуравей.
 

Мы проследили, насколько это было возможно, за корневой жизнью стиха, прогулялись по его подземным лабиринтам. На наших глазах он болезненно вызревал и прорастал из своего зернышка. Слепо хватаясь за наиболее питательные для себя импульсы – ощущения, впечатления и представления (большинство из которых только пробовалось на зуб, а затем отбрасывалось), бросаясь из стороны в сторону, принимая или отвергая уже имевшиеся в почве полости и прорывая новые ходы, – стих исступленно и решительно тянулся вверх, на поэтическую поверхность. И вот уже он стеблится на воле, и вокруг неостывшего всхода – сырая горка разрыхленной земли. Там, внизу остались прозаические горизонты, те «тысячи тонн словесной руды», разворошенные во имя поэтического слова, тот самый ахматовский «сор», из которого «растут стихи, не ведая стыда».

Сходную физиологию стихов можно проследить почти во всех прозаических вещах Цыбулевского, но особенно отчетливо в таких, как «Хлеб немного вчерашний», «Шарк-шарк», «Ложки» и «Казбеги». В прозе можно встретить и немало собственно стихотворных строк, уже оторвавшихся от прозы, но так и не получивших прописки в стихах, например: «И сохранить, как старый ювелир, / Презрение к шлифовке ювелирной».

Есть там и немало поэтических фраз, несущих на себе печать поэтического метра и звучащих как строки стихов, но, однако, еще не осознавших себя (и, следовательно, не оформившихся) в таком качестве. Вот лишь несколько примеров:

«помню упругость живую доски», «так сухо меж брызг водяных», «этот крик любви и власти», «мне чужие не нужны туманы», «Орнаменты, орнаменты, орнаменты. И на пути орнаментов – оконца».

Таким образом, окна и двери в творческую лабораторию Цыбулевского открыты круглосуточно и настежь (немного настежь): сквозняк обозрения. Уже в оглавлении «Владельца Шарманки» вы встретите такие, например, откровенные заголовки: «Отходы стихотворения „Маргарита”», «План стихотворения „Весна”», «Пропадает стихотворение» или «Строфы для третьей книги». Читатель, которого не каждый поэт допускает даже на склад своих стихотворных циклов, не может не поразиться – полный обзор, все на виду, даже поэтические гвозди – рифмы – лежат на самом свету: «название села – Ицари (с рифмой исстари)», «аэродрома, дома – рифмуются с чуточку грома» и т. п.

Разоткровенничавшись, поэт иногда обнажает не только прозаические потоки, питающие поэзию, но и ее глубинное, подпочвенное питание – поток сознания. Например, в прозе «В»:

В начале было слово – им все и закончится, – как выразить, что ничего, кроме слова, уже для тебя не осталось – ощущенье такое в саду. В этом саду – этот сад – другой – не тот – тут другое – а что? У буфетчика в холодильнике рыба – локо – безусый сом – побрызганный уксусом – дзмари – вот уже и сфера слова – волны, валы, волы. Синтаксис, где в конце строки – рыба – и проплывет, проплывет рыба – где? – в саду, саду, и далее головокружительной следует быть синкопе – анжабеману: ибо. Кажется, споткнулся, а это плавный на самом деле переход. // Рыба и далее, далее – ибо – запланированное запинанье без запинки. // Безразлично – съедена, не съедена, съедобна ли…

Этот иррациональный отрывок всплывет потом строфой стихотворения. «В саду»: «Какие волны разом набегали / И воскрешала рыб тархун-трава. / Бессмертна рыба в имени „цоцхали”. / Воистину и мертвая жива!..»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16

Поделиться ссылкой на выделенное