Оливер Боуден.

Assassin's Creed. Единство



скачать книгу бесплатно

– Но одновременно ты противишься кровопролитию.

– Конечно. Мне казалось, что миссис Кэрролл сочла это достаточным для ее ордена. Хотя, возможно, я ошибалась.

– Сам не понимаю, – покачал головой мистер Уэзеролл. – Даже если временно забыть о моей преданности своей нации, я не вижу, какая им в этом выгода. Они должны осознавать, что ты – та сила, что поддерживает равновесие внутри ордена тамплиеров. И твое убийство было бы чревато нарушением этого баланса.

– Возможно, кто-то сознательно готов пойти на такой риск. В любом случае английский саквояж доктора – единственная зацепка, которая у нас есть для установления личности этого ассасина.

Мистер Уэзеролл кивнул.

– Мы его найдем, – пообещал маме ее друг. – Можешь быть в этом уверена.

Этот разговор происходил три года назад. О докторе с тех пор не было ни слуху ни духу. Покушение на наши жизни стало частью истории, как парижские бедняки становятся частью городского тумана.

13 апреля 1778 г
1

Я хочу, чтобы ей стало лучше. Хочу, чтобы настал такой день, когда взойдет солнце и ее служанки, вошедшие, чтобы отодвинуть портьеры, найдут ее сидящей в постели и чувствующей себя «будто родившейся заново». Мне хочется, чтобы солнце пробилось сквозь портьеры ее комнаты и устремилось в коридоры нашего помрачневшего дома, чтобы выгнало оттуда таящиеся скорбные тени, коснулось отца, возродило его и вернуло мне. Я снова хочу услышать песни и смех, доносящиеся из кухни. Хочу, чтобы кончилась эта сдерживаемая печаль. Хочу снова улыбаться по-настоящему, а не маскируя под улыбкой душевную боль, бурлящую внутри.

Сильнее всего я хочу, чтобы мама вернулась. Моя мать, моя учительница, моя наставница. Я не просто этого хочу, я нуждаюсь в ней. Каждый день я неоднократно пытаюсь представить свою жизнь без нее и не могу. У меня нет даже отдаленного представления, как существовать дальше без моей мамы.

Я хочу, чтобы ей стало лучше.

2

А затем, в том же году, я познакомилась с Арно.

Отрывок из дневника Арно Дориана

12 сентября 1794 г

Наши отношения были выкованы в огне смерти – смерти моего отца.

Сколько длились наши нормальные, принятые в обществе отношения? Может, полчаса? Отец взял меня с собой, когда поехал в Версальский дворец по какому-то делу. Попросив меня подождать, он скрылся. Я сидел, болтая ногами, и разглядывал придворную знать, снующую взад-вперед. Словом, я смотрел на кого угодно, только не на Элизу Де Ла Серр.

Ни ее улыбка, которую я так полюблю в дальнейшем, ни рыжие волосы тогда не произвели на меня никакого впечатления. И красота, что потом очарует мои взрослые глаза, была невидима глазам мальчишки. Как-никак, мне тогда было всего восемь, а восьмилетние мальчишки не очень-то склонны тратить время на восьмилетних девчонок. Чтобы привлечь мальчишеское внимание, восьмилетняя девчонка должна быть весьма особенной. Как Элиза Де Ла Серр. В ней ощущалась какая-то непохожесть на сверстниц.

Хоть она и была девчонкой, я с первых секунд нашей встречи понял, что она заметно отличается от всех девчонок, встречавшихся мне прежде.

Догонялки. Ее любимая игра. Сколько мы потом играли в эту игру как в детском, так и в юношеском возрасте. В каком-то смысле, мы никогда не прекращали в нее играть.

Мы мчались по зеркальным мраморным полам дворца, огибая мебель. Мы неслись по коридорам мимо колонн и пьедесталов. Даже сейчас я ощущаю громаду этого дворца. Его потолки невообразимо высоки, его коридоры тянутся чуть ли не до горизонта, а из массивных сводчатых окон открывается вид на каменные ступени и ожерелье садов.

А тогда? Тогда дворец казался мне бескрайним. Я сознавал, что нахожусь в огромном, незнакомом месте; понимал, что все сильнее нарушаю отцовские распоряжения, и все же не мог противиться азарту новой подружки. Девчонки, которых я встречал прежде, или чинно стояли, недовольно кривя губы на все мальчишеские забавы, или чинно следовали за своими матерями, напоминая русских кукол-матрешек. Они бы не посмели с визгом и хохотом нестись по коридорам Версальского дворца, равнодушные к замечаниям взрослых. Они не понимали, что можно бегать просто так, поскольку тебе нравится сам процесс. Интересно, я влюбился в нее еще тогда?

Я уже начинал волноваться, что не сумею найти дорогу к тому месту, где меня оставил отец, однако еще через мгновение мои волнения утратили смысл. Раздался крик, затем послышался топот бегущих ног. Я увидел солдат с мушкетами, а затем, по чистой случайности, выскочил туда, где мой родитель встретился со своим убийцей. Я успел склониться над отцом, прежде чем его не стало.

Когда же я наконец оторвал взгляд от безжизненного тела, то увидел своего спасителя и будущего опекуна – Франсуа Де Ла Серра.

Отрывки из дневника Элизы де ла Серр

14 апреля 1778 г
1

Сегодня он пришел меня навестить.

– Элиза, отец хочет тебя видеть, – сказала Рут.

В присутствии отца поведение няньки, как и всех остальных слуг, становилось иным. Сделав реверанс, Рут поспешила удалиться.

– Здравствуй, Элиза, – сдавленным голосом произнес он, шагнув в комнату.

Мне вспомнилось, как несколько лет назад мы с мамой вернулись из Парижа, где в темном переулке нас попытались убить. Тогда отец без конца нас обнимал. Меня он обнимал особенно крепко и часто, отчего к концу вечера я уже начала задыхаться и выскальзывать из его рук. Сейчас, когда он стоял в моей комнате, больше похожий на гувернера, чем на отца, я бы отдала что угодно за одно из тех объятий.

Он повернулся и некоторое время ходил взад-вперед, заложив руки за спину. Потом остановился у окна. Вряд ли он замечал лужайки, простирающиеся за окном. Я смотрела на его размытое отражение в оконном стекле.

– Хотел узнать, как ты тут, – произнес он, не поворачиваясь ко мне.

– Спасибо, папа, все прекрасно.

Возникла пауза. Мои пальцы теребили складки блузы. Откашлявшись, отец сказал:

– Ты замечательно умеешь скрывать свои чувства, Элиза. Благодаря таким качествам ты однажды станешь великим магистром. Сейчас твоя сила поддерживает покой в нашем доме, а со временем ты употребишь ее во благо ордена.

– Да, отец.

Он снова прочистил горло.

– И тем не менее я хочу, чтобы ты знала: вдалеке от чужих глаз или наедине со мной ты… ты вполне можешь не скрывать своих чувств.

– Тогда, папа, я должна признаться, что страдаю.

Он опустил голову. В оконном стекле его глаза были похожи на темные круги. Я знала, почему отцу трудно смотреть на меня. Я напоминала ему мою маму, его умирающую жену.

– Я тоже страдаю, Элиза. Твоя мама для нас обоих значит целый мир.

(Мне тогда очень хотелось, чтобы отец подошел ко мне, обнял и мы бы с ним разделили общее горе. Но он этого не сделал.

Мне бы нужно было спросить: «Если ты знаешь, как я страдаю, почему же ты столько времени проводишь с Арно, а не со мной?» Но я этого не сделала.)

Еще несколько малозначащих фраз – и отец ушел. Вскоре я услышала, что он отправился на охоту, взяв с собой Арно.

А потом придет врач. Доктора никогда не приносят добрых вестей.

2

Я воскрешаю в памяти еще один разговор с родителями, произошедший два года назад. Меня позвали в отцовский кабинет. Мама уже ждала меня там. Я редко видела ее такой встревоженной. Оливье попросили удалиться и закрыть дверь, отчего я догадалась, что разговор предстоял серьезный. Отец предложил мне сесть.

– Элиза, мама говорит, что ты делаешь успехи в обучении, – сказал он.

Я радостно закивала, поглядывая на родителей:

– Да, отец. Мистер Уэзеролл говорит, что из меня получится чертовски искусная фехтовальщица.

– Понятно, – пробормотал несколько смущенный отец. – Ты усвоила одно из выражений Уэзеролла. Что ж, я рад это слышать. Ты явно пошла в маму.

– По-моему, и ты, Франсуа, не можешь пожаловаться на отсутствие навыков и проворства, – сказала мама, слегка улыбнувшись.

– Кстати, давненько мы с тобой не состязались.

– Мне следует принять вызов?

Он посмотрел на маму и совсем забыл про серьезный разговор и про меня. Казалось, в кабинете нет никого, кроме моих непривычно игривых отца и матери.

Их веселье оборвалось столь же внезапно, как и вспыхнуло. Внимание родителей вернулось ко мне.

– Ты все больше и больше становишься тамплиером, – сказал отец.

– А когда меня примут в члены ордена? – спросила я.

– Твое обучение завершится в Сен-Сире, в Королевском доме святого Людовика.[4]4
  Полное название первой в Европе светской закрытой школы для женщин.


[Закрыть]
Затем ты станешь полноправным членом ордена и тебя начнут готовить к тому, чтобы занять мое место.

Я кивнула.

– Но вначале мы должны кое-что тебе сказать.

Он посмотрел на маму. Лица обоих были серьезными.

– Это касается Арно…

3

Арно к тому времени стал моим лучшим другом. Я любила его больше всех! После родителей, разумеется. Бедняжка Рут. В ней, возможно, еще теплились надежды, что я, повзрослев, воспылаю интересом ко всем девчоночьим штучкам, столь обожаемым моими сверстницами. Но с появлением Арно моей няньке пришлось оставить эти надежды. Я обзавелся не только безотказным товарищем по играм. Я обзавелся мальчишкой-сверстником. Мечты Рут разбились вдребезги.

Оглядываясь назад, я понимаю, что воспользовалась его непростым положением. Судьба сделала его сиротой. Мой отец взял Арно под свою опеку, а я – неоперившийся тамплиерский птенец и корыстная девчонка – не преминула сделать его «своим».

Мы были друзьями и ровесниками, однако я взяла на себя роль старшей сестры, которую играла со всем пылом. Мне нравилось побеждать Арно в наших игрушечных сражениях на мечах. Для мистера Уэзеролла я была робкой ученицей, которая совершала одну ошибку за другой. Их причиной он называл то, что я позволяла сердцу, а не голове вести меня. Зато в поединках с Арно я чувствовала себя блестящим, опытным бойцом. В других играх: прыжках через скакалку, «классах» и бросании волана – мы были равны. Но в поединках я всегда одерживала победу.

В хорошую погоду мы бродили по окрестностям нашего замка, подглядывали за Лораном и другими садовниками и «пекли блинчики» на гладкой поверхности озера. Когда лил дождь, мы оставались в замке, играя в нарды, «шарики» или карты. Мы гоняли обручи по громадным коридорам первого этажа или забирались на чердак, где прятались от служанок, а когда те шугали нас, со смехом убегали.

Так текли мои дни. По утрам меня учили, готовя к взрослой жизни и должности великого магистра французских тамплиеров, а днем я забывала про все обязанности и не старалась вести себя как взрослая. Днем я снова превращалась в девчонку. И хотя даже тогда я не решилась бы на признание, я понимала: Арно воплощал в себе мой побег от взрослой жизни.

Разумеется, наша с Арно дружба не была тайной для обитателей замка.

– Никогда еще не видела тебя такой счастливой, – со вздохом признавалась Рут.

– Элиза, вижу, ты в восторге от своего нового товарища по играм? – спрашивала мама.

(Сейчас, глядя, как отец и Арно упражняются во дворе, и слыша, что они вместе ходили на охоту, я думаю: может, мама слегка ревновала меня к этому мальчишке? Ведь в моей жизни появился еще один значимый для меня человек. Сейчас я понимаю, какие чувства испытывала мама.)

Однако мне и в голову не приходило, что моя дружба с Арно окажется причиной для тревог. Так продолжалось, пока я не услышала от родителей, что они должны мне кое-что рассказать о нем.

4

– Арно происходит из семьи ассасинов, – объявил отец.

Моя картина мира слегка накренилась.

– Но… – начала я, пытаясь соединить в мозгу два образа.

Первый воплощал в себе Арно в башмаках с блестящими пряжками, в жилетке и куртке, палкой гоняющего обруч по коридорам замка. Другой – доктора-ассасина из переулка, за чью высокую шляпу цеплялся туман.

– …ассасины – наши враги.

Родители переглянулись.

– Их цели противоречат нашим, это так, – сказал отец.

Мои мысли лихорадочно неслись.

– Но… но это же значит, что Арно захочет меня убить?

Мама наклонилась ко мне, желая успокоить.

– Нет, дорогая, ни в коем случае не значит. Арно был и остается твоим другом. И хотя Шарль Дориан – его отец – был ассасином, мальчик ничего не знал о своем предназначении. Возможно, потом, когда ему исполнилось бы десять, ему бы рассказали об ордене и его роли в нем. Но случилось так, что Арно переступил порог нашего замка, совершенно не зная, какое будущее готовила ему судьба.

– Тогда Арно – никакой не ассасин. Просто сын ассасина.

И снова родители переглянулись.

– Видишь ли, Элиза, в нем обязательно проявятся унаследованные черты характера. Во многом Арно был, есть и навсегда останется ассасином. Просто он об этом не знает.

– Но если он не знает об этом, мы с ним никогда не будем врагами.

– Все так, – сказал отец. – Мы верим, что надлежащее воспитание способно победить его природу.

– Франсуа… – предостерегающе произнесла мама.

– Отец, я ничего не понимаю, – призналась я, заметив, что маме стало не по себе.

– Если я не ошибаюсь, ты ведь имеешь определенное влияние на Арно? – спросил он.

Я залилась краской. Неужели это было так заметно?

– Возможно…

– Элиза, мальчишка смотрит тебе в рот. Что тут плохого? Приятное зрелище и в высшей степени обнадеживающее.

– Франсуа, – снова вмешалась мама, но отец поднял руку, не дав ей говорить.

– Пожалуйста, дорогая, дай мне сказать. – Отец вновь обратился ко мне. – Ты – подруга Арно, его напарница по играм. Не вижу причин, мешающих тебе начать знакомить его с нашими принципами.

– Ты хочешь сказать, внушать ему наши принципы? – гневно спросила мама.

– Направлять его, дорогая.

– Направлять вразрез с его природой?

– Откуда мы знаем? Возможно, Элиза права: Арно – не ассасин, покуда его таковым не сделают. Быть может, нам удастся уберечь мальчишку от собратьев его отца.

– Значит, ассасинам неизвестно, что он находится здесь? – спросила я.

– Мы полагаем, что они не в курсе, да.

– Тогда нужно сделать так, чтобы его не нашли.

– Ты совершенно права, Элиза.

– И ему незачем… кем-то становиться.

– Что ты хочешь этим сказать, дорогая? – в замешательстве спросил отец.

Пусть Арно останется вне влияния обоих орденов – вот что я хотела сказать. Пусть Арно останется «моим», свободным от мировоззрения тамплиеров и их идей по переустройству мира. Пусть кусочек моей жизни, в котором присутствовал Арно, будет свободен от всего этого.

– Насколько я понимаю слова Элизы… – Мама развела руками. – Наша дочь спрашивает: «К чему такая спешка?»

Отец скривил губы. Чувствовалось, ему была не по нраву стена сопротивления, воздвигнутая женской частью нашей семьи.

– Арно находится под моей опекой. Он живет в этом доме. И воспитываться он будет сообразно принципам и положениям этого дома. Говоря прямо, мы должны поставить Арно под свое влияние раньше, чем это сделают ассасины.

– У нас нет причин опасаться, что ассасины когда-либо узнают о существовании мальчика, – не сдавалась мама.

– Полной уверенности в этом у нас нет. Если ассасины узнают об Арно, они непременно сделают его частью своего ордена и воспротивиться он не сможет.

– Если Арно не сможет воспротивиться, правильно ли внушать ему другие идеи? – умоляюще спросила я, хотя в данный момент больше думала о себе, чем об учении тамплиеров. – Позволительно ли нам идти против того, что уготовила Арно судьба?

Отец пригвоздил меня суровым взглядом.

– Ты хочешь, чтобы Арно был твоим врагом?

– Нет, – горячо ответила я.

– В таком случае наилучший способ сохранить его дружбу – это постепенно знакомить его с нашим мировоззрением.

– Да, Франсуа, но не прямо сейчас, – перебила отца мама. – Ну зачем торопиться? Дети еще слишком малы.

Отец посмотрел на наши лица, где было написано возражение, и через какое-то время сдался.

– Спелись, – улыбнулся он. – Ладно, пока пусть будет по-вашему. Но мы к этому еще вернемся.

Я с благодарностью посмотрела на маму.

Как я буду жить без нее?

5

Вскоре после того разговора мама заболела и стала затворницей своих комнат, где днем и ночью царил угрюмый полумрак. Доступ в эту часть замка был закрыт для всех, кроме горничной Жюстины, нас с отцом и трех сиделок с одинаковым именем Мари, нанятых для ухода за мамой.

Для остальных обитателей замка мама постепенно перестала существовать. Правда, на моем распорядке дня это не сказалось. Утром я по-прежнему занималась с гувернером, а затем отправлялась в лес, граничащий с нашими угодьями, где мистер Уэзеролл продолжал обучать меня владению оружием. Но днем, вместо игр с Арно, я теперь просиживала у маминой постели, держа ее руку. Вокруг хлопотали три Мари.

Я заметила, что Арно потянулся к моему отцу. Да и отцу нравилась роль наставника Арно. Это позволяло ему на время забыть о тяготах, вызванных маминой болезнью. Мы оба пытались свыкнуться с ее скорым уходом из жизни, но делали это по-разному. Я как-то незаметно для себя перестала смеяться.

6

У меня часто бывало видение. Не сон, поскольку я в это время не спала. Думаю, это можно назвать фантазией. Я видела себя сидящей на троне. Представляю, как кто-то воспримет эту фразу, но если умалчивать о подобном в своем дневнике, найдется ли иное место для откровенных признаний?.. Я сижу перед моими подданными. Я не знаю, кто они. Должно быть, тамплиеры. Так мне представляется. Они собрались передо мной, великим магистром. Фантазию эту не назовешь особо серьезной, поскольку я сижу перед ними в своем нынешнем обличье десятилетней девочки. Трон для меня слишком велик: ноги не достают до пола, рукам не дотянуться до подлокотников. Я меньше всего похожа на правительницу (какой бы вы ее ни представляли). Но это фантазия, а фантазии порой движутся в странном направлении. Важна моя фантазия не тем, что я превращаюсь в королеву, и не моим вхождением в звание великого магистра. До этого момента еще не один десяток лет. Важность моей фантазии и причина, почему я за нее так цепляюсь, в другом. По обе стороны от трона сидят мои отец и мать.

С каждым днем мама становится все слабее и ближе к смерти. И с каждым днем отец все больше привязывается к Арно. А в моей фантазии лица родителей делаются все менее четкими.

15 апреля 1778 г

– Элиза, прежде чем покинуть этот мир, я должна кое-что тебе сказать.

Она взяла меня за руку. Какими же слабыми стали ее пальцы. У меня затряслись плечи. К горлу подступили рыдания.

– Нет, мама! Прошу тебя, не…

– Успокойся, дитя мое, и будь сильной. Будь сильной ради меня. Меня забирают от тебя, и ты должна относиться к этому как к проверке твоей силы. Ты должна принять мой уход как Божий промысел. Повторяю: отнесись к этому как к проверке тебя на прочность. Ты должна быть сильной не только ради себя самой, но и ради твоего отца. Мой уход делает его уязвимым перед громкими голосами других членов ордена. Ты, Элиза, должна перекричать их всех и наставить его на третий путь.

– Я не смогу.

– Сможешь. Однажды ты станешь великим магистром и поведешь орден, руководствуясь своими принципами. Принципами, в которые веришь.

– Так это же твои принципы, мама.

Она выпустила мою руку и потянулась, чтобы погладить меня по щеке. Ее глаза утратили былую ясность, но мама улыбалась.

– Эти принципы основаны на сострадании, а тебе, Элиза, сострадания не занимать. Тебе оно присуще в высшей степени. Ты знаешь, как я горжусь тобой. Я и мечтать бы не могла о более удивительной дочери, чем ты. В тебе я вижу все лучшее, что ты унаследовала от меня и отца. Просить о большем было бы грешно. Знай, Элиза: я умираю счастливой. Это ведь такое счастье – узнать тебя. И такая честь – быть свидетельницей рождения твоего величия.

– Нет, мама! Прошу тебя, не надо.

Я едва выговаривала слова между рыданиями, сотрясавшими мое тело. Обеими руками я вцепилась в мамино предплечье. Боже, какой тонюсенькой мне показалась ее рука, даже сквозь одеяло. Можно подумать, этим я могла удержать мамину душу от расставания с телом.

Рыжие мамины волосы разметались по подушке. Ее веки дрогнули.

– Прошу тебя, позови отца.

Ее голос был совсем слабым и очень тихим, словно жизнь уже покидала ее. Я бросилась к двери, стремительно распахнула ее, крикнула одной из Мари, чтобы бежала за отцом, после чего захлопнула дверь и вернулась к маминой постели. По всему чувствовалось: конец совсем близок. Смерть уже витала над маминой постелью. Мама посмотрела на меня. Ее глаза блестели от слез, но такой удивительной улыбки, как эта, я не видела у нее никогда.

– Прошу, позаботьтесь друг о друге, – сказала она. – Я очень люблю вас обоих.

18 апреля 1778 г
1

Мое сердце превратилось в кусочек льда. Я брожу по комнатам, вдыхаю сладковатый запах, который привыкла связывать с ее болезнью, и знаю: нам придется отдернуть портьеры и открыть окна, чтобы свежий воздух прогнал всю затхлость. Но я медлю, потому что это сделает ее смерть свершившимся фактом, а я не могу его принять.

Когда она болела, мне хотелось, чтобы она полностью выздоровела. Теперь, когда она умерла, я просто хочу видеть ее рядом. Хочу, чтобы она всего-навсего оставалась в нашем доме.

Утром из окна своей комнаты я увидела три кареты, подкативших к нашему крыльцу. Они остановились на гравийной дорожке. Лакеи опустили приставные лесенки и тут же начали загружать кареты чемоданами. Вскоре вышли три Мари и принялись обмениваться прощальными поцелуями. Все они были в черном, все подносили платки к глазам. Сиделки искренне скорбели по маме, но скорбь их была сиюминутной. Их работа в нашем замке окончилась, они получили вознаграждение. Теперь они отправятся ухаживать за другими умирающими женщинами и будут испытывать такую же преходящую печаль, когда и там отпадет необходимость в их услугах.

Я стараюсь не думать о неподобающей поспешности отъезда сиделок. Стараюсь не презирать их за то, что они уезжают, оставляя меня наедине с моим горем. Им, как и многим другим, неведома глубина моих чувств. Мама взяла с отца обещание не проводить общепринятых траурных обрядов, и потому занавески на нижних этажах оставались открытыми, а мебель не обтягивали крепом. За время маминой болезни у нас появились новые слуги, которые почти или совсем не видели маму здоровой. Маму, которую я помню красивой, изящной и заботливой. Для них она была чем-то далеким и неосязаемым. Некой слабой госпожой, постоянно находящейся в постели. Таких дам предостаточно и в других домах. Пожалуй, эти слуги и служанки скорбели по маме даже меньше, чем три Мари, и не испытали ничего, кроме кратковременного всплеска печали.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7