Павел Чувиляев.

Последний хозяин



скачать книгу бесплатно

В хаосе революционного и послереволюционного времени искать родственников оказалось весьма затруднительно. Посылаешь человеку письмо – оно идёт три месяца; ответа ждёшь полгода. Посылаешь второе – а человек расстрелян или в тюрьме. А чаще пропал без вести, и помощи не жди. Мыкались 5 лет; в итоге приткнулись в Кургане. Леониду уже 14 было, но школьную программу он догнал быстро. А в 1927 году его жизнь вновь сломалась: из-за неясного социального происхождения дорога в университет оказалась закрыта. Клеймо «бывшего» и «сына репрессированного» мать с него правдами и неправдами сняла. Но советской власти этого оказалось мало. Даже в армию Леонида не взяли, хотя он туда рвался. Пришлось талантливому юноше идти работать в городскую больницу: сначала простым санитаром, а потом фельдшером.

Неизвестно, как сложилась бы судьба Леонида Колядуцкого, но любовь спасла его. Встретил в больнице симпатичную медсестру и влюбился без памяти. Тем более что у Людмилы та же история, только хуже. Она была настоящая панночка известного польско-белорусского рода. В прежние времена брак с Колядуцким стал бы мезальянсом на грани допустимого. В новых реалиях союз и смена фамилии социальный статус «панночки» парадоксальным образом повышал. Поэтому ссыльные дядя и тётя Людмилы, у которых она жила (родители давно сгинули в огне революции и гражданской войны), прикрутили фитилёк польского гонора и благословили молодых. Бабка Тамара тоже радовалась, хотя и видела, что сын любит невестку больше, чем она его. Свадьбу сыграли в 1932 году, а в 1934 году появился на свет Мирослав, будущее светило отечественной медицины.

Светлых воспоминаний детства у Мирослава не имелось: их заслонял постоянный сосущий голод времён Великой Отечественной Войны. Отца забрали сразу; в 1941 году. На фронте отчаянно не хватало не только солдат и техники, но и медиков. В добровольно-принудительном порядке могли забрать и мать-медсестру, но её родственники оставались в статусе спецпереселенцев. Бабка Тамара стала совсем плоха. Видно, пожалели мальца; не стали обрекать на детдом. Отец Мирослава воевал справно; имел награды. Да толку-то? Как под обстрелом раненых выносить – фельдшер, вперёд! Среднее время жизни фельдшера в бою составляло 6 минут: по ним охотно стреляли немецкие снайперы. А как семье по карточкам продукты получать: вторая категория. На полноценное питание тогда и первой повышенной (семьи офицеров) не хватало. Семья Колядуцких с голоду не умирала, но явно недоедала. Спасались огородом; «панночка Людмила» вдруг оказалась весьма сноровиста с тяпкой.

Отец Мирослава погиб в 1943 году, когда его фронтовая жизнь стала налаживаться. На войне на происхождение и прочую идеологическую муть смотрели мало: можешь – делай. Медицинские знания и таланты Леонида Колядуцкого заметили в дивизионном госпитале. Он попал туда по ранению в 1942 году. Чуть оклемался и стал помогать. Когда военврачи от потока раненых с ног валятся и во время операции уснуть могут, фельдшер с навыками хирурга становится настоящей находкой.

Увидев результаты, главврач рыкнул: «Не отпущу!» Медиков на фронте суеверно боялись. «Пуля – дура; осколок – идиот…». Окончание фронтовой пословицы приводить не буду: матерное. Задеть может любого: и генерала, и политрука. А на столе у хирурга погон и лампасов нет: все голые. Очутишься в лапах злого эскулапа, с кем давеча ругался, а тот подумает: спасать тебя или нет, а если спасать, то инвалидом какой группы станешь. А ещё у врачей в избытке универсальная фронтовая валюта: спирт. Потому главврач – полковник, а то и майор – безнаказанно орал на генералов. А уж оставить в госпитале полезного фельдшера в высоком звании старшего сержанта ему было проще простого.

Но даже главврач не мог повлиять на немецких лётчиков. На госпитале красный крест; мишень с высоты заметная. А зениток прикрытия ему не положено, потому как гуманитарные конвенции, то да сё. Только фашисту на все конвенции с высоты плевать. Ему отбомбиться надо, и не только по плану вылета. Фронтовой бомбардировщик тех лет мог с бомбами взлетать, но не садиться. Не дальняя авиация: бомбы крепятся не внутри фюзеляжа, а под крыльями или, что хуже, под брюхом. При посадке с нагрузкой носовые взрыватели бомб смотрят вниз. У прифронтового аэродрома взлётно-посадочная полоса не асфальтированная, а, как правило, грунтовая. Тряхнёт самолёт на кочке или ударит во взведённый взрыватель отскочивший от колёс мелкий камушек – тут аэродрому и каюк: от взрыва весь его многотонный боезапас детонирует. Посадка с нагрузкой означала трибунал. Впрочем, горе-лётчик до расстрела не дожил бы: у аэродромных зениток был приказ их сбивать. Своих. Причём во всех армиях.

Сидит трусоватый «истинный ариец» в кабине бомбардировщика и думу думает. Русские войска бомбить страшно: там истребители и зенитки. Русские за расстрелы беззащитных колонн беженцев и прочие художества 1941 года на немецких летунов люто злы. Сбитых и выбросившихся с парашютом немцев в русском плену было очень мало: не доживали они до плена, несмотря на строгие приказы командования. Господство в воздухе

Германия утратила в 1942 году. Лёгкие прогулки немецких бомберов кончились; риск быть сбитым, а затем и убитым, вырос многократно. Выжившие «арийские соколы» всё чаще проявляли воронью трусость, опасаясь атаковать боевые части. Проще отбомбиться по беззащитному госпиталю с нарисованной мишенью-крестом. Медаль не дадут, шнапса не нальют, но и не накажут: ущерб противнику нанесён. А раненые – что раненые? По арийской мысли русские – не люди, а второй сорт; их не жалко. Так и погиб Леонид Колядуцкий. В июле 1943 года под Курском отогнали наши истребители два звена немецких бомбардировщиков. Бомбовой нагрузки у них хватило бы танковый полк в пыль размолотить. Вот всю её на госпиталь и высыпали. Не выжил никто.

Становление

Излюбленным методом воспитания

был принудительный массаж больших

ягодичных мышц с использованием

подручных средств, например, ремня.

Роберт Хайнлайн, «Двойник».

После гибели отца материальное положение семьи Колядуцких парадоксальным образом улучшилось: за потерю кормильца полагался дополнительный паёк. Бабка Тамара смерти сына не пережила; весной 1944 года похоронили. Цинично, но исчез лишний рот. Мирослав с 1945 года стал подрабатывать. В Кургане разместилось несколько госпиталей глубокого тыла, где требовались руки санитаров, даже 12-летних. Страшным наследством войны стали сотни тысяч раненых; в госпиталях война за их жизнь окончилась лишь года через два после официальной Победы. Голодные послевоенные годы – с 1945-го по 1948-й – семья пережила относительно благополучно. Растущему Мирославу есть хотелось всегда. Еда часто снилась, но по помойкам он её не искал; в голодные обмороки не падал. А в 1947 году появился дядя Сеня; через полтора года родилась сводная сестра Мирослава Анна. Каким ветром занесло в Курган не имеющего там ни знакомых, ни родственников одноногого майора? Сам он молчал. Ещё непонятнее, почему выбрал он преждевременно постаревшую, но ещё красивую и хрупкую Людмилу с ребёнком. После войны дефицит мужчин был страшный. Даже инвалид дядя Сеня легко женился бы на молоденькой, и без беспокойного довеска в лице чужого сына. Но сплелись судьбы в узел – не развяжешь.

Мирослав отчима не принял. Бывало, подросток с инвалидом дрались. Но сделал ему дядя Сеня такой подарок, оценить который довелось лишь в зрелости. Хотел тогда Мирослав Леонидович за юношеские выкрутасы покаяться, да сошёл к тому времени дядя Сеня в могилу. Орденам и медалям у дяди Сени на впалой груди было тесно. Уж куда он ходил, где ими звенел, об кого однажды костыль обломал (Мирослава чинить заставили) – кто знает? Но клеймо «непролетарского происхождения» с мальчика сняли. Это давало право на получение высшего образования. Казалось бы, для потомка многих поколений врачей выбор профессии очевиден, но упрямый подросток заартачился. Помимо детской мечты стать офицером-танкистом (в годы войны в Кургане открылось танковое училище), у Мирослава обнаружились способности к языкам. Врач обязан знать латынь; Мирослав её в госпиталях нахватался. Бабка Тамара под большим секретом научила его немецкому: «Вырастешь, поедешь в Германию, убьёшь Гитлера; отомстишь за отца». У матери был в ходу польский. А дядя Сеня, крякнув, вдруг стал – тоже по секрету – учить пасынка испанскому. Иногда костылём. И категорически отказывался отвечать, откуда он сам его знает. К 17 годам Мирослав стал изрядным полиглотом и всерьёз думал о карьере если не лингвиста, то переводчика.

Конец спорам положил обычно молчаливый дядя Сеня. В своей манере: для начала отвесил разошедшемуся пасынку звонкий подзатыльник. А когда Мирослав, сжав кулаки, замолчал, сказал добродушно: «Дурачок! Тебя до какого колена на шпионском факультете проверять будут? На меня и Аню ты плюешь; ладно. Сам сгинешь – ну и чёрт с тобой! А мать жалко; она в тюрьме не жилец». Негромкие слова ударили подростка, словно обухом по голове. Он убежал и долго плакал в одиночестве последними слезами детства. В итоге он выбрал медицину, благо блестящих характеристик за время работы в госпиталях скопилось три штуки. Но в Кургане медицинского ВУЗа не было, как и вообще никаких ВУЗов, кроме военных. Курганскую область создали во время войны, в 1943 году, для управления обширным эвакуированным хозяйством. За военные годы население Кургана выросло вдвое. Заводы перевозили и достраивали вместе с людьми. Кургану, в одночасье ставшему областным центром, по статусу полагался университет, но в военные и первые послевоенные годы никто его строить не собирался. В итоге гражданские ВУЗы в Кургане открылись лишь через 15–20 лет, уже в 1960-х.

А в 1951 году Мирослав выбирал между Свердловском (ныне Екатеринбург), Челябинском и Пермью. В итоге решил поступать в Свердловский государственный медицинский институт (тогда СГМИ, ныне Уральский государственный медицинский университет, УГМУ). В начале 1950-х ВУЗ был новым: формально он был открыт в 1930 году; но главный корпус построили лишь в 1936 году. Среди преподавателей хватало профессоров старой закалки с ещё дореволюционным опытом и стажем работы. Одним из эффективных методов выживания русской интеллигенции оставался добровольный отъезд в ссылку, пока под конвоем не увезли. Советская власть не только не препятствовала, но даже негласно поощряла: Урал и Сибирь осваивать надо, а в столицах неблагонадёжные кадры не отсвечивают; воду не мутят. Да и арестантская пайка экономится: человек пашет сам, только покрякивает. Своеобразный гуманитарный коридор для выхода из плотного окружения. Вот и ехали.

Вспомнив предсмертный наказ бабки Тамары «вернуться домой, в Петербург», Мирослав заикнулся было об учёбе в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург) в Военно-медицинской Академии (ВМА). Но ещё раз ощутил тяжёлую – и откуда только сила в тщедушном теле? – руку дяди Сени. И услышал ворчание: «Светлая голова, но дураку досталась! Ладно, в Свердловске поможем». Протекция потребовалась, поскольку после войны положение интеллигенции в СССР изменилось. В 1946 году товарищ Сталин совершил ужасное преступление против советской власти. При преобразовании СНК (Совета Народных Комиссаров) в Совет Министров СССР было издано Постановление об аттестации и служебном соответствии, тут же переименованное народом в «закон о дураках»[7]7
  http://guides.rusarchives.ru/browse/guidebook.html?bid=203&sid=1152237


[Закрыть]
. Согласно ему, в промышленности, образовании и здравоохранении был введён образовательный ценз: запрещалось занимать ответственные должности, без профильного высшего образования. Видно, крепко достали товарища Сталина во время войны советские «самоделкины»; да и атомную бомбу надо было срочно ваять. Органов власти документ не касался, не то «корифею всех наук» Иосифу Джугашвили, не имевшему даже полного среднего образования, пришлось бы уволить всё партийное руководство, начав с себя. В урезанном виде кампания чистки некомпетентных кадров продолжалась всего пару лет, затем её свернули и затоптали до состояния «не было этого». Было. Ведь Россия страна большая и инерционная. Поэтому кое-что осталось, например, резкое повышение зарплат интеллигенции.

В результате конкурс в ВУЗы вырос в десятки раз. Часто учиться приходили люди в форме с заслуженными боевыми наградами. Не Мирославу, тогда сопляку, было с ними конкурировать. К тому же фамилия «Колядуцкий» вызвала подозрения в еврействе: с 1948 года в СССР шла кампания борьбы с «безродным космополитизмом», вылившаяся в 1953 году в «дело врачей» с расстрелами, посадками и чистками медиков-евреев. Гонения на евреев в СССР совпали с войной евреев не только против арабов, но и против англичан в Палестине, в результате которой образовалось государство Израиль.

СГМИ удар задел вскользь: в 1952 году там сменился ректор; уволили нескольких евреев-профессоров. Но никого не расстреляли, не посадили и даже не арестовали. Это особенность провинции: если среди исполнителей не попадается беспринципный местный карьерист, любая кампания, инициированная в столице, при удалении от неё быстро затухает. А если попадается, то начинает работать басурманская пословица: «Когда в Стамбуле стригут ногти, в провинции рубят пальцы». От намёков на сионизм Мирослав отбился, сославшись на белорусские корни и старорусское слово «колядки». С конкурсом получилось хуже: пришлось поступать на недавно восстановленный факультет педиатрии. Детским врачом Мирослав быть не хотел, да и никто тогда не хотел; отсюда минимальный конкурс. К компромиссу, под причитания матери и подзатыльники отчима, самолюбивого юношу склонила незаурядная биография декана: доктор медицинских наук, профессор Константин Гаврилин был выпускником Императорской Военно-медицинской Академии Санкт-Петербурга, переименованной советской властью в ВМА. В Свердловске бывший белый офицер сидел мышью с 1918 года. Но у него сохранились обширные связи в медицинских кругах, причём не только со старыми кадрами, но и с учениками. Декан мог талантливого студента и на лыжню поставить. Но, по понятным причинам, осторожен Гаврилин был до крайности. В 1954 году у третьекурсника Колядуцкого случилась «встреча судьбы». И отнюдь не любовь. Несмотря на пламенные взоры сокурсниц и множество амурных похождений, всерьёз он увлекался лишь учёбой и наукой; сказались гены. Наука и свела талантливого студента с Гавриилом Илисоровым. Доктор Илисоров был белорусско-азербайджанским евреем, но себя называл татом (одна из малых народностей Дагестана). В официальных биографиях подчёркивается крестьянское происхождение гениального изобретателя. В СССР так было модно и открывало многие двери по пути наверх. А в данном случае это ещё и правда. Только крестьянами Илисоровы были особыми. Как кавказская семья могла очутиться среди белорусских болот? Весь ХIХ век Россия вела на Кавказе непрерывные войны; ни года без мятежа. Боевые действия отличались жестокостью с обеих сторон. Но после подавления восстаний Российская Империя проявляла великодушие. Знатных пленных, вроде Шамиля, одаривали поместьями в центральных губерниях. Люд попроще не казнили, а разжаловали и переселяли от Кавказа подальше. Для того времени обычная имперская политика. Так, сейчас в Польше живёт довольно многочисленная татарская община. Причём не ополяченная, а мусульманская: посреди католической Польши мечети стоят. У польских татар своя политическая партия, представленная в парламенте, школы и СМИ на родном языке, некоторая законодательная автономия и национальная местная власть. Они процветают, бережно храня свою культуру. Казалось бы, где поляки и где татары; откуда они там взялись? Это потомки пленных, ещё с ХVI и последующих веков. В «любовном треугольнике»: Речь Посполита-Московия-Крымское ханство 300 лет такая резня творилась, что пленных было много, и далеко не все хотели возвращаться. Польские татары внесли немалый вклад в создание знаменитых крылатых гусар XVII века и не менее известных польских улан XVIII–XIX веков.

Будучи на 13 лет старше Мирослава, горюшка во время революции и гражданской войны Гавриил Илисоров хлебнул сполна. Он родился в посёлке Беловежа в Белоруссии в 1921 году. Вскоре после его рождения семья, спасаясь от наступления поляков во время советско-польской войны, бежала к родственникам в город Кусары (Азербайджан). В школу будущий академик пошёл лишь в 11 лет, но закончил он её вовремя и с отличием, как и позже рабфак в Буйнакске. Увлёкся медициной и в 1939 году поступил в Крымский государственный медицинский институт имени И. В. Сталина в Симферополе (сейчас Крымский государственный медицинский университет имени С. И. Георгиевского). Учебный год 1941–1942 гг. сорвали обстрелы и бомбёжки немцев. Последовала эвакуация в Армавир на корабле с более чем реальной угрозой фашистских торпед. Заканчивал в 1944 году в Кзыл-Орде, куда был эвакуирован его факультет. Почему дипломированный врач Гавриил Илисоров, в отличие от Леонида Колядуцкого, не только не попал на фронт, но и вообще не служил в армии? Говорят, что по здоровью, но история тёмная.

Вместо повестки из военкомата Илисоров получил распределение в село Долговка Курганской области, где 8 лет оттрубил главным и единственным врачом местной больницы. Мирослав Колядуцкий с Гавриилом Илисоровым познакомились и много раз виделись ещё в Кургане. Сельский главврач Илисоров регулярно ездил в областной центр: ругался с начальством и пытался в условиях послевоенной разрухи достать, как тогда говорили, «выбить», положенные его больнице по закону, но остающиеся дефицитными лекарства. Молодой шустрый фельдшер Колядуцкий, прекрасно знающий официальные и неофициальные ходы и выходы курганской медицины, ему помогал. Не безвозмездно, а за продуктовый бартер для семьи. В советское время такая практика была распространённым явлением, и не считалась коррупционной или зазорной. В 1954 году Гавриил Илисоров и Мирослав Колядуцкий вновь встретились в Свердловске, как почти земляки.

Взлёт и крах

Изобретатель это не учёный, а пират. Он плывёт безо всяких карт, на «авось». Ему нужна не истина, а деньги. Это новатор, авантюрист. Как правило, в самом основании изобретательства таится системная ошибка, и изобретатели редко бывают специалистами в своей области.

Д. Е. Галковский, «Свеча Яблочкова»[8]8
  http://5.178.81.106/main.html?ljuser=1&postId=567


[Закрыть]
.

Ещё в 1952 году доктор Илисоров выдвинул идею аппарата, устрашающим видом похожего на пыточный инструмент «испанский сапог». Два хомута соединялись штырями с болтами. Конструкция одевались на руку или ногу пациента; болты стягивались. По идее изобретателя механизм должен был надёжно фиксировать сломанные или раздробленные кости и тем способствовать их скорейшему сращиванию. И аппарат действительно делал это! Мало того, при определённых обстоятельствах он мог кости удлинять, вытягивать, что особенно важно в детской ортопедии. Ребёнок растёт, но сломанная рука или нога останавливается в росте. После вылечивания перелома одна конечность становится короче другой. Иногда на 15–20 см.; уродство на всю жизнь. Аппарат Илисорова впервые в мире позволял его корректировать. Но механизм работал через раз: то на уровне медицинского чуда, то с нулевым эффектом и дискомфортом больного. А то и с осложнениями в виде страшных отёков. Гениальному изобретателю Илисорову отчаянно не хватало знаний о нюансах строения человеческих костей. В том не его вина, а его беда. В условиях утраты, вернее физического истребления старой медицинской школы в России и намеренного перекрытия советской властью каналов международного научного сотрудничества взять нужные сведения было просто негде. Ещё основатель советского государства В. И. Ленин в 1921 году советовал своему другу, писателю Максиму Горькому, лечиться у зарубежных врачей, а полуобразованных советских медиков гнать вон[9]9
  «…В Европе в хорошем санатории будете и лечиться, и втрое больше дела делать. Ей-ей. А у нас ни лечения, ни дела – одна суетня. Зряшная суетня. Уезжайте, вылечитесь…». В. И. Ленин, Полное собрание сочинений в 55 томах, издание 5-е. Издательство политической литературы, М., 1970 г., Том 53, Стр. 109.


[Закрыть]
. В дальнейшем ситуация лишь ухудшилась из-за войны, где погибло много талантливых врачей. Если медицинский ВУЗ в Кзыл-Орде носит имя Сталина, то и знания он даёт соответствующие. Для ускоренной штопки раненых в полевых условиях их хватит, но входить в тонкости – извините.

В Свердловске у чудом выжившего, как тогда говорили, буржуя недорезанного Константина Гаврилина и его талантливого ученика Мирослава Колядуцкого нужные знания были. По сути, декан факультета педиатрии СГМИ несколько лет прикрывал подпольную лабораторию, где аппарат Илисорова был усовершенствован и доведён до ума им и Колядуцким. Во всех странах испытание на людях неопробованных лекарств или методов лечения является уголовным преступлением. Советские законы были намного строже: в СССР боролись со знахарством. В развитых странах человек, подписав кучу бумаг с отказом от претензий и тем, фактически, лишив себя бесплатной государственной медицинской помощи, всё же может легально съесть неведомую пилюлю от «народного целителя». А в СССР знахарей просто надолго сажали в тюрьму вместе с незадачливыми пациентами. В случае аппарата Илисорова-Колядуцкого-Гаврилина тяжесть преступления усугублялась ещё и тем, что оно было совершено по предварительному сговору группой лиц с использованием служебного положения.

На другой чаше весов находились сотни людей, избавлявшихся от увечий после применения чудесного аппарата. Врачей они готовы были носить на удлинившихся руках. Буквально. В Свердловск потянулись пациенты, в том числе высокопоставленные. За 10–15 лет, прошедших после окончания войны, немало её ветеранов достигли «степеней известных». Что не отменяло их инвалидности, ибо мало кто смог пройти войну без ранений и увечий. Шли и те, кто 10-14-летними детьми работал в тылу на эвакуированных на Урал заводах. Это подвиг, но производственные травмы, влекущие инвалидность, у необученных малолетних рабочих случались часто.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7