Павел Иевлев.

УАЗдао или Дао, выраженное руками



скачать книгу бесплатно

Дао, которое может быть выражено словами, не есть настоящее дао.

Дао Дэ Цзин


Дело Мастера боится, потому что Мастер знает много страшных слов.

УАЗдао

Иллюстратор Павел Иевлев

Дизайнер обложки Павел Иевлев


© Павел Иевлев, 2017

© Павел Иевлев, иллюстрации, 2017

© Павел Иевлев, дизайн обложки, 2017


ISBN 978-5-4483-6681-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог. Рукопись, найденная в солидоле

На раскопках одного древнего гаражища, в плотно запечатанной жестяной амфоре с солидолом, обнаружена рукопись с великим сакральным текстом, который считался утерянным. Речь идёт о первых списках так называемого «УАЗдао» – священной книге древних автомехаников. До сих пор она была известна только по кратчайшим отрывкам, сохранившимся в изустной традиции.


Рукопись написана на архаичном протоязыке автомехаников, и потому некоторые термины и идиоматические выражения в тексте остались непереведёнными. Это, как правило, те священные, исполненные тайной магической силы заклинания, которые до сих пор, без понимания утерянного смысла, передаются из уст в уста среди потомков тех, первых, автомехаников. Обычно их произносят, ударив себя молотком по пальцу…


Рукопись выполнена в традиционной технологии – отвёрткой по дерматину, и расшифровка её ещё продолжается.

Схождение в УАЗ

Да пребудут с тобой вечные Болгарка, Сварка и Свалка, ибо путь их – и есть путь УАЗдао.


И Монтировка с Кувалдой, предвестники их.


И Зубилом не пренебрегай отнюдь.


Не брезгуй в гордыне своей рожковым ключом, оттого, что есть торцевой. Ибо путь УАЗдао – есть путь простоты. И что ты будешь делать, проебав торцевой?

На тернистом и полном бесконечного просветления пути УАЗдао я оказался отчасти случайно. Впрочем, каждый человек может сказать про себя это в любых жизненных обстоятельствах – поскольку сама жизнь наша есть лишь Большая Случайность. Некоторые вещи просто приходят в твою жизнь, взявшись вроде бы ниоткуда и низачем, но с комфортом устраиваясь посреди жизненных обстоятельств, врастая в них и пуская корни. Глядь – а они уже как будто были всегда, и представить себя без них невозможно.

Так в мою жизнь вошёл УАЗ. Он просто случился со мной, и это изменило мою жизнь – ну, насколько эта странная материя, жизнь, вообще подвержена изменению.

«Зачем?» – спросите вы.

Мой школьный учитель физики, человек по-своему незаурядный, когда его спрашивали, почему электроны крутятся по орбитам, или почему электрический ток течёт именно от плюса к минусу, а не наоборот, устраивал целое представление.

Он раскрывал широко глаза, делал удивлённое (с оттенком возмущения нашей тупостью) лицо, вставал в полный рост перед классом и говорил: «Как? Вы не знаете ЭТОГО? Сей же час достали ручки и тетрадки! Пишите, да большими буквами, чтобы запомнить на всю жизнь! Приготовились? Пишем: «ТАК УСТРОЕН МИР!» С этих самых пор в голове моей отложилось, что найти причины всего, что происходит вокруг, невозможно, да и не нужно. Ток течёт, электроны крутятся по своим орбитам, а мир сложен и не всегда понятен. И это есть так, потому что не иначе. Почти всегда можно объяснить «как?», почти никогда «почему?», а вопрос «зачем?» вообще не имеет смысла.

К примеру – зачем мне УАЗик? Неправильный вопрос. А сам я зачем?

Человеку необходим некоторый способ взаимодействия с миром, помогающий регулярно выходить за пределы утилитарности бытия. УАЗик – мой собственный способ делать ненужное, не лучше и не хуже других. Вообще, умение делать ненужное – неочевидный, но важный системообразующий навык.

Большую часть своей жизни мы производим исключительно себя. Перерабатываем ресурсы окружающего мира в своё существование. Это утилитарность, от которой никуда не деться, и всякая живая тварь занята этим. Деланием нужного во всех его формах. Между тем, у человека есть специальное слово «работа», и многие не понимают его важности. Понятие работы выделяет утилитарную деятельность в отдельную категорию бытия, то есть, утверждая факт, что кроме неё есть что-то ещё. Не работа. Этим чем-то отнюдь не является отдых. Отдых – это составная часть производственной деятельности. Восполнение ресурсов тела для продолжения труда. А вот делание ненужного – это то, что обозначает нас людьми, а не установками по переработке удобрения в корм и обратно.

Делание ненужного – это не прихоть. Это самодекларация. Построить дом – делание нужного, украсить резьбой наличники – делание ненужного. Посадить картошку – её можно съесть, посадить клумбу – зачем? Но это ненужное меняет мир вокруг нас, превращая его в творение наших рук, а самое главное – меняет нас.

Охота на мамонта – делание нужного, рисование этой охоты на стене пещеры – делание ненужного. (Что вы там сказали? Обряды? Колдовство? Ритуал? – Да бросьте! Надо же было художнику как-то отмазываться от соплеменников, которые задавали ему вот этот же дурацкий вопрос «Нафига?» Если большую часть вашего словарного запаса составляют угрожающие жесты сучковатой дубиной, то сложные объяснения абстрактных понятий не всегда успевают дойти до собеседника.) Вроде бы ерунда – охрой по стене повозить – а поди ж ты, череп пошёл вверх, челюсть вперёд, надбровные дуги втянулись, а лобные доли выросли. Не успели оглянуться – а вокруг вместо мамонтов уже асфальт, интернет и хипстеры. Иной раз даже подумаешь, что зря тому, с охрой, дубиной-то не прилетело вовремя…

Не всякая техника имеет своё собственное Дао. Но УАЗ в корне отличается от всех прочих машин, которых через мои руки прошло множество. Я поясню это сразу, чтобы потом к вопросу не возвращаться: УАЗ – вообще не автомобиль. Это не транспортное средство. Доставка индивидуума из точки А в точку Б – лишь случайное его свойство, недокументированная возможность. Практически любая машина справится с этим гораздо лучше.

УАЗ – это приключение. Любая поездка на нём – это как полёт в космос, как экспедиция в Антарктиду, как переплыть океан на плоту из пивных банок или перелететь Ла-Манш на тысяче надутых водородом гондонов.

Это прыжок в неизведанное, и результат непредсказуем.


Ибо сказано:

Счастье ищи сердцем, истину – головой, а приключения – жопой.

Гаражище Великое

Если гайка твоя не идёт по резьбе болта твоего, то не спеши взяться за Трубу твою. Включи сначала мозги твои и задумайся – а та ли гайка? С той ли резьбою?


Следующий Путём УАЗдао всегда ждёт пиздеца. Но лишь Истинный Мастер Пути к нему всегда готов – свеж диск Болгарки его, и полон баллон Сварки его.


Пусть будет засран твой Гараж и полон хлама багажник – но разум Следующего Путём всегда чист. Потому что Всё Путём.

«Если вас трамвай раздавит, вы сначала вскрикнете. Раз раздавит, два раздавит, – а потом привыкнете!»


…На тот момент я уже находился в последней стадии трамвайного привыкания. В каждой жизни непременно есть сколько-то жопы, но иногда вдруг оказывается, что ничего кроме неё просто нет. Иногда с этим надо что-то делать, иногда – наоборот, перестать делать то, что делал раньше. Если жизнь отправила тебя в нокаут, то не исключено, что лучшей стратегией будет просто немного поваляться на ринге, а не вскакивать обратно, чтобы огрести ещё. Можно, конечно, устраивать шаманские пляски, бия себя в грудь вместо бубна и вопия во Вселенную: «Жопа, жопа, ты пришла!», можно устраивать публичные заламывания рук, ног и совести, пытаясь вытрясти свою долю сочувствия из равнодушного социума, но честнее отползти в сторонку, завалиться за плинтус и подумать, как ты дошёл до жизни такой.

Ну вот я и завалился в Гаражище, медленно и даже не без некоторого удовольствия погружаясь в его странную жизнь. Своеобразный эскапизм, которым пропитано это место, требует достижения определённого уровня глубины этого самого погружения. Катаясь сюда на выходных, чтобы протереть стёкла и попинать колёса, его не достигнешь, надо вжиться. Это, знаете, как монастырь – можно съездить на экскурсию, можно паломником, но толку от этого чуть. Чтобы понять, что тут делают все эти люди, надо пожить их жизнью, и не день-два. Это ведь тоже эскапизм своего рода, просто его мистика несколько более традиционна.

Триггером включения мистики Гаражища становится тот момент, когда ты впервые тут заночуешь. Потому, что тебе некуда идти. Или потому что незачем. Или потому что лень. Или потому, что ты пьян, и тебе некуда, незачем и неохота идти. Какая, к чёртовой матери, разница, где спать. Вот он, куцый топчанчик, вот спальник из машины, надувная подушечка и бутылочка колыбельной в маленьком холодильнике. И вот когда ты сидишь на плоской крыше в продавленном сидении от «Москвича», дыша запахом остывающего рубероида, и смотришь, как огромная шизофренического цвета луна рубит огромное поле острыми тенями на квадраты проездов, тебя вдруг принимает это место, и ты что-то понимаешь про себя и про него.

Или не принимает – тогда ты просто пьяный одинокий дурак на крыше гаража, иди спать уже.

Я тугой, скептичный циник, мне понадобилось посидеть вот так не одну ночь. Сидеть, курить, присасываться к горлышку и снова откидываться на спинку балансирующего на кривых полозьях старого кресла. Думать, думать – и потом не думать, глядя пустыми глазами в Луну. Если бы не стоящий подо мной в гараже УАЗ, я бы, наверное, так ничего не понял, но он оказался настолько этому месту сродни, что стал моим интерфейсом к Гаражищу Великому.

УАЗ вообще часто приводил меня к людям и людей ко мне. Отчего-то он не оставляет никого равнодушным, и как-то особенно обозначает вот эту точку в Мироздании, которая есть я. А тогда было лето, ночь, луна, бутылка виски и много-много печального безмыслия, которое однажды было нарушено самым неожиданным образом.

– Ута?ешь, евек?

Не будь я слишком пьян для резких движений, я мог бы подпрыгнуть от ужаса и навернуться с гаража вниз башкой, на чём бы моя история и закончилась. Но адреналин был блокирован алкоголем, и я даже ничуть не обосрался, вот ни капельки. Но представьте себе – ночь луна, тишина, обзор на 360 градусов, и полное одиночество. И потом тебе кто-то бормочет в ухо не пойми что. Мягко говоря, неожиданно.

– Ута?ешь, а?шую? Усти?шь?

Чёрный силуэт за моим плечом, разумеется, не был ангелом смерти, иначе кто бы сейчас это всё рассказывал? Разглядеть кого-то спьяну в сверхконтрастном лунном контражуре сложно, и мне показалось сперва, что это какой-то ребёнок – этакий Гаврош в странных обносках. Беспризорник из старого кино. Может быть, из-за его необычной манеры говорить, глотая начала слов, шепелявя и путая согласные – так говорят иногда маленькие дети. Когда же я повернулся к нему, и лунный свет лёг иначе, он, наоборот, показался древним усохшим старичком, с дефектами речи из-за возрастной атрофии речевого аппарата и отсутствия зубов. Но и это не так – зубы у него все, и старичком он тоже не был. Вообще по внешности невозможно было сказать, сколько ему лет даже приблизительно, но по поведению я воспринимал его скорее, как подростка. Росточку он и правда невеликого, метр с кепкой, и вид имел изрядно бомжеватый. Собственно, так я тогда и подумал, продышавшись от неожиданности – бомжик какой-то приблудился. Это было странно – бомжей в Гаражищах не водилось вовсе, что им там делать-то? Но, в общем, не странней многого, что я видел в жизни.

– Тебе чего? – спросил я несколько неласково.

– Ути?шь?

– Что? Не понимаю! – начал раздражаться я. Не люблю бомжей, знаете ли. Не за что-то конкретное, а так. Брезгую. Запах этот… Хотя от него-то как раз не пахло. Не то что бомжом, а вообще ничем. Может поэтому от общения с ним всегда оставалось ощущение некоторой нереальности.

– Ты кто вообще?

– Сандр а.

– Александр, что ли, Саша?

– Ни. Ни кса, ни аша. Сандр. Сандр а.

Понимать его вначале было трудно, но потом я как-то приспособился. Однако даже когда я научился разбирать его невнятную скороговорку, то, как его на самом деле зовут, всё равно не понял. Он бурно протестовал против Александра, ничего более созвучного в голову не пришло – так и остался Сандером.

– И что тебе нужно, Сандер?

Тот потоптался как-то смущённо, ковырнул ножкой, пожал плечиками – я уже решил, что точно, сейчас выпить попросит. Мне не то чтобы жалко, но не люблю бесцеремонности и не нуждаюсь в компании. Так что я уже внутренне начал выстраивать умеренно вежливый отказ, но человечек меня удивил.

– Уазь? – ткнул он пальцем в крышу. – Уазь вой?

Это были первые его слова, которые я понял.

– Да, мой УАЗ. Собственный, маму его железную еть, – я был полон технического скептицизма и несплюнутого яда.

– Уазь – осё, – закивал головой Сандер

– Да, УАЗ – хорошо, – согласился я, чтобы не вдаваться в подробности. Потому что где-то хорошо, но чаще криво. Как всё в моей жизни. Когда верблюда спросили: «Почему у тебя шея кривая?» – «А что у меня прямое?» – ответил верблюд. (Вопросом на вопрос, как истинный житель Ближнего Востока). Вот так и мы с УАЗом нашли друг друга.

– Уазь – аоси грём, уазь – нуно, – подтвердил этот странный человечек.

– Для чего нужно-то? – спросил я лениво, прикладываясь к бутылке. Стаканами я пренебрегал из соображений гигиены. Грязные стаканы – это безобразие, а за водой надо было таскаться к колонке через всё Гаражище.

Не услышав ответа, я обернулся – но никого за плечом уже не было. Сандер отбыл столь же бесшумно и таинственно, как появился. Это было бы чертовски загадочно, если бы я не был пьян, и ночь, и луна, и вообще. Меня в такие моменты всегда на чертовщинку тянет, я привык. А потом проснёшься – и, окромя сушняка, никакой мистики. В общем, не придал я тогда значения этой нелепой встрече, а зря. С неё-то всё и началось.


В нынешние расслабленные времена торжествующего потребителя сакральное значение Гаражища уже подутрачено. Сначала оно превратилось из мужской среды обитания – последнего моногендерного заповедника в стремительно феминизирующемся современном социуме, – в скучное место хранения машин. Чинить их вдруг стало не то чтобы не нужно – просто занятие это перестало быть источником самоактуализации и ушло в холодные равнодушные руки профессионалов. Потом, когда даже ходить за машиной в далёкий гараж стало лень и некогда, Гаражище обернулось скопищем полузабытых кладовок – последним прибежищем ненужных вещей, домом престарелых диванов и обветшавших гарнитуров, долгой паузой перед свалкой. Вскоре бескрайние эти гаражные поля – квадратные километры кровельных экспериментов и разбитых проездов, маленькие ячейки непритязательного мужского счастья – окончательно сомнёт своей тушей неумолимо наползающий Большой Город, и на их месте построят торговые центры для ненужных товаров и офисные центры для ненужных людей.

Наверное, в этом нет ничего плохого – просто мир меняется. Раньше у человека и автомобиля были отношения. Человек любил автомобиль, и тот этой любовью одушевлялся. Рядом с нами было живое существо – с капризами и закидонами, но равно и с героизмом и самопожертвованием. То отказываясь заводиться на ровном месте, то дотягивая до гаража на двух цилиндрах и ебической силе, оно имело характер, а значит и жизнь. Ведь что есть жизнь? – Это обладание собственной волей. Ты хочешь ехать, а машина – нет. И ты ещё попрыгай вокруг, поуговаривай! В карбюратор подуй, провода погладь, разъёмы потереби, в катушку поцелуй. Ну или хотя бы открой капот и посмотри туда долгим, выразительным, исполненным скорби взглядом. А потом… Потом мы их победили. Как мы умеем – насмерть.

Машины стали покорны, анимизм ушёл, и они умерли. Так же, как некогда умер Великий Пан, как, покинув Олимп, растворились в эфире Зевс и Гера, как уплыл по Днепру, обиженно свесив в тёмную воду золочёные усы, Перун. Ушли из леса лешие, из домов – домовые, из механизмов – гремлины. Умерли и автомобили, превратившись из членов семей в средства доставки. Безотказные, как всё неживое. Человечество повзрослело, поскучнело, обленилось и, покинув гаражи, прилегло на диван с ноутбуком, потупить в социальные сети и погонять в танчики. Там и задремало… Может, ещё проснётся?


Ибо сказано:

Шило в жопе и есть внутренний стержень следующего путём УАЗдао.

Механикус

Всякий Мастер – механик, но не всякий механик – Мастер.


Болгарка дурака не любит.


Не ленись, смажь резьбу – сам себе спасибо потом скажешь.

Гаражище Великое в то время было усеяно мелкими, совсем мелкими и мельчайшими автосервисами. Влился в их число и я со своим гаражиком. Здесь вообще преобладала ремонтная единица «человек плюс его гараж», но встречались и объединения, включающие в себя два-три рядом стоящих бокса, где работали несколько механиков. Наёмного труда не использовалось, каждый был сам себе командир. Встречались все, разумеется, в разливухе. Равноправная по объёму и архитектуре в ряду гаражей, «разливуха» – это мини-клуб механиков, ещё не ощущавших в те поры себя конкурентами, скорее – членами некоего маргинального микросоциума. Заходили туда исключительно небритые суровые мужики в промасленных комбинезонах с закатанными рукавами, из которых торчат неотмываемо-черные, все в ссадинах, корявые руки. Они признавали только полный пластиковый стаканчик недорогой местной водки, который выпивается одним махом, не дрогнув лицом – только смаргивается набежавшая слеза. Они всегда приходили вдвоём (пить одному – неправильно, а втроём гаражники работают редко), поэтому, после ритуального занюхивания замасленным рукавом, выпивали взятый на двоих один стаканчик томатного сока, глубоко и удовлетворённо вздыхали, и уходили работать дальше, закуривая на ходу и позвякивая гаечными ключами в карманах.

И я, заходя в эту запущенную разливуху, где правила бал толстая пожилая женщина тётя Варя, которая знала в лицо всех механиков, и отпускала им в тяжёлые времена в кредит, точно так же выпивал водку стаканом, и суровел лицом, и смаргивал слезу, и шёл обратно к своим сваркам и домкратам.

На свете много всяких автомехаников, хороших и разных (разных – больше), но преобладающим типажом в то время был Старый Хрен.



Старый Хрен – автомеханик реликтовый и даже где-то ископаемый, как мамонт. Руки его похожи на проморённые отработкой коряги, очки замотаны изолентой, вместо рабочего комбинезона – старый пиджак и спортивные штаны. Часто бородат. Большинство Старых Хренов некогда работали механиками в таксопарках, ПАТП, МТС и прочих инфернальных конторах, поэтому всякому новомодному инструменту Старый Хрен предпочитает советский рожковый ключ, причём обязательно рассказывает, что вот раньше инструмент был инструментом, а вот сейчас – говно пластилиновое. Вообще, в процессе ремонта вы очень много узнаете о том, как было раньше – и зубила твёрже, и бензин дешевле, и «Жигули» итальянскими.

Старый Хрен ворчлив, дотошен, спокоен и флегматичен. Он виртуоз настройки карбюраторов, он владеет древним искусством подгибания контактов в трамблёре и зачистки контактной группы пилочкой для ногтей, но впрыск считает соблазном диавольским. Замену узлов он не признаёт – что за барские замашки? Рабочий цилиндр тормозов всегда можно перебрать, купив за копейки комплект манжет и отполировав зеркало мелкой наждачкой. Впрочем, если хотите менять – заменит, но уважать перестанет, а старый цилиндр оставит себе – на переборку. Запчастей, которые, в принципе, могут быть перебраны, у него полный подвал – жаль, руки не доходят… Каждого уважающего себя Старого Хрена легко опознать по непременной коробке свечей б/у – ведь их всегда можно прокалить, отпескоструить, зачистить контакты и использовать снова! Провода Старый Хрен соединяет только скруткой и заматывает изолентой – коннекторы и теромоусадочная трубка слишком молоды, чтобы им доверять. Только в гараже Старого Хрена вы можете увидеть матерчатую изоленту (ну, может быть, ещё в музее). Не использует герметиков, а вместо проникающих жидкостей типа WD-40 употребляет тряпку, смоченную тормозухой. Если сдать весь накопившийся у Старого Хрена металлолом на вес, можно купить новую иномарку, однако он не верит в иномарки – старая «Волга» куда лучше, а металлолом всегда для чего-нибудь пригодится.

Чаще всего к таким приезжали машины, которыми брезгуют сервисы – «копейки» замшелого года, заднеприводные «Москвичи», 24-е «Волги» и даже последние недобитые «Запорожцы» – благо, берут они недорого. Старый Хрен болезненно честен – если после замены масла осталось пол литра, он заботливо положит вам их в багажник, завернув в старую ветошь. Работает он медленно, но очень тщательно – при разборке сначала неторопливо очистит всё от грязи и ржавчины, промоет крепёж керосином, при сборке смажет резьбы графитом и солидолом. Не любит говорить о цене и вообще о деньгах – предпочитает надеяться на совесть клиента. Не возражает, если клиент присутствует при ремонте, тем более что большинство его клиентов – такие же Старые Хрены, с которыми можно обсудить то, как хорошо всё было раньше, и какое говно пластилиновое сейчас. Старый Хрен либо не пьёт, либо употребляет весьма умеренно – он свою норму в этой жизни выпил, – зато непрерывно курит дешёвые вонючие сигареты. Ну и, к тому же, сильно пьющие автомеханики до стадии Старого Хрена просто не доживают…

Если вы владелец старого ведра с болтами, у вас мало денег и много терпения – Старый Хрен будет наилучшим вариантом механика. По крайней мере, в его работе вы можете быть уверенным. Останься я надолго на тернистом пути автомеханика, то со временем непременно превратился бы именно в Старого Хрена. Потому что УАЗик неизменно приводит тебя к этому образу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное