Павел Амнуэль.

Расследования Берковича 4 (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Непременно, – пообещал Борис и вышел.

Конечно, он не позвонил. Наташа спала, когда муж вернулся домой, но проснулась и сквозь сон спросила:

– Ну что? Нашли его?

– Найдем, – уверенно сказал Борис, стаскивая туфли. – Составили фоторобот, очень характерная внешность… Послушай, Наташа, а почему бы нам не пойти к Михе завтра вечером?

– Ты хочешь сказать: сегодня? Думаешь, до вечера ничего не случится?

– Уверен, – пробормотал Беркович, засыпая.

Чудо на воротах

– Борис, ты веришь в привидения? – спросил инспектор Хутиэли сержанта Берковича.

– Не верю, конечно, – ответил сержант. – Я реалист. А почему вы спрашиваете? В каком преступлении вы собираетесь обвинить потусторонние силы?

– Пока ни в каком. Но если так будет продолжаться, то не исключено, что Азам Бурни впадет в экстаз и покончит с собой.

– Не понял, – поднял брови Беркович. – Кто такой Азам Бурни?

– Строительный рабочий, – объяснил инспектор. – Араб – христианин из деревни Ядан в Галилее.

– Не наш округ, – покачал головой сержант. – Даже если бы он покончил с собой, не нам пришлось бы этим заниматься.

– Что-то ты сегодня не любопытен, – проворчал Хутиэли. – Когда майор Зальцман рассказал мне эту историю, я его засыпал вопросами, а ты даже не хочешь спросить, о каком привидении идет речь.

– Видите ли, инспектор, – рассудительно сказал Беркович. – Как только я начну задавать вопросы, вы взвалите на меня это дело, и мне придется ехать в Галилею.

– Я взвалю это на тебя даже если ты не задашь ни одного вопроса! Тамошние полицейские сами не могут разобраться. Может, им как раз мешает то, что, в отличие от тебя, в привидения они верят.

– О каком привидении идет речь? – спросил наконец Беркович.

– Азам Бурни живет в Ядане со дня рождения, – начал рассказ Хутиэли. – Там вся деревня верит в Христа, вполне лояльные израильские граждане.

– Бывает, – кивнул Беркович.

– Так вот, две недели назад, вернувшись домой после работы, Бурни обнаружил, что на его воротах появилось изображение Иисуса, который качал головой и что-то заунывным голосом говорил. Будучи человеком глубоко верующим, Бурни пал на колени, а потом бросился в дом и вызвал на улицу домочадцев – он хотел, чтобы все увидели чудо. Все увидели. К утру возле ворот Бурни толпилась половина жителей деревни.

– Когда начало светать, Иисус ушел, – продолжал инспектор. – Точнее, изображение исчезло. Народ разошелся по домам, обсуждая чудо. А вечером все повторилось: Христос опять возник на воротах, глядел на толпу, покачиваясь, и что-то бормотал. И вот уже две недели около дома Бруни настоящее паломничество. Едва темнеет, туда приходят жители Ядана, соседних деревень, а вчера приехали даже христиане из Иерусалима. Местная полиция следит за порядком, но разгонять народ не собирается – полицейские в Ядане сами верят в это привидение… то есть, в явление Христа народу.

– И вы хотите, чтобы я отпавился в эту глухомань и лишил людей веры, доказав, что Ядан – аферист? – уточнил Беркович. – Он берет за просмотр деньги?

– Чисто символически – по шекелю с носа.

– Вы думаете, что Бруни поставил напротив дома проекционный аппарат и показывает на своих воротах кино?

– Нет, это исключается, – отрезал Хутиэли. – Местные полицейские проверили такую возможность.

– Хорошо, – вздохнул Беркович, – я поеду.

Но возьму с собой Наташу, у нее более трезвый взгляд на вещи. Я-то готов поверить и в привидение, а она точно скажет – афера это или действительно чудо.

– Сомневаюсь, что это афера, – задумчиво сказал инспектор. – По мнению Юсуфа Сархана, начальника тамошнего полицейского участка, Бруни – человек честный и на аферы не способный. Когда на его воротах появился Христос, бедняга был действительно напуган до полусмерти.

– Но деньги брать с народа все-таки догадался, – пробормотал сержант.

Беркович с Наташей приехали в Ядан, когда солнце опускалось за горизонт, перерезанное неровной линией гор. Деревня выглядела пустынной и тихой.

– Хорошо, что ты меня сюда вытащил, – сказала Наташа. – Здесь такой воздух… И тишина.

Оставив машину на единственной широкой улице деревни, Борис и Наташа обошли несколько огороженных каменными заборами участков и обнаружили толпу – около трех сотен людей, тихо переговариваясь, запрудили узкую улочку. Увидев новых посетителей, наперерез Борису бросился босоногий мальчишка и потребовал два шекеля.

Борис бросил пятишекелевую монету, сказал «Сдачи не надо!» и принялся раздвигать локтями толпу. Наташа следовала за мужем, как торговый корабль за ледоколом. Наконец они пробились в первый ряд и оказались перед большими металлическими воротами, которые в полумраке казались черными. Ворота были закрыты, на них действительно кланялось и махало рукой изображение человека с бородкой. Иисус? Для верующего – наверняка. Для реалиста вроде Берковича – чушь, конечно, но что же тогда это было?

Сержант внимательно огляделся по сторонам. Улица была неширокой, на противоположной ее стороне находилось заброшенное двухэтажное строение с пустыми глазницами окон. В окнах было темно, ни единой искорки. Безусловно, изображение Христа не могло быть проекцией, в этом местная полиция оказалась права.

Беркович подошел ближе, в толпе послышались возмущенные возгласы, и Наташа схватила мужа за руку.

– Не подходи, – сказала она. – Хочешь, чтобы тебя побили камнями?

– Я должен посмотреть на материал, – тихо сказал Беркович. – Может, Христос просто нарисован на воротах?

– Он двигается, ты сам видишь! Вот – наклонился вперед…

– Вижу. Но мы стоим довольно далеко, а вблизи может быть иначе.

К Берковичу приблизился грузный мужчина лет пятидесяти и сказал неожиданно высоким голосом:

– Вижу, вы не местные. Из Иерусалима?

– Из Тель-Авива, – сказал Беркович. – Я сержант полиции Борис Беркович, это моя жена Натали. Вы – Азам Бруни?

– Я Азам Бруни, – кивнул хозяин. – Пойдемте в дом, я отвечу на ваши вопросы. Все так удивительно…

В дом они прошли через черный ход, обогнув участок кругом. Увидеть Христа вблизи Берковичу так и не удалось.

– Здесь нет проекторов, – сказал Бруни, когда гости угостились чаем с пирожными. – И ничего на воротах не нарисовано. Знаю я ваши мысли. Это истинное Явление, вот что я вам скажу.

– Почему вы не хотите, чтобы я осмотрел ворота вблизи? – спросил Беркович. – Вам же нечего скрывать.

– Завтра днем, когда люди разойдутся – сколько угодно, – твердо сказал Бруни. – Сейчас – нет. Я беспокоюсь о вашей безопасности, поверьте. Я уж не говорю о том, что вы задеваете и мои чувства…

– Я вовсе не хотел вас обидеть, – кротко сказал Беркович. – Хорошо, мы придем завтра утром.

Ночь Борис и Наташа провели в деревенской гостинице, которая чем-то была похожа на среднеазиатский караван-сарай, но – с холодной и горячей водой, душем и всеми прочими благами цивилизации. Позавтракав фалафелем в ближайшем кафе, они отправились к дому Бруни, где в дневные часы почти никого не было – лишь на углу стояли странные личности, то ли паломники, то ли блаженные.

При дневном свете ворота оказались совершенно обычными, стандартными, точно такие Беркович видел в Герцлии, Раанане и других городах, где богатые израильтяне строят виллы, обнося их забором и запираясь от посторонних. Бруни, судя по всему, не был бедняком. Ворота были покрашены масляной краской светлосерого цвета. Беркович провел пальцем по металлической поверхности. Обыкновенное покрытие, никаких нанесенных поверх рисунков, в некоторых местах краска успела облупиться, обнажив другой слой – такой же серый и неотличимый от наружного.

Сержант отошел подальше, всмотрелся, кивнул в ответ на свои мысли и обратился к стоявшему у ворот мальчику лет двенадцати, сыну Азама Бруни:

– Ответь-ка на пару вопросов. Ворота давно красили?

– Недели три назад, – подумав, сказал мальчик.

– Я могу посмотреть на краску? Не эту, а старую, которая была раньше?

Мальчик смутился и даже отошел от Берковича на шаг.

– Ну… – протянул он. – Отец выбросил банку, потому что…

– Почему? – настаивал сержант.

– Краска была липкая. Не высыхала. Пришлось красить заново. А что?

– А ничего, – пожал плечами Беркович. – Старую краску отец принес со стройки, верно? Он не покупал ее в магазине?

– Спросите у него сами, когда он вернется с работы, – рассердился мальчик. – Какая разница – покупал, не покупал?

– Никакой, – кивнул сержант. – Наташа, давай дойдем до полицейского участка, а потом поедем домой.

– Ты что, уже во всем разобрался? – поинтересовалась Наташа.

– Да, – кивнул Беркович. – Объясню по дороге.

В полицейском участке коллегу из Тель-Авива встретили как родного. Чай, соки, сладости – как же иначе?

– Покрасьте ворота заново, – посоветовал Беркович, – и Христос уйдет.

– Нет, – покачал головой майор Сархан, – это частная собственность Бруни. Не имеем права. Если он сам захочет… А он не захочет. Хотите знать мое мнение, сержант? Это ничего не изменит. Ворота недавно красили, всего три недели назад.

– Вот именно, – согласился Беркович. – Тогда и Христос явился. Впрочем, это ваши проблемы. Криминала здесь нет, а с суевериями полиции делать нечего.

– А я не вижу здесь и суеверий, – отрезал майор Сархан. – Я вижу чудо.

Вежливо попрощавшись, Беркович покинул кабинет. Наташа ждала мужа в машине.

– Замечательная была поездка, – сказала она, когда они выехали на магистральное шоссе. – Я хорошо отдохнула. А что скажешь ты? Ведь на воротах действительно ничего не нарисовано!

– Да, – кивнул Беркович, глядя на дорогу. – Но три недели назад Бруни стащил со стройки банку краски – пожалел денег, не хотел покупать в магазине. Покрасил ворота, но краска прилипала, и через пару дней он вынужден был покрасить ворота заново, на этот раз подобрав в магазине краску такого же цвета. Так вот, Наташа, внутренний слой – фосфоресцирующий, этот тип покрытия используют в строительных работах для грунтовки. Краска действительно липнет и для использования в быту непригодна. Бруни об этом не подумал. А потом, когда нанес новый слой, краска начала облезать… Понимаешь? Обнажились пятна фосфоресцирующего слоя. Дальше – игра случая. В полумраке при слабом освещении эти пятна производят, если смотреть метров с трех-четырех, впечатление кланяющегося мужчины с бородкой…

– Но почему он кланялся? – удивилась Наташа. – Пятна не могли двигаться!

– Они и не движутся. На улице перед забором стоят несколько деревьев, ветви колышутся, вот тебе и впечатление…

– Но я сама видела! – воскликнула Наташа. – И ты тоже!

– И я тоже, – согласился Беркович. – Когда на экзамене в школе полиции мне показали кляксу Роршаха, ну, знаешь, есть такой тест на воображение… Я увидел в кляксе Будду и этим привел в смущение инструктора, который был ортодоксальным евреем. Воображение – огромная сила, особенно если стоишь в толпе и тебе дышат в затылок. Так, кстати, и рождаются религиозные фанатики. Этот Бруни теперь по гроб жизни будет уверен в том, что в его дом являлся Христос.

– Жаль, – вздохнула Наташа. – Так хотелось верить в то, что это чудо, а не случайно облупившаяся краска…

– Чудо, чудо, – пробормотал Борис. – Вот если мы успеем домой, пока не начались пробки, это будет чудом.

Завещание художника

– Все, – сказал инспектор Хутиэли, увидев входившего в кабинет сержанта Берковича, – освобождай помещение, ты больше со мной не работаешь.

– Простите, не понял, – нахмурился сержант, – я сделал что-то не так?

– Глупости! – отрезал Хутиэли. – Просто начальство наконец раскачалось и присвоило тебе звание старшего сержанта. Это во-первых. А во-вторых, соседняя комната, в которой сидел инспектор Зайдель, с сегодняшнего дня свободна, поскольку старик ушел на пенсию. Или ты не хочешь иметь собственный кабинет с телефоном и факсом?

– Ну… – пробормотал Беркович. – Я очень рад, конечно… Я имею в виду звание. Но мне, вообще-то, и здесь хорошо. Теперь, чтобы обсудить какую-нибудь проблему, придется вставать из-за стола, выходить из одной двери, входить в другую…

– Я всегда говорил начальству, что Беркович лентяй, – констатировал инспектор. – Рано тебе присвоили очередное звание! Пожалуй, я опротестую это решение.

– Нет-нет, – торопливо сказал Беркович. – Через минуту здесь не будет ни меня, ни моего компьютера.

– Не так быстро, – благодушно проговорил Хутиэли. – В твоем кабинете начинают ремонт, так что месяца через три… А вот вечеринку тебе придется организовать в ближайшее время.

– Да хоть завтра! – воскликнул Беркович. – Я сейчас позвоню Наташе.

– Обрадуй жену, – кивнул инспектор, – а потом я тебе кое-что расскажу.

– В четверг в восемь у меня дома! – объявил Беркович несколько минут спустя. – Так что вы мне хотели рассказать, инспектор?

Хутиэли, который успел углубиться в чтение какого-то скучного документа, поднял на сотрудника рассеянный взгляд.

– Я? – сказал он. – Что могу тебе рассказать… Ах, да! Я хотел тебя спросить: как ты относишься к творчеству Эдгара По?

– Замечательно, – с сомнением проговорил Беркович, ожидая подвоха.

– Я имею в виду классический рассказ «Украденное письмо». Помнишь, полицейские искали конверт во всех углах, а он лежал на самом видном месте?

– Помню, конечно, – кивнул Беркович. – Более того, такое со мной постоянно случается. Вчера, к примеру, я полчаса искал пульт управление телевизором, а эта штука, оказывается, все время лежала у меня в кармане.

– Не тот случай, – вздохнул инспектор. – В карманах у Гиршмана смотрели, ничего там не было.

– О каком Гиршмане речь? – насторожился Беркович.

– Об Ароне Гиршмане, художнике, который умер два дня назад.

– Я читал, что он скончался от обширного кровоизлияния в мозг. Это что, неверная информация? Его убили?

– Информация точная. Гиршман умер от инсульта в больнице «Ихилов». Проблема не в самом художнике, а в его завещании. Он ведь был богатым человеком.

– Наверно, – кивнул старший сержант. – Выставки в престижных галереях, какую-то картину в прошлом году приобрел музей Прадо…

– Вот именно. Мне, честно говоря, все это не нравится. Мазня.

– Инспектор! – воскликнул Беркович. – Гиршман – известный примитивист!

– Я и говорю – примитив и чепуха, у меня внучка рисует лучше. Впрочем, это неважно. Дело, видишь ли, в том, что у Гиршмана это был второй инсульт. Первый случился год назад, после него у художника дергалась левая половина лица. Он понимал, что второе кровоизлияние может случиться в любой момент, но верить не хотел, думал, что будет жить вечно.

– Все мы так думаем до определенного времени, – вздохнул Беркович.

– Да, но тебе, Борис, пока нечего оставить потомкам.

– У меня нет потомков, – флегматично заметил Беркович.

– Тем более… А Гиршман имел на счетах миллиона три. Плюс вилла. Плюс акции. Плюс трое детей, брат, сетра и две бывшие жены – и все со своими правами на наследство. Адвокаты ему сто раз говорили, что нужно составить завещание, а он каждый раз посылал их подальше.

– Понятно, – кивнул Беркович. – Завещания нет, и теперь наследники перегрызутся между собой.

– Напротив! Буквально за сутки до нового инсульта Гиршман позвонил своему адвокату – это Нахмансон, известная личность, – и сказал, что составил завещание. Договорились, что адвокат приедет на виллу через два дня, чтобы все окончательно оформить. А через сутки – инсульт… Но завещание Гиршман написал – об этом он заявил Нахмансону совершенно определенно. После похорон наследники обыскали виллу с подвала до крыши и не нашли ничего похожего на завещание. Вчера они обратились в полицию, и лучшая группа экспертов повторила обыск, действуя самым тщательным образом. Амос Хан осмотрел даже клочки бумаги в мусорном баке. Ничего!

– И тогда вы вспомнили о рассказе Эдгара По?

– Хан сам о нем вспомнил. Но, видишь ли, экспертиза с тех пор стала чуть более профессиональной. Хан не мог бы упустить из виду такую деталь, как скомканный лист бумаги, лежащий на самом видном месте. Когда он говорит, что завещания на вилле нет, то это значит, что его там нет на самом деле. Между тем, оно там должно быть непременно, поскольку в последние дни своей жизни Гиршман на улицу не выходил.

– К нему мог прийти кто-то, кому он передал бумагу.

– Об этом Хан, естественно, подумал, – кивнул Хутиэли. – На вилле была женщина по имени Гита Мозес, которая убирала в комнатах и готовила Гиршману еду. Она утверждает, что никаких бумаг хозяин ей не передавал, и ни одна живая душа к нему за последние сутки не приходила.

– Очень интересно, – протянул Беркович. – Классическое противоречие: вещи на вилле нет, и она там есть. Вы хотите, чтобы я нашел то, что не удалось обнаружить бригаде лучших экспертов?

– Я хочу, чтобы ты подумал. Где еще можно спрятать бумагу с относительно коротким текстом?

– Почему – коротким?

– Гиршман сказал по телефону адвокату, что завещание не длинное.

– Понятно, – пробормотал Беркович и надолго задумался.

– Только не говори мне, что на вилле есть тайные сейфы или секретные ниши в стенах, – предупредил Хутиэли. – Все это проверено. Обычный дом, никаких секретов.

Беркович кивнул и сложил руки на груди. Минут через двадцать он тяжело вздохнул и сказал виноватым голосом:

– Нет, ничего в голову не приходит. Если только Гиршман не сжег завещание…

– Проверили, – буркнул Хутиэли. – Пепла не обнаружили.

– Тогда не знаю, – сдался старший сержант. – Послушайте, инспектор, если в моем кабинете все равно ремонт, а здесь я как бы уже на птичьих правах, то может, я съезжу на виллу?

– Поезжай, – согласился Хутиэли. – Хотя думаю, что это пустой номер.

Вилла художника Абрама Гиршмана стояла в конце улицы, за которой до берега моря тянулась аллея, засаженная чахлым кустарником. В холле Берковича встретила дородная дама лет пятидесяти, представившаяся сестрой художника Бертой. По-видимому, она считала себя главной претенденткой на наследство, поскольку держала себя с уверенностью хозяйки дома и не отставала от Берковича ни на шаг, пока он медленно, внимательно глядя по сторонам, обходил салон, две спальни, кухню, ванную и другие служебные помещения. Картины Гиршмана, висевшие в салоне и одной из спален, старшего сержанта не вдохновили. Пожалуй, он и сам вслед за Хутиэли сказал бы «мазня», но, в отличие от инспектора, Беркович понимал, какая работа мысли была вложена в каждый мазок, выглядевший цветовым пятном. Если за подобные картины люди платили тысячи долларов, значит, полотна того стоили.

Вернувшись в салон, Беркович спросил у Берты:

– А где же мастерская? Где ваш брат работал?

– Здесь – никогда, – покачала она головой. – Мастерская у Абрама в Тель-Авиве. Он любил шум улицы, звуки города его вдохновляли.

Беркович присел на край огромного кожаного кресла и задумался. Он не увидел ничего, что могло бы пройти мимо внимания эксперта Хана. Какая-то бумага лежала на видном месте на круглом столе у окна, но даже издалека было видно, что это присланный по почте счет.

– Вам нравятся картины брата? – спросил Беркович, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Нет, – отрезала Берта. – Правда, после первого инсульта Абрам стал рисовать лучше. Я хочу сказать – реалистичнее. Он даже мой портрет сделал, очень натурально. Но эти картины – в мастерской. А то, что видите – старье, работы двадцатилетней давности, Абрам тогда увлекался абстракциями.

– Когда я вступлю в права наследства, – добавила она твердо, – то сниму эти картины и сложу в кладовой. Они меня раздражают.

Берковича они тоже раздражали, хотя он и не мог сам себе объяснить причину. Нормальные абстракции, линии и пятна, что-то они наверняка символизировали в свое время, сейчас вряд ли поймешь, и спросить уже не у кого.

– Скажите, Берта, – сказал Беркович, – а кто отправлял письма, которые писал брат?

– Гита отправляла. Но в последние дни Абрам никому не писал, отправить завещание по почте он не мог, меня полицейские уже об этом спрашивали.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Беркович. Эксперт Хан был человеком дотошным и наверняка не упустил ни одной возможности.

– Я пойду, извините, – сказал старший сержант, вставая.

– А зачем вы, собственно, приходили? – настороженно спросила Берта.

– Думал, что-то придет в голову, – пожал плечами Беркович. – Всего хорошего.

По дороге к двери он остановился у одной из картин, в центре которой были три пятна – красное, желтое и синее – а фоном служила мешанина размазанных по холсту цветных полос. По мнению Берковича, это можно было назвать «Сон сумасшедшего», но на рамке не было названия и проверить догадку не представлялось возможным. Беркович бросил взгляд на подпись художника и вышел за дверь. На улице тоже была мешанина красок – рекламы, зелень, небо, живой, не абстрактный мир.

Подойдя уже к машине, Беркович вспомнил деталь, которая бросилась ему в глаза в салоне и на которую он не обратил внимания.

– Черт! – сказал старший сержант и чуть ли не бегом вернулся обратно.

– Простите, – бросил он удивленной Берте и начал переходить от картины к картине. Пройдя по второму кругу, Беркович удовлетворенно улыбнулся и, еще раз попрощавшись с ничего не понимавшей женщиной, покинул виллу.

– Старые картины, – объяснял он инспектору Хутиэли полчаса спустя, – они там висят много лет, примелькались. Никто, естественно, не стал разглядывать подписи. А стоило! Когда я выходил, то бросил взгляд на картину, висевшую у двери. Она была подписана «Арнольд». Почему Арнольд? Ведь Гиршмана звали Абрамом! Я вернулся и осмотрел все подписи. Во-первых, это свежая краска. Во-вторых, подписи разные и каждая состоит из одного слова. Но если читать подряд, начав с самой дальней от входной двери картины, получится: «Все деньги и недвижимость оставляю брату своему Арнольду». Вот так.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3