Олег Рой.

Ловушка для вершителя судьбы



скачать книгу бесплатно

– А если это что-то очень плохое, неприятное? – Алексей понял, что ему не слишком-то хочется смотреть эту ретроспективу.

– Нет плохих событий. Есть испытания. Или неправильный выбор, – ангел немного помолчал. – Это закон.

– Закон? Но что мне закон? Я не хочу снова переживать боль и любоваться на свои ошибки, даже если это было испытанием! – возмутился писатель.

Его хранитель лишь пожал плечами и ничего не ответил. Он выглядел задумчивым – похоже, погрузился в свои мучительные мысли, что, собственно, нисколько не удивительно накануне Суда… А, может, просто не знал, что сказать.

«А ведь ему сейчас гораздо тяжелее, чем мне», – запоздало устыдился Алексей и притих. Он отвернулся от ангела, посмотрел в другую сторону и увидел, что из дымки появились огромные весы с двумя чашами.

«Ну точно, зал суда, – подумал он. – Как в кино. Сюда б еще статую Фемиды с повязкой на глазах…»

– Это чтобы взвешивать дела? – поинтересовался он, указывая на весы. – Хорошие и плохие, что перевесит?

– Да, – отвечал ангел. – Только взвешивают тут не одни деяния, но и мысли, желания, стремления. Ты, наверное, удивишься, но для души человека не так уж важны его поступки… Зато каждое его устремление, каждый помысел, каждое намерение, пусть даже не реализованное, имеют принципиальное значение для того, кто создал нас и вас. Впрочем, эти весы используются не так уж часто. В большинстве случаев и так ясно, какого рода мысли преобладали в душе.

– А?.. – Писателю хотелось расспросить своего хранителя еще об очень многих вещах, но он не успел этого сделать.

Ангел снова остановил его.

– Понимаю, тебе так много хочется узнать… Я обязательно удовлетворю твое любопытство, но чуть позже – они уже собираются.

Алексей повернулся в ту сторону, куда указывал его хранитель, и с изумлением увидел, как из туманной стены понемногу стали проявляться человеческие фигуры – о том, что это были именно люди, а не ангелы, он догадался по отсутствию крыльев за плечами.

Первой вплыла невысокая и очень полная блондинка в платье из голубого шелка явно старинного покроя, который носили во времена Шекспира, а может, и еще раньше – Алексей был не слишком силен в истории моды. Пожалуй, эту женщину можно было бы назвать хорошенькой, если бы не второй подбородок, расплывшаяся талия, жирные складочки на шее и прочие приметы излишней тучности.

Вслед за ней, сутулясь, появился худой мужчина с неподвижным лицом, одетый во что-то серое и мешковатое. Он двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с большим трудом, и упорно не поднимал глаз, глядя только себе под ноги.

Третьим был смуглый человек лет шестидесяти с мелкими чертами лица, одет он был в темную старинную куртку, такие же штаны и башмаки с пряжками. Его руки подрагивали, и он непрерывно что-то бормотал.

Следом возник статный красавец с гордым взглядом завораживающих карих глаз и в цилиндре, синем сюртуке и узких брюках. При взгляде на его одежду Алексею сразу вспомнились картины импрессионистов.

Мужчина часто оглядывался, словно надеясь кого-то увидеть.

Последней прошествовала пожилая женщина в православном монашеском одеянии, у нее была царственная осанка, взгляд ее серых глаз напряженным.

– Кто это? – почему-то шепотом поинтересовался писатель и услышал в ответ:

– Мои бывшие подопечные. Те, кого я охранял до тебя. Я их очень любил – каждого по-своему, но тебя… Тебя я любил сильнее остальных. Все мои надежды, все мои ожидания были связаны с тобой…

С изумлением и любопытством вглядываясь в своих предшественников, Алексей заметил, что они сильно отличаются плотностью облика. Худой мужчина и кареглазый красавец выглядели как обычные люди, разве что казались очень бледными, тогда как третий мужчина и обе женщины походили скорее на призраков. Были прозрачны, едва различимы, и казалось, вот-вот исчезнут.

– А почему они такие разные? – вполголоса спросил Алексей.

Ангел ответил недоуменным взглядом, и писатель торопливо пояснил свой вопрос:

– В смысле – одни совсем прозрачные, а другие хорошо видны?

– Ах, это… – кивнул собеседник. – Не забывай, что перед тобой души людей, которые умерли очень давно. Кто-то несколько десятилетий, а кто-то и несколько сотен лет назад. Их судили, и все их грехи давно искуплены. Но этого недостаточно. Чтобы счастливо жить на Небе, нужно, чтобы тебя помнили на Земле. Чем больше ты сделал и создал при жизни, чем больше людей вспоминает о тебе с любовью и благодарностью, тем полнее и радостнее будет твое бытие здесь. Посмотри. Один из этих мужчин – талантливый художник, картинами которого восхищаются и по сей день. А другой спас человека от смертной казни, и потомки спасенного до сих пор молятся за упокой души спасителя их предка, хотя времени прошло уже столько, что ныне молящиеся этого предка никогда и в глаза не видели. Но красивая история о прапрапрадедушке и его благородном избавителе передается в этой семье из уст в уста вот уже больше двухсот лет. Есть семьи, где традиции очень сильны…

– А эти женщины? – Алексей смотрел на то, как полупрозрачные дамы рассаживаются на заранее приготовленных местах. Толстушка в голубом платье пригладила длинную юбку и удобно устроилась на сиденье, сложив на коленях полные руки. Ее поза была такой уютной, такой милой и домашней, не хватало только вязанья в руках и пушистого кота, свернувшегося калачиком у ее ног. А женщина с напряженным взглядом, похоже, была совсем из другого теста. Она расправила плечи, чинно опустилась на скамью. Сидела, не шевелясь, держа спину идеально прямо, так ровно, словно ее локти отвели назад и просунули между ними и спиной узкую палку. Когда-то Алексей читал о том, что такое проделывали в дворянских семьях, сажая детей за стол, дабы у подрастающего отрока была в дальнейшем безупречная осанка.

– Эти женщины, увы, не заслужили вечной памяти, – грустно ответил ангел. – Та, в голубом шелковом платье, умерла очень давно, при этом не оставив в вашем мире никого, кто бы о ней горевал. Разве что грустили ее родители, да и те не особенно… У них было много детей и трудная старость, а рано умершая дочь прожила, по их мнению, не слишком достойную жизнь.

– А тот пожилой человек?

– Это тоже печальная история… Впрочем, не буду ничего тебе рассказывать, ты сам скоро все узнаешь. Вообще, я не очень удачливый хранитель, как ты сейчас поймешь, – он развел руками и крыльями. – Ну а теперь извини. Сейчас начнется Суд, и мы не сможем больше разговаривать. Прости меня… если, конечно, сможешь. И помни, что я любил тебя сильнее остальных, и все мои надежды были связаны с тобой.

Внезапно в зале что-то изменилось, послышался легкий приятный шум, похожий то ли на шорох ветра в листве, то ли на журчание далекого лесного ручья. Писатель почувствовал, что ему вдруг стало теплее и как-то… комфортнее, что ли. Обернувшись, Алексей с изумлением увидел, что пустовавшее только несколько мгновений назад помещение запомнилось несметным множеством фигур с такими же, как у его собеседника, крыльями за плечами. В общем-то, они были сильно похожи на тех, что во все времена изображались художниками, – вроде бы люди, но какие-то необычные, другие… С выработанной за годы писательского труда наблюдательностью он сразу обратил внимание на то, что далеко не все ангелы, среди которых были существа как мужского, так и женского пола, выглядели красавцами или красавицами. Скорее, они были похожи на обычных людей, разного роста, возраста и комплекции, цвета волос и кожи, одетых в костюмы различных стран и эпох. Традиционных служителей Всевышнего напоминали только трое из собравшихся, расположившихся поодаль и державшихся с такой невозмутимостью и таким достоинством, что не возникло ни тени сомнения – это и есть Судьи.

– Прошу тишины! – торжественно произнес один из них, высоко подняв руку. – Начинаем Суд над хранителем, ранее звавшимся Мечтателем, а теперь получившим имя Зачитавшегося.

Оживление тотчас смолкло, вокруг воцарилась такая тишина, что Алексею сделалось как-то не по себе. Тем более что все взгляды в этот миг вдруг обратились на него.

– Мы начнем с вас, если вы не возражаете, – проговорил второй Судья.

Алексей пожал плечами. Как он мог возражать, если толком не знал, о чем идет речь? Но уже через несколько мгновений он понял, что сейчас произойдет нечто совершенно особенное. То, чего он не забудет никогда.

Дымка на одной из «стен» вдруг стала сгущаться и уплотнялась до тех пор, пока не образовала некое подобие объемного экрана. Писатель взглянул туда и чуть не вскрикнул от неожиданности. Перед ним возникла абсолютно живая картинка.

– Это же мой дом, – пробормотал ошеломленный Алексей, – в Акулове… А это я. Неужто это я? Как же странно и непривычно – видеть свою жизнь со стороны…

Глава 2
Алексей. Август 2009 года
За день до смерти

«Кленовый лист без всякого сожаления оторвался от материнской ветки и полетел, полетел, замирая от новой, стремительно меняющейся картины леса, которая постепенно открывалась перед ним. Березы и ели, соседи по опушке, только миг назад такие родные, знакомые до каждой иголки и листка, вдруг куда-то отодвинулись, приобрели новые очертания и стали далекими-далекими. А им на смену пришли другие – вроде бы и похожие, и в то же время совсем иные…

Листочку было весело и любопытно. Всю свою жизнь – весну, лето и осень – он провел, покачиваясь на ветке большого дерева, вздрагивал от дождя, перешептывался во время ветра с друзьями да глядел по сторонам. Это было скучновато, хотелось чего-то нового, перемен, впечатлений… А сейчас, когда знакомые деревья и даже их тени остались позади, листку на секунду стало жаль своей уютной и привычной родины – старого клена. Но только на секунду, потому что сильный порыв ветра высоко взметнул листок вверх и добавил новые краски в его полет, заставив забыть о грустных мыслях.

– Эх, лечу! – затрепетал от восторга лист. – За мной, за мной летите! Тут столько простора! – Он старался перекричать ветер, подбадривая своих собратьев. И точно следуя его призыву, несколько таких же красно-желтых кинулись вслед за ним, кружась и натыкаясь друг на друга. Кто-то, подхватываемый ветром, резко взлетал, а кто-то тихо оседал на землю и сливался с красочным ковром, устилавшим осенний лес.

Еще порыв ветра – и лес навсегда остался позади. Счастливый путешественник долетел до стоявшего на опушке большого деревянного дома, сложенного из толстых сосновых бревен, которые так тесно прижимались друг к другу, что даже вездесущим муравьям нелегко было отыскать лазейку внутрь.

Кленовый листок затрепетал от счастья: всю свою маленькую жизнь он мечтал прикоснуться к этим бревнам, чтобы понять секрет этих голых – без корней, без коры, без веток сучков и листьев – деревьев. Старый клен рассказывал своим многочисленным детям, что видел, как много-много лет назад крепкие мужчины свезли сюда целую гору сосновых бревен и потом громоздили их одно на другое, громко и весело переговариваясь. Соседка-ель, еще более старая, чем клен, утверждала, что этот дом из множества деревьев – тоже живое существо. Пусть у него нет корней и листьев, зато внутри обитают эти странные и загадочные существа – люди.

Листочек очень любил слушать такие истории. Он иногда видел людей, которые приходили погулять в лес, и всегда очень хотел узнать, что же у них там, внутри их жилища? Но, покачиваясь на своей ветке, мог разглядеть только наружную стену дома. Солнце нещадно палило бревна, по ним стучали косые ливни, но, удивительное дело, – не прорастали на стене ни мхи, ни грибы, ни лишайники. «Наверное, – думал кленовый листок, – там, с другой, невидимой, стороны тесно прижавшихся друг к другу голых стволов спрятано что-то очень-очень интересное. Ах, если бы хоть ненадолго заглянуть туда!»

И вот теперь он был так близок к разгадке!..

«Ах, как это замечательно! Сейчас я узнаю все-все!» – засмеялся лист, подставляя яркий резной бочок попутному ветру. И вдруг капли дождя, как барабанные палочки, застучали по упругому парусу, и листок стал стремительно терять высоту. «Что же это? – удивленно подумал путешественник. – Зачем мне сейчас эта тяжесть, эта вода?» Но тут, на его счастье, верхушки деревьев зашумели, закачались из стороны в сторону и выдохнули новую порцию ветра. Играя с листком, словно с бабочкой, ветер с силой швырнул его прямо в оконное стекло дома. Листок вцепился в эту прозрачную, как роса, преграду и замер в предвкушении.

Там, внутри, все было незнакомым, необъяснимым. Там, к его удивлению, не оказалось ни деревьев, ни кустов, ни травы, ни цветов; птицы не перелетали с ветки на ветку, да и веток там никаких не было. Какие-то странные, непонятные предметы – и ни малейшего движения, ни звука, ни шороха.

«Значит, старая ель ошибалась, – огорчился лист. – Здесь нет никакой жизни, все здесь давно умерло. Вот же удивится она, когда я принесу ей это известие!»

И только он так подумал, там, за стеклом, произошло легкое, еле-еле заметное движение. Любопытный путешественник еще теснее прижался к стеклу, чтобы получше рассмотреть. Внутри дома он увидел нечто похожее на гору осенних листьев – и это нечто зашевелилось, покачнулось и снова замерло.

«Вот здорово! – обрадовался наблюдатель. – Там все-таки кто-то живет!» Присмотревшись, он понял, что за гору желто-оранжевых собратьев он принял большой кусок яркой мохнатой ткани, которая громоздилась на человеке, хозяине дома. И эту солнечную ткань, и человека под ней он знал: летом тот часто выходил в сад, расстилал на зеленой траве свой любимый желто-оранжевый плед, ложился на него и на долгое время замирал в блаженстве.

«Да-да! Это они, – обрадовался кленовый листок человеку и пледу как знакомым. – Где-то здесь, наверное, и их третий друг, который все время качается от ветра…» Под третьим другом он подразумевал кресло-качалку, которое все лето простояло под большой старой грушей и стало хорошо знакомо обитателям леса.

«Однако у них тут не очень-то и весело!» Любопытный листок был удивлен: он-то думал, что здесь, за стеклом, должно происходить примерно то же, что и в его родном лесу, – листопад, движение веток от ветра, осенняя суета птиц и зверушек. «Наверное, – решил он философски, – тут грустят о том, что лето закончилось…»

Дождь припустил сильнее, и листок, на прощание хлопнув по стеклу мокрым крылом, оторвался и полетел, играя в догонялки с осенним ветром…»

Алексей Ранцов – а это был он – отложил ручку.

– Ну вот, снова эта ненужная бестолковая лирика, – произнес он вслух. Одинокие люди часто разговаривают сами с собой, а он явно был очень одинок. – Бред какой-то, не поймешь что: то ли сказка, то ли притча… Скорее всего, этот отрывок так и останется бесполезным куском текста, который некуда будет использовать. Впрочем, последнее время я только и гожусь на то, чтобы писать наивные сентиментальные этюды…

Он вздохнул и знобко повел плечами. Двухэтажный деревянный дом казался неуютным и заброшенным. Если бы не тщательно подметенные ступени крыльца, которое хозяин почти машинально каждый день приводил в порядок, да приоткрытые окна, можно было бы подумать, что в нем никто не живет.

Звук разыгравшегося за окном дождя, сонный, убаюкивающий, мокрым котом проскользнул в приоткрытую форточку, прошелся по подоконнику, спрыгнул на пол, наполнил комнату уже совершенно осенним холодом. Капли с шумом ударяли по стеклу, тяжело барабанили по карнизу.

«Дождь», – одними губами прошептал Алексей и откинулся на спинку кресла. Казалось, он мог бы просидеть и десять, и двадцать минут, и час, и несколько часов… Его не отвлекли бы даже большие напольные часы, которые вдруг ожили, заворчали и, точно посмеиваясь над суетой дождя, важно, не торопясь, пробили три раза. Писатель даже не пошевелился – все звуки в доме были ему давно знакомы, ничто не удивляло, не вызывало ни малейшего оживления в застывшей позе.

Он снова поежился, натянул на плечи плед, тот самый, который только что описал, – желтый, в оранжевую клетку, и готов был уже погрузиться в свои невеселые мысли, как легкий шлепок по окну заставил его поднять глаза и увидеть, что к мокрому стеклу, аккурат в проем между небрежно задернутыми занавесками, прилепился маленький желто-красный кленовый лист. Казалось, он с любопытством всматривался с улицы внутрь комнаты, наблюдая за тем, что там происходит.

«Мой листочек, – прошептал Алексей и слегка улыбнулся. – Это про него я только что писал… Такой же яркий и красивый, как мой старый плед. И откуда он только взялся тут в конце августа – весь золотой и пурпурный, точно в октябре! А ведь я уже забыл, как это бывает – когда написанное на бумаге приходит к тебе в жизни. Как же давно я не сочинял!»

Продолжая улыбаться, он снова взял блокнот и продолжил писать.

«Этот старый потертый плед достался человеку от родителей, и было шерстяному полотнищу кое-где истончившемуся, побитому молью, пожалуй, лет пятьдесят. Краски, когда-то очень сочные, со временем немного поблекли, но до сих пор оставались яркими. Плед был любимой вещью хозяина. В осенний день, когда в доме становилось совсем уж сумрачно и тоскливо, этот клетчатый кусочек лета не давал ему окончательно загрустить. Плед возвращал его в детство, в то состояние, когда всей кожей ощущается начало жизни, начало всего… В одном углу ткань была разорвана и зияла дыра величиной с чайное блюдце. Края дырки были «украшены» бахромой и напоминали лепестки календулы. Когда вырос этот «цветок», уже и не упомнить, казалось, он был всегда. По крайней мере, хозяин дома привык к нему и не замечал этого беспорядка на летней шерстяной поляне».

И опять Алексей отложил блокнот, натянул на плечи сползающий плед и зябко поежился.

Еще недавно большой добротный деревянный дом был полон солнца, света и веселых голосов. Теперь же человеку, оставшемуся тут в одиночестве, он казался заброшенным и неуютным. Да и сам человек, несмотря на свои сорок с небольшим, выглядел понурым и уставшим, точно глубокий старик. Он был один, всегда один в этом когда-то любимом, а теперь опостылевшем доме.

– Как же все-таки холодно, – тихо проговорил писатель. – Впрочем, чему удивляться, совсем скоро осень. Вон – листья уже желтеют… Включить отопление, что ли? Хотя какой смысл отапливать весь дом из-за одной лишь комнаты? Может, лучше разжечь камин? – Не вставая, он оглянулся и бросил взгляд на красивый, в бело-голубых изразцах, камин у себя за спиной. Последний раз его разжигала Рита, вторая жена Алексея, в то утро, когда объявила, что уходит от него навсегда… Вроде бы с того дня прошло не так уж много времени, но кажется, что это было очень, очень давно. Тем более что в камине, явно чувствуя полную безнаказанность, с комфортом поселился огромный паук, затянув чуть не половину давно пустующего нутра своим серым кружевом. Вид паутины привел Алексея в еще большее уныние, напомнив об одиночестве и неприкаянности. Писатель тут же отказался от идеи разжигания камина, вздохнул и снова поправил плед.

Он мог просидеть так очень долго, до самой ночи, пока не настала бы пора ложиться спать. Чаще всего в последнее время именно так и случалось… Но в этот раз его вывел из забытья раздавшийся с улицы резкий гудок автомобиля. Писатель повернул голову к окну и сквозь тонкую занавеску увидел, что у ворот его дома стоит какая-то незнакомая машина.

– Кто бы это мог быть? – спросил Алексей, оставаясь на месте. Не было никакого желания вылезать из-под любимого теплого пледа и тем более выходить в промозглую сырость хмурого августовского дня. Но призывные гудки, перекрывавшие шум дождя, продолжались, и эта странная настойчивость раздражала и вселяла тревогу.

Пришлось все-таки подняться из кресла, вылезти из-за стола, нащупать ногами шлепанцы, шаркающей, почти стариковской, походкой пересечь комнату и выйти в сени, которые после капитального ремонта дома стали называться террасой. Алексей протер стекло. На улице было немного светлее, чем в доме. По ту сторону окна сбегали капли дождя, делая мир похожим на какую-то известную картину, но писатель не мог вспомнить ни ее названия, ни имени художника. Перед ажурными чугунными воротами стоял до смешного старый «Москвич» невзрачного, точно выцветшее, много раз прокипяченное белье, линяло-голубого цвета.

– Кто это? Что им надо?

Ужасно не хотелось выходить на улицу под дождь, припустивший сильнее. Плед так и норовил сползти с плеч. Холод террасы лизнул сначала голые ступни, затем пополз вверх по ногам. Машина за окном не двигалась с места, клаксон звонко и нагло звал к себе.

– Почему они решили, что я должен выйти? – Писатель нажал кнопки на пульте, открыл наконец дверь и сделал первый шаг на ледяное крыльцо. Ответом ему был долгий противный скрип – то ли петли не смазаны, то ли дверь рассохлась.

– Рассохлась, наверное… Все скрипит и плачет в этом доме, – проворчал Алексей, надевая на босу ногу уличные туфли и оглядываясь в поисках зонта. Пытаясь хоть как-то защититься от дождя, он пошел к забору, убыстряя шаг, и от этой вынужденной торопливости, совершенно ему не свойственной, нервничал и злился.

Путь до калитки показался на удивление долгим. Зато сама калитка распахнулась легко, даже не скрипнула – порыв ветра оказался тут как тут. В лицо хозяину дома вместе с ветром бросились дождевые капли и мокрая тонкая ветка с ближней березы.

– Вот спасибо, – усмехнулся писатель, вытирая мокрый след. – Поздоровалась, значит…

Когда он приблизился к драндулету, в нем приоткрылось окно. Из него высунулся крепкий лысенький мужичок средних лет и прокричал звонким бодрым голосом:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6