Тим Пауэрс.

Три дня до небытия



скачать книгу бесплатно

В тени навеса воздух был прохладнее, а ветерок приносил запах роз. Дафне было любопытно, что чувствует ее отец, узнав о смерти своей бабушки. Они с сестрой остались без родителей еще в раннем детстве – отец сбежал, а мать вскоре после этого погибла в автомобильной аварии – и выросли здесь, у Грамотейки.

Когда отец замер на ступеньках, ведущих к задней двери, девочка заметила, что одно из вертикальных окон рядом с дверью разбито. Сама дверь распахнулась внутрь, едва отец подошел к ней и повернул ручку. От замков здесь никакого проку, подумала Дафна.

– Ты сотрешь отпечатки пальцев! – пропыхтел подоспевший Беннет. – Это, наверное, грабитель разбил окно.

– Грабитель, забравшись через окно, взялся бы за ручку изнутри, – пояснила ему Дафна. – Ее отец трогать не будет.

– Даф, – велел ей отец, – подожди с Беннетом снаружи.

Он вошел в кухню, а дядя остался с девочкой.

– Может, он сам и взломал, – пробормотал Беннет. – Маррити, что с них взять.

– «Дурного слова даже черт о них не скажет!» – отозвалась Дафна. Они с отцом недавно посмотрели «Янки-дудл Денди», и в голове у нее еще крутились слова из песни Джорджа М. Коэна.

Дядя, уже стоя у двери, сердито оглянулся на племянницу.

– С этим Шекспиром ты карьеру не сделаешь. Разве что… – он покачал головой и снова уставился на кухонные двери.

– Я смогу получить место преподавателя литературы, – вежливо ответила девочка, отлично понимавшая, что именно это он имеет в виду, говоря разве что. Ее отец читал курс литературы в Рэдлэндском университете. – Это лучшая работа на свете!

Дядя Беннет был менеджером по выбору натуры для телерекламы и однозначно зарабатывал куда больше денег, чем ее отец.

Дядюшка открыл было рот, но, подумав секунду, захлопнул, решив, как видно, не вступать в спор с девчонкой. Вместо этого он буркнул:

– Ты вся провоняла бензином!

Внутри дома послышались шаги по линолеуму, потом двери широко распахнулись, и показался отец Дафны.

– Если вор тут и побывал, то он уже смылся, – сказал он. – Посмотрим, не осталось ли у нее в холодильнике пива.

– Мы не должны ни к чему прикасаться, – повторил Беннет, однако вместе с Дафной вошел в дом. Внутри было прохладно, в кухне стоял слабый запах бекона, лука и сигарет – как всегда.

Дафна не заметила в комнате никаких перемен с Пасхи – мойка и кухонная стойка без единого пятнышка, посреди стола связка розмарина и сухого чеснока, в углу швабра щетиной вверх – старуха всегда ее так ставила: отпугивала кошмары, если верить отцу.

Беннет поднял с кухонной стойки деловую визитку.

– Видишь? «Такси Белла». Должно быть, вызывала, чтобы доехать до аэропорта, – и он положил карточку на место.

Отец снял трубку желтого телефонного аппарата, висевшего на стене, и пальцем той же руки стал крутить диск. Другой рукой он указал на холодильник.

– Даф, не посмотришь, нет ли там пива?

Дафна потянула ручку огромного зеленого холодильника – он был старше отца, который пошутил как-то, что он похож на «Бьюик» пятидесятых годов, поставленный на попа, – и нашла среди банок с отвратительным черным варевом две банки «Будвайзера».

Одну она сунула в руку отцу, другой помахала дяде.

– Спасибо, «Будвайзер» не пью, – чопорно отказался тот.

Дафна пододвинула отцу вторую банку и посмотрела на пробковую доску для записок на стене.

– Ее ключей нет, – заметила она.

– Может быть, у нее в сумочке, – ответил отец и заговорил в трубку:

– Мойра? Что, Грамотейка умерла? Что? Связь плохая. Беннет мне сказал… мы у нее дома. Что? У нее дома, говорю, – он одной рукой вскрыл банку с пивом. – Не знаю. Слушай, а ты уверена? – он сделал большой глоток. – В смысле, звонок не мог быть розыгрышем?

Несколько секунд он молча слушал, потом, отставив банку на кафельную стойку, дотянулся до стоящей на ней электрической кофемолки, щелкнул выключателем, и вертикальный цилиндрик застучал, перемалывая оставшиеся в нем кофейные зерна. Потом снова выключил ее.

– Когда тебе позвонили из больницы? Помедленнее. У-гу. А перезванивала ты им по какому номеру?

Он вытащил из вазочки с карандашами и ручками один карандаш и записал номер на обороте визитки «Такси Белла».

– Еще раз – последние две цифры?.. Так, понял, – он сунул карточку в карман рубашки. – Да, и мне, малышка. Ладно, спасибо, – он передал трубку Беннету. – Хочет поговорить с тобой. Связь плохая – то скрежещет, то глохнет.

Беннет, нетерпеливо покивав, взял трубку и заговорил:

– Просто хотел проверить, вдруг… ты слушаешь?.. вдруг отсюда нужно что-нибудь захватить, свидетельство о рождении…

Тем временем Фрэнк Маррити увел Дафну в темную гостиную.

Скрипка Грамотейки вместе со смычком висела на обычном месте между двумя пергаментами в рамах, испещренными еврейскими письменами, и Дафне, хоть она и побаивалась старухи, вдруг захотелось заплакать при мысли, что Грамотейка никогда уже на ней не сыграет. Девочка вспомнила, как скользил по струнам ее смычок, беря первые четыре ноты одного из ее самых любимых скрипичных концертов Моцарта.

Спустя мгновение следующие шесть нот насвистел ее отец.

Дафна моргнула.

– А, – зашептала она, – ты горюешь по Грамотейке и одновременно злишься на нее… и что-то не так с ее кофемолкой. Я… не понимаю, в чем дело.

Помедлив, отец кивнул.

– Верно, – он поднял бровь, глядя на дочь. – В первый раз с нами такое происходит одновременно.

– Это как включить поворотники на двух машинах. Рано или поздно они начнут мигать синхронно, – тихо проговорила Дафна и посмотрела на отца. – А что не так с ее кофемолкой?

– Потом объясню, – ответил он и заговорил в полный голос поверх ее плеча: – Не думаю, что у бабушки вообще было свидетельство о рождении.

Дафна, обернувшись, увидела входящего в комнату Беннета. Тот нахмурился при виде задернутых штор.

– Да, думаю, в стране Оз не выдают метрик, – согласился дядя. – Окно нам надо бы вставить.

– Можно взять ее «Макиту»[3]3
  Фирма, выпускающая наборы инструментов.


[Закрыть]
и привинтить изнутри кусок фанеры. Думаешь, стоит вызвать полицию? – отец указал рукой на скрипку. – Если здесь и побывал вор, ее Страдивари он не тронул.

Беннет заморгал и уставился на стену.

– Это Страдивари?

– Шучу. Нет. По-моему, здесь все на месте.

– Ужасно смешно! Думаю, полицию можно не вызывать. Но окно вставь – мы уедем все вместе и приезжать будем только вместе, – Беннет пригладил свои усики. – Не знаю, оставила ли она завещание.

– Мы с Мойрой и так наследники. Не верится, что кроме дома, у нее много чего было.

– Ее машина, книги… И кое-что из этих… произведений искусства может представлять для кого-нибудь ценность.

Для каких-нибудь чудиков, подумала Дафна. Она с неожиданной агрессией подумала о кристаллах старушки, о ее медных колокольчиках и картинах с изображением единорогов, глаз на пирамидах, сонных на вид бородачей в балахонах.

– Надо будет все переписать и оценить, – продолжал Беннет. – Она была коллекционеркой, и среди всякого хлама могла случайно наткнуться на что-то ценное. Дважды в день даже сломанные часы показывают точное время.

Дафна почувствовала, как задело ее отца упоминание о сломанных часах в этих стенах. Ей о многом хотелось бы расспросить его, когда они вернутся в свой грузовик.

2

За дребезжащим оконным стеклом, под тонкими стволами пальм, покачивающихся на ослепительном солнце, сверкала река машин, текущая по авеню Ла Бре. Они находились к югу от «Олимпика», к югу от магазинов одежды вокруг «Мелроуза» с их черными и зелеными полотняными козырьками, к югу от старой студии Чарли Чаплина на Сансет, где вы можете лицезреть частные дома на зеленых холмах Голливуда; здесь же, на севере, ютились автомойки и китайские ресторанчики, будочки срочной фотографии и старые многоквартирные дома вроде этого, с огороженными лужайками перед входом. В квартире было душно, все пропахло кофе и сигаретным дымом.

Орен Лепидопт потушил очередную сигарету в кофейной чашке на громоздком столе гостиной и плотнее прижал к уху телефонную трубку.

«Отвечай же! – подумал он. – Звоню по стационарному телефону, понятно же, что разговор секретный». Помимо приглушенной музыки за окнами, в квартире было слышно только тихое щелканье компьютерной клавиатуры на кухне. Наконец в трубке послышался голос Малка:

– Алло?

Лепидопт откинулся на подушки дивана.

– Берт, – заговорил он, – у нас уже рассвело.

После паузы Малк отозвался:

– По-моему, у нас тоже уже день.

– Ну, здесь, сдается мне… как-то посветлее. Сейчас. Мы приняли еще одну сводку из эфира. Думаю, тут происходит кое-что поважнее, чем там, куда ты собирался.

– Вряд ли мне возместят расходы на билет.

– Фиг с ним, с билетом. Ты должен послушать новую запись Сэма.

– Ала баб аллах, – вздохнул Малк.

Лепидопт посмеялся шутке – эта арабская фраза означала приблизительно «будь что будет».

– Так что возвращайся сейчас же. По дороге заедь в автохимчистку, делай остановки и путай следы, остерегайся прицепов, а если вдруг просто заметишь вертолет, гони вперед и бросай машину.

– Ладно. А ты там без меня не разыгрывай Джона Уэйна.

От неожиданности Лепидопт вздрогнул, его локти конвульсивно прижались к ребрам. В трубке стало тихо, и Лепидопт с застывшим лицом положил ее на рычаг.

Не разыгрывай без меня Джона Уэйна. «Берт, Берт, – думал он, – как беззаботно и не осознавая этого ты укорачиваешь мою жизнь! Или, что одно и то же, приближаешь какой-то новый ее рубеж».

Он заставил себя сделать глубокий вдох и выдох.

Тихое щелканье клавиатуры прекратилось.

– Ты смеялся, – заговорил из-за кухонного стола молодой Эрни Боззарис, – а потом будто чёрта увидел. Что он такого сказал?

Лепидопт небрежно махнул левой рукой.

– Не буду я есть борщ на обед, – ворчливо проговорил он. – Он возвращается, никуда не полетит. Будет здесь через полчаса, а то и раньше.

Вдруг смутившись, он спрятал искалеченную правую руку в карман.

Боззарис еще с минуту не сводил с него глаз, потом пожал плечами и снова вернулся к монитору. Эрни еще не исполнилось тридцати, не так давно он закончил академию «Мидраш»; в его черных волосах не было седины, а на узком подбородке, который он брил по несколько раз на дню, все равно просвечивала темная щетина.

– Какой это борщ, – рассеянно заметил он. – Ты же налил в него табаско!

Левой рукой Лепидопт вытряхнул из пачки еще одну «кэмелину» и той же рукой поднес к ней зажигалку. Он глубоко затянулся – теперь у него было еще меньше шансов успеть умереть от рака. Сколько раз он слышал: «Страшно до первого выстрела». И сам убедился в этом двадцать лет назад в Иерусалиме. По крайней мере на какое-то время.

Лепидопт вздохнул.

– Есть изменения? – спросил он, поднимаясь, и понес кофейную чашку на кухню. Его подошвы ступали по кухонному линолеуму так же бесшумно, как по ковру гостиной.

Боззарис повесил свою серую полотняную спортивную куртку на спинку пластикового кресла и закатал рукава рубашки.

– Активность не превышает обычной, – сказал он, не глядя на темно-зеленый экран с проплывающими по нему рядами ярко-зеленого текста. – Правда, мы знаем не всех, кто к этому причастен. Тот, из Нью-Джерси, который пытался проникнуть в тель-авивский процессор «Ханивелл» час назад, использует на VAXе дисковую операционку «Юникс», причем, как и все остальные, он не знает про тройной встроенный аккаунт на этой машине. Я вошел в его комп, залогинившись на «полевом» аккаунте, пароль по дефолту «Сервис».

Он замолчал, сплел длинные тонкие пальцы поверх монитора и потянулся.

– В их мейлах, – продолжил он, – нет ничего, кроме обычной болтовни для отвлечения внимания, при условии, что они действительно что-то скрывают. Серьезные парни, скорее, будут незаметно действовать через реальный бизнес, как мы. Заметного увеличения или сокращения трафика за последние полтора часа не было.

Боззарис добился от института денег на новую модель IBM-80 с 32-битным процессором и смартмодемом Hayes 1200, со скоростью то ли 300, то ли 1200 бод. Лепидопт же привык к стационарным модемам, которые нужно подключать к телефону.

– Подозрительные сообщения поступали?

– Откуда мне знать? Это же турагентство! Куча рейсов отсюда в Лос-Анджелес, которые я скопировал; но для них это, кажется, обычное дело. И, конечно, любой файл может оказаться шифровкой. Однако мне не попадалось ничего типа: «Джонни, это мама, вынь кастрюлю из духовки».

– Шифровкой может оказаться что угодно, – согласился Лепидопт.

– Думаю, им достались разве что помехи от Гармонического Сближения. Сотни тысяч ньюэйджеров, взобравшихся на горные вершины, чтобы взяться за руки и, опустошив сознание, одновременно настроиться на душу планеты.

«Помехи? – размышлял Лепидопт. – Они ведь чем занимаются? Воспроизводят богохульный цимцум! В начале творения Эн-Соф непознаваемый бесконечный Свет сжимается, освобождая пространство для творения конечных миров, поскольку без такого сжатия ни для чего, кроме Него, не нашлось бы места. А теперь эти жалкие хиппи и мистики пытаются все одновременно сжать свое сознание! Что может возникнуть в образовавшемся вакууме?»

Боззарис словно ответил на его мысли.

– Неизвестно, какие твари сунутся сюда с той стороны, – сказал молодой человек, – когда открываются такие двери.

– Целая толпа из Нью-Джерси пыталась взломать Тель-Авив после того, что произошло в полдень.

Боззарис пожал плечами.

– Едва ли они слушали это на нужной… волне, – возразил он. – Полагаю, что это событие должны были зарегистрировать и другие средства коммуникации. Хотя, конечно, взломать Тель-Авив люди пытаются с разными целями.

– Предположим, это не совпадение, – сказал Лепидопт.

Он подошел к кухонной стойке и налил себе чашку кофе, а потом уставился на плавающий в чашке сигаретный окурок.

Левой рукой он выловил окурок и, бросив его в раковину, потряс пальцами. Потом вздохнул и сделал глоток кофе.

Боззарис ввел Н->, чтобы отключить телефонную линию, и сразу после этого набрал DT и новый телефонный номер. На модеме вспыхнули светодиодные индикаторы. Лепидопт похлебывал свой кофе, нервно поглядывая в окно, пока Боззарис щелкал клавишами, прокладывая путь через уже знакомые пароли и каталоги. Телефонная связь осуществлялась через целую цепочку мест, и если бы Агентство национальной безопасности обнаружило вторжения Боззариса, их, вероятнее всего, предупредили бы достаточно быстро, чтобы они успели покинуть эту конспиративную квартиру.

Боззарис, немотря на молодость, очень тщательно подходил к вопросам безопасности и всегда проверял свои компьютеры на скрытые «черные ходы» и вторжения. К машине никто, кроме него, не прикасался, но он часто рассказывал Лепидопту о множестве компьютерных угроз, таких, как программы, притворяющиеся стартовой страницей IBM и запрашивающие пароль пользователя, а после введения пароля сохраняющие его и выдающие: «НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ, ПОПЫТАЙТЕСЬ ЕЩЕ РАЗ», чтобы пользователь, решив, будто сделал ошибку, повторил ввод, после чего запускается вход, и пользователь даже не подозревает, что его пароль перехватили. Боззарис остерегался таких подвохов и постоянно менял пароли. Он подозревал даже наличие в доме подслушивающих устройств и потому набирал все знаки пароля в одном темпе, не допуская двойного щелчка на парных буквах, а еще, желая убедить возможных любопытных слушателей, что в его пароле больше букв, чем на самом деле, он всегда нажимал пару случайных клавиш после клавиши «ввод».

Боззарис откинулся в кресле.

– Необычной активности среди «особого арабского» сообщества в АНБ не наблюдаю.

Этим эвфемизмом АНБ называло ивритских лингвистов, мониторивших Израиль. Лепидопт с облегчением увидел, что он опять нажимает H->, прерывая телефонную связь.

Мгновение спустя Боззарис снова застучал по клавишам, а Лепидопт присел на шершавый сейф из серой стали, стоявший у стены рядом с плитой.

Когда затарахтел лепестковый принтер на стойке у него за спиной, он поднялся.

Боззарис отодвинул кресло от монитора и зевнул во весь рот. Потом махнул на принтер.

– Платежные адреса, по которым сегодня заходили парни из Нью-Джерси и Лос-Анджелеса. Вряд ли там что-то есть, пожалуй, пока даже проверять не стоит, но можно подержать их в сейфе и посмотреть, не будет ли продолжения.

– Сравни со всеми списками, которые мы получали по Лос-Анджелесу, а копию отправь в Тель-Авив.

– Кому в Тель-Авив? На кого мы работаем? И кто теперь мы?

– Как обычно, Адмони.

Лепидопт предпочел бы по-прежнему видеть на месте Наума Адмони Иссера Хареля, хотя тот ушел с поста руководителя Моссад в 1963-м, за четыре года до поступления Лепидопта в израильскую секретную службу. Именно Харель учредил нигде не значившийся отдел «Халомот», агенты которого снабжались документами страны-объекта – в данном случае, американскими – и не связывались с израильским посольством. «Халомот» был еще сильнее изолирован от остального Моссада, чем «Кидон» – отдел убийств.

Однако молодой Боззарис не зря спрашивал: «Кто теперь мы?» С 1960 года «Халомот» маскировался под различные анонимные комитеты в ЛАКАМ – Израильском бюро научных патентов, однако ЛАКАМ закрылся полтора года назад после международного скандала, когда ФБР арестовало Джонатана Полларда, платного шпиона ЛАКАМ в военно-морской разведке США. ЛАКАМ не входил в состав Моссада, но глава бюро когда-то был его агентом, и любая активность Моссада в Соединенных Штатах сейчас потенциально грозила дипломатической катастрофой.

«Халомот» остался без прикрытия, и Лепидопт опасался, что Наум Адмони не разделяет убежденность Иссера Хареля в необходимости отдела – а может, и не уверен в его существовании.

Подхватив конец бесконечной простыни, выползавшей дюйм за дюймом из-под сновавшей туда-сюда каретки принтера, он просмотрел адреса: Глендэйл, Санта-Ана, Палм-Спрингс…

Вернувшись в гостиную, Лепидопт подошел к большому окну. Он поставил чашку на подоконник и уставился на поток машин на авеню Ла Бре.

Страшно до первого выстрела.

В начале 1967 года двадцатилетний Лепидопт работал в водопроводной компании в Тель-Авиве. Война казалась тогда почти невозможной. Весь май он следил за новостями: У Тан капитулировал перед требованием Насера вывести миротворцев ООН из Синайской пустыни, служившей буферной зоной между Египтом и Израилем, и египетские войска блокировали залив Акаба, причем все знали, что египтяне в Йемене дерутся за возможность атаковать Израиль.

Автобусное сообщение в Тель-Авиве стало нерегулярным – многих водителей призвали в армию. В конце мая премьер-министр Эшкол обратился к нации со своей знаменитой «заикающейся речью», прозвучавшей робко и нерешительно, и все арабские радиостанции от Каира до Дамаска радостно пророчили, что всех евреев скоро сбросят в море; однако молодой Лепидопт поверил в реальность войны, только когда мобилизовали его резервистскую часть.

Он вспомнил, как привез в кибуц под Тель-Авивом обрезки медных труб и выгружал их с грузовика, потея под утренним солнцем и поглядывая на группу молодежи, собравшуюся под навесом бакалейной лавки на другой стороне улицы. Они обступили маленький транзисторный приемник, включенный на полную громкость; он был настроен на «Голос Израиля», и голос из приемника зачитывал позывные: «Открытое окно… Яичница с ветчиной… Цилиндр…» – и каждые несколько минут кто-то из парней вздрагивал и, выйдя из-под навеса на солнце, спешил прочь. Голос отдавался эхом и в других приемниках, и по всей улице на глазах у Лепидопта из магазинов выходили мужчины и женщины – снимали фартуки, запирали двери; а потом он услышал свой позывной и бросил последнюю охапку труб прямо на улице, чтобы отвести грузовик на армейскую базу Пета Тиква. Он не раз потом вспоминал, как тихо все происходило: ни плача, ни ликующих криков, только голос по радио и удаляющиеся шаги по мостовой.

Теперь, сорок лет спустя, он рассматривал рекламу «Мальборо» над автосервисом по ту сторону Ла Бре и прижимал четыре пальца изувеченной правой руки к согретому солнцем стеклу.

Выяснилось, что Лепидопта, как спортсмена-парашютиста, срочно перевели в «красные береты» – 55-ю парашютную бригаду под командованием полковника Мордехая Гура. Три дня он прожил в одной из многочисленных военных палаток возле аэропорта Лод, на полпути между Тель-Авивом и Иерусалимом, а в воскресенье третьего июня бригаду погрузили в туристические автобусы с кондиционерами и отвезли на летное поле военных реактивных самолетов «Тель-Ноф» под Реховотом.

На следующее утро он увидел, как шесть истребителей «Мираж» французской постройки уходят на запад: голубая звезда Давида блестела на серебристых фюзеляжах, и именно тогда все почему-то поняли, что война действительно началась. Египет и Сирия были теперь их явными врагами, Иордания, возможно, тоже, а ждать помощи от Франции, Британии и США не приходилось.

Большую часть парашютного десанта 55-й выбросили в пустыне на южной оконечности Синая, возле египетской авиабазы Шарм эль-Шейх; а Лепидопт попал в собранный наспех Четвертый батальон, который инструктировали отдельно от трех остальных.

Стоя на асфальте в стороне от грузовых самолетов и автобусов, Лепидопт с товарищами услышали, что Четвертый выбросят позже, над городком Эт-Тур на восточном берегу Суэцкого залива, с тем чтобы они вошли в контакт с танковым дивизионом генерала Иоффе, который к тому времени подойдет по побережью с севера; оттуда им предстояло продвигаться в глубь материка в сторону древнего монастыря Св. Екатерины. Им сообщили, что их конечный пункт – необычное каменное образование среди сухой песчаной и гранитной пустыни. Проводивший инструктаж офицер назвал его Рефидим – Лепидопт знал, что так называлось место, где Моисей посохом выбил воду из сухой скалы, чтобы напоить роптавших израильтян.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8