Олег Рогозовский.

Записки ящикового еврея. Книга вторая: Ленинград. Физмех политехнического



скачать книгу бесплатно

С момента создания Политехника кафедру высшей математики возглавлял до 1935 г. профессор, членкор с 1924 г. Ив. Ив. Ива?нов. В 1926 году на кафедру пришел профессор Ник. Макс. Гюнтер (членкор с 1922). Знаменитый «Сборник задач по высшей математике» под его редакций, выдержавший 13 изданий в течение 50 лет был издан на кафедре еще до его прихода – здесь работала часть авторов сборника. На кафедре Гюнтер встретил коллегу по университету Ивана Матвеевича ВиноградоваК40, работавшего здесь с 1920 года.

Политехник делился, потом снова собирался. Ставшего академиком Виноградова на физмех не пускали – он заведовал кафедрой у металлургов.

С 1935 года, когда Политехник вновь «собрали», заведующим объединенной кафедры стал выдающийся математик, академик С.Н. БернштейнК40. Он пришел на физмех в 1933 году – его, академика, выгнали из Харьковского университета и созданного им Института математики за неприятие диалектического материализма в качестве основного метода математики. То же позволил себе Я.И. Френкель на физмехе, однако последствия были мягче.


Н.М. Гюнтер (1871-1941)


С.Н. руководил кафедрой (которая с момента объединения была на физмехе) до 1941 года. Это время было расцветом кафедры.

На кафедре, кроме Бернштейна, Гюнтера и Иванова, работал с 1922 года Р.О. Кузьмин, позже пришли С.И. Амосов. Н.Г. ГернетК41, М.Л. Франк. «Одержимые наукой, они создавали вокруг себя атмосферу творчества и взаимопонимания».

Р.О. Кузьмин заведовал кафедрой с 1945 по 1949 год, Сергей Иванович Амосов – с 1949 по 1951.


С.И. Амосов (1891-1969)


Амосов был колоритной личностью. Сняли его, возможно, за веру – он открыто праздновал Пасху и Рождество. В «холодную осень 53», когда уголовники после амнистии наводнили Ленинград, он продемонстрировал воспитание старой школы. В трамвае кто-то из вышедших на свободу урок материл женщину интеллигентного вида. Амосов заступился. Тот обернулся к нему: «А ты, дед, молчи в тряпочку, щас в пол вобью» и натянул ему кепку на глаза. В ответ получил прямой в челюсть. И лег на тот пол, куда обещал вбить оппонента. Дед еще до революции был чемпионом Петербурга по боксу.

Амосов являлся страстным футбольным болельщиком (уж не помню, «Адмиралтейца» или «Зенита»). Эту страсть он разделял со своим молодым другом, профессором Д.С. Горшковым.

Дмитрий Сергеевич работал на кафедре с 1945 года. На войне получил тяжелое ранение в обе ноги. Одна нога осталась несгибающейся. После защиты кандидатской в 1954 году, номинированной на защите как докторская, стал заведующим самой большой в Союзе кафедры высшей математики в Политехнике. До него два года кафедрой руководил Г.И. Джанелидзе.


Д.С. Горшков (1916-1978)


Два болельщика – Амосов и Горшков поспорили, успеют ли они принять экзамен, чтобы успеть на матч.

Горшков имел фору по времени чуть ли не в час.

У Амосова шансов успеть почти не было. Он попросил всех придти в аудиторию к началу экзамена. Затем спросил: «Кто претендует на пятерку?». Поднялись три-четыре руки. «Сядьте на первые парты». Следующий вопрос: «Кто хочет тройку?». Студенты, напуганные его грозным видом, подняли чуть ли не больше половины рук. «Сдайте зачетки». Он поставил в зачетки тройки, а потом смелым – пятерки. Остальных вызвал к доскам и попросил изложить вопрос из билетов, который они знали. Взглянув на то, что они успели написать, он каждому задал дополнительный вопрос по другому разделу и поставил оценки, которые варьировались от тройки до пятерки; основными были четверки. Через двадцать минут он был свободен, вышел, сел на трамвай и кричал опаздывающему Горшкову: «Давай, давай, хромой чертяка, на колбасу еще успеешь!».

Сильный математик, Горшков был блестящим лектором. Нам очень не повезло, что у нас он не читал. Для меня лично это стало невосполнимой потерей. Как логический экстраверт (по Юнгу), я нуждался в эмоциональном триггере для возбуждения устойчивого интереса к предмету. Лекции Горшкова и общение с ним такой интерес пробуждали. Лекции наших преподавателей на первых курсах по математике и физике – нет.

Математика на первых курсах жила своей жизнью. Проходили пределы, потом дифференциальное исчисление. Должны были заучивать все теоремы существования и единственности[8]8
  Один раз, через 25 лет мне понадобилось доказывать эти теоремы для операций с многомерными матрицами.


[Закрыть]
. А инструменты для решения задач по физике вовремя так и не появились. Они возникли, когда изложение классической физики закончилось.

Ландау так отзывался о программе по математике одного из вузов: «к сожалению, Ваши программы… превращают изучение математики физиками наполовину в утомительную трату времени». На вопрос про требования к физику-теоретику отвечал: «…теоретику в первую голову необходимо знание математики. При этом нужны не всякие теоремы существования, на которые так щедры математики, а математическая техника, т. е. умение решать конкретные математические задачи».

Лекции по математике читал нам профессор Александр Тихонович Талдыкин. Он был зав. кафедрой математики нашего соседа – Военной Академии связи имени «великого связиста» С.М. Буденного. Закончил Талдыкин ЛГУ, куда и перешел после ухода по возрасту из Академии. У нас он был совместителем – подрабатывал. Эта двойственность сказывалась на его лекциях.

С одной стороны он хотел излагать строго – как в университете, но с другой стороны просто – как для офицеров. В общем-то, если его внимательно слушать и успевать записывать, трудностей в сдаче экзамена не должно было возникнуть.

Но оказалось, что я не успеваю конспектировать. Во-первых, я записывал так, что сам потом прочитать не мог. Во-вторых, я пытался одновременно понять суть излагаемого и записывать всё – не только формулы, но и сопровождающие их формулировки, которые не умел сокращать. В результате конспект был нечитабельным, а переписывать у кого-то было просто некогда.

В немецких университетах и в дореволюционном Политехнике в распоряжение студентов обычно предоставлялись литографированные конспекты лекций. О такой роскоши в насквозь идеологизированной стране нечего было и мечтать. У нас боялись пропустить крамолу даже в такой классической дисциплине как математика, содержание лекций по которой не менялось, к сожалению, десятилетиями.


А.Н. Талдыкин на лекции.


Одна из общежитских девочек со старшего курса дала мне «напрокат» конспект лекций, но предупредила, что он ей может понадобиться. Увы, к этому предупреждению я отнесся легкомысленно. Но пока я наслаждался тем, что могу следить за ходом лекций, не тратя усилий на записывание. Запомнить содержание лекций, однако, не удавалось.

Наличие конспекта, который полностью соответствовал читаемому и в этом году курсу, имело и негативные последствия. Во-первых, я имел больше времени, чем другие, конспектирующие, и иногда отвлекал их. Нередко мы сидели рядом с Таней Неусыпиной, которая была несостоявшейся свойственницей профессора (и скрывала это во время учебы, хоть и не пользовалась никакими поблажками) и, видимо, профессору мое соседство с ней не нравилось. Во-вторых, точно на тех же местах в лекциях были записаны профессорские шутки, используемые для снятия напряжения и монотонности. К сожалению, они были больше ориентированы на господ офицеров, хотя попадались и удачные. Так вот, следя за лекцией по конспекту, я даже не смеялся, а ухмылялся на момент раньше остальной аудитории, что также не нравилось профессору – он умел следить за аудиторией и ее реакцией.

Запомнился один из рассказанных «случаев из жизни». Во время войны Талдыкин принимал экзамены от поступающих в Академию связи, эвакуированную в Томск, причем не только по математике, но и по физике. Поступали два грузинских юноши. Один знал физику, но не знал русского языка, второй русский знал. Сформулируйте закон Бойля-Мариотта – просит экзаменатор.

– Слушай, как будет давление по-русски? – обращается спрашиваемый к толмачу.

– Нажим.

– А объем?

– Посуда.

– А произведение?

– Сочинение.

В результате экзаменатор услышал: «Сочинение нажима на посуду всегда один черт». Ответ зачли.

Шутки в конспекте обязательными не являлись, но наличие конспекта очень помогало благополучно сдать экзамен.

На подвиг, который ежедневно совершал студент второй группы (изотопы) Юра Гисматуллин, очень скромный мальчик из татарской деревни, я был не способен. Он каждый день, независимо от времени окончания занятий, домашних заданий и участия в культурных мероприятиях, садился в учебной комнате и переписывал начисто все лекции, попутно разбирая их и запоминая содержание – иногда далеко за полночь[9]9
  Кончилось это печально – он не выдержал и вынужден был взять академический отпуск из-за душевного нездоровья.


[Закрыть]
.

Я же, по Моэму, «довольствовался тем, что каждый день неукоснительно делал две вещи, которые терпеть не мог: утром (хоть и не рано) вставать и вечером (хоть и поздно) ложиться».

Занятия у нас начинались в десять – что давало возможность ленинградцам, студентам и преподавателям, добраться до института не борясь за места в трамваях. В эти часы гегемон уже трудился на ленинградских заводах, многие из которых располагались на Выборгской стороне. Через нее проходили маршруты трамваев, ехавших до института из центра не меньше часа. Рекорд «досыпания» был 9.45 – пять минут на ходу одеваясь, до трамвая, медленно проходившего «интеграл» – поворот в виде этого знака под железнодорожным мостом на станцию Кушелевка и девять минут до Политеха.

На «интеграле» нужно было вскочить на бегу на площадку трамвая, перекрываемую низкой железной решеткой, которую пассажиры, открывали не всегда охотно. Когда стали вводиться автоматические двери, впрыгивать в трамвай на ходу стало сложнее – нужно было обладать регбийными навыками.

Самой ненавидимой дисциплиной на физмехе была история КПСС. Связывалось это не в последнюю очередь с личностью доцента Потехина. Он наслаждался своей властью над студентами. Особенно не любил он физмеховцев, причем не только студентов, но и преподавателей. Во время войны служил в армейском политотделе – надзирал за редакторами дивизионных газет. Настоящих фронтовиков не жаловал.

Кандидатскую Потехин вымучил по первым декретам Советской власти в Петрограде, а докторскую, по легенде, писал о пословицах и поговорках в трудах товарища Сталина. И надо же, не успел до 1953 года.

В 1956 году она уже никуда не годилась и он начал писать (не сразу) пословицы и поговорки в речах товарища Хрущева. Диссертацию он успел сдать, но ее долго рассматривали и в 1964 году (после снятия Хрущева) завернули обратно. На его лекции я не ходил.

У некоторых, как ни странно, вызывали трудности лабораторные по физике. Мне кажется, что и зав. лабораторией Никольский и зав. кафедрой общей физики Наследов к девушкам на физмехе относились с некоторым предубеждением. Свои пять копеек внесла и возникшая, может быть и на этих лабораторных, пара: Игорь Долгинцев и Боб Синельников. Одна из первых их акций, ставшая известной, появилась на доске объявлений физмеха, висевшей в коридоре Главного здания.

«Студенткам группы 153 (физики металлов – О.Р.) Викторовой и Заславской явиться в деканат для объяснения поломки барабанного эспадрометра во время проведения лабораторных работ по физике». Девочки, имевшие в школе по физике пятерки, сильно испугались и пришли в деканат каяться, готовые по возможности возместить ущерб. Оборудование физической лаборатории имело не только научную, но и историческую ценность – оно было заказано в Швейцарии в начале века и стоило дорого. В деканате отправили девочек в лабораторию, чтобы выяснить, что именно они поломали. Заведующий лабораторией болел, и тогда стали искать по описи 1902 года барабанный эспадрометр. Не нашли. Пришел Никольский, высмеял и сотрудников и деканат, а деканат сильно обиделся на объявление. Стали искать, кто его напечатал и повесил – не нашли. Скорее всего, Игорь кому-то намекнул о возможных авторах, но непосредственных санкций не последовало. Может быть, в деканате все-таки затаили некоторую грубость (эпоха разрешенных розыгрышей осталась в двадцатых годах) и Володя Синельников уже до сессии ощутил на себе последствия.

Экскурсия в Физтех

В один из первых месяцев нашей учебы для первокурсников была организована экскурсия в Физтех. Желающим нужно было заполнить большую анкету и предоставить паспорт. Странно, что туда водили не только «физиков», но и «механиков», для которых работы там было мало, да еще их ряды были засорены, в отличие от физиков, инвалидами пятой группы.

Ввели нас через главный вход, показали актовый зал – бывшую церковь, провели по некоторым лабораториям. Наибольшее впечатление на нас произвел Семен Ефимович Бреслер. Он рассказал о науке, которую он воссоздавал в Советском Союзе – биофизике и новой – молекулярной биологии, которой он решил заниматься после встречи в Кембридже с нобелиатом Криком. Существенным элементом используемой методики являлось радиационное облучение исследуемых объектов, и он продемонстрировал нам свинцовый фартук, в котором был, объяснив, что тот, кто хочет иметь наследников, должен им пользоваться, по крайней мере, до тех пор, пока это желание не пройдет.

Девушек, насколько я помню, среди экскурсантов не было. Когда на собрании перед учебой первокурсников приветствовал А.П. К?мар[10]10
  Уже уволенный с поста директора Физтеха, но еще занимавший созданную Иоффе и переданную им Константинову кафедру экспериментальной ядерной физики.


[Закрыть]
(вместо изгнанного с физмеха и Физтеха А.Ф. Иоффе), одна из первокурсниц спросила, почему на его кафедру и на кафедру физики изотопов не принимают девушек. (Вопрос, почему не принимают евреев, уже не задавали). Он мог бы ответить кратко: «для того, чтобы вы смогли стать женщинами и рожать», но он сказал по сути то же, но не столь лапидарно. Тогда последовало заявление (не помню от кого, может быть от Шушкиной или Салазкиной): «Я обещаю, что замуж не выйду и детей рожать не буду». Все грохнули. Если бы К?мар действительно был активным участником атомной эпопеи, то он бы знал, что на заводе «Б», выделявшим изотопы из облученного урана для первой атомной бомбы, стали инвалидами и погибли многие сотни девушек, выпускниц химических техникумов и институтов [Граб.01].

Забегая вперед, расскажу о традиционной встрече дипломников физических специализаций (наших знакомых-старшекурсников) и преподавателей, проводившейся за год до защиты ими диплома. К?мар, подвыпив, поведал, что они с Давиденко вручную сдвигали плутониевые полушария первой бомбы для определения начала цепной реакции. В результате сильно облучились – он показал на свою лысину. Те, которые были «в курсе дела» добавляли, что от него в результате ушла жена – как раз к Давиденко. Рассказанная старшекурсниками история воспринималась как миф, тем более, что никто не мог поверить, что зав. кафедрой металлофизики Н.Н. Давиденков, старше К?мара на двадцать пять лет и не отличающийся особым здоровьем, способен на такие подвиги. О существовании В.А. Давиденко, выпускника физмеха, внесшего весомый вклад в создание атомного оружия, мы понятия не имели.

На самом деле, если К?мар и говорил это, то очень отклонялся от истины. Его заслуги в атомном проекте ограничивались надзором в качестве сотрудника НКВД за немецкими специалистами в Сухуми, из которых старались выжать всё возможное при создании параллельных технологий получения урана и плутония, а также измерительной техники. За это он, не работавший на Украине двадцать лет, был вознагражден званием академика АН Украины[11]11
  В АН Украины были избраны в качестве награды за сотрудничество с НКВД и по его рекомендации К.Д. Синельников, другой Вальтер (А.К.) и А.И. Лейпунский – но они-то хоть работали там. Про Антона Карловича Вальтера в Физтехе предпочитали не вспоминать.


[Закрыть]
.

Увиденные в Физтехе лаборатории и их установки в памяти не остались. Показали и пульт управления циклотроном – он тоже не произвел особенного впечатления. Зато почему-то запомнились чуть ли не шепотом произнесенные фамилии работавших здесь до войны физмеховцев Харитона и Вальтера (Александра Филипповича, конечно). Удивительно, но Харитона вскоре довелось увидеть, а судьба Вальтера долгое время оставалась нам неизвестной.

Постепенно, как проявляемый негатив, становился все более известным состав довоенных выпусков физмеха, многие выпускники которых стали потом и его преподавателями. О некоторых я узнал, когда стал пенсионером. Не менее значимым был и состав преподавателей, не кончавших физмеха (см. Приложение А. Выпускники и Преподаватели физмеха). Некоторых мы застали в живых и даже учились у них. И физмех и Физтех, ведущие сотрудники которого преподавали на физмехе, были созданы по инициативе и благодаря энергии и ясному пониманию тенденций развития физики и потребностей страны одним человеком, сумевшим заинтересовать этими проектами коллег и власти предержащие. Про него – в следующих главах.

Из биографии А.Ф. Иоффе

Основатель физмеха и его «базы» – Физтеха – Авраам-Израиль Файвиш Иоффе родился в украинском городке Ромны Полтавской губернии. Его отец, после того как пробился в купцы второй гильдии, переменил занятия и стал бухгалтером частной банкирской конторы. Владелец его ценил и платил достойное содержание. Аврааму еще не было восьми лет, когда он поступил в подготовительный класс единственного в городе среднего учебного заведения – реального училища.

Мальчиком Авраам был любознательным и решал в уме задачки, не зная еще всех правил арифметики и алгебраических приемов. Он считал, что это нечестно, сначала объяснять правила, а потом решать задачи на бассейны и времена поездок из пункта А в Б.

До шестого класса он сидел на одной парте со Степаном Тимошенко, который через десять лет стал для него Вергилием в научной и вузовской жизни России. А в шестом классе они расстались – у Абрама обнаружились признаки туберкулеза, и мать повезла его лечиться на южный берег ФранцииК49. После седьмого (дополнительного) класса он поступает в Технологический институт. Раньше университет был закрыт для тех, кто не кончал гимназий, но в это время физмат открыли для реалистов. Иоффе, по-видимому, побоялся туда поступать, так как конкурс даже среди столичных, лучше подготовленных евреев, был велик. Действовала 3 % столичная норма, в отличие от 5 % киевской и 10 % одесской, а менять веру для поступления ему тогда не приходило в голову. Мама мечтала видеть его инженером. Он хотел на химическое отделение, но его «тормознули» на математике (единственная четверка была равноценна провалу – действовала та же норма). Биограф Иоффе Соминский [Сом.64] пишет, что случайно оказалось свободное место на механическом отделении и его туда приняли. Черчения он не любил, и ему пришлось тяжело, но кончил он институт, несмотря на исключения за протестную деятельность за пять лет (тогда учились четыре), в 1902 году. Стремление познакомиться с физикой, которой он интересовался с детства, в институте не осуществилось. Инженером он уже поработал на летних практиках (руководил сборкой небольшого железнодорожного моста и монтажом мастерских цеха отливки и обработки брони Ижорского завода), и эта деятельность, ограничиваемая различными запретами, в том числе и в смысле справедливой оплаты работающих под его руководством, его не устраивала. Несмотря на то, что деньги ему были нужны (после смерти отца в 1898 его содержала мать[12]12
  Мать обеспечивала жизнь еще трех сестер и брата Абрама Иоффе, для чего она стала работать в страховом обществе.


[Закрыть]
), и ему предлагали высокооплачиваемую работу, он хотел учиться физике.

Профессор физики и помощник директора «Тех-ноложки» Н.А. Гезехуз, у которого Иоффе напрасно надеялся получить практические навыки в физических экспериментах, посоветовал пройти практику у Рентгена в Мюнхенском университете. Он и президент Палаты мер и весов Н.Г. Егоров снабдили его оттисками своих работ с личными надписями, адресованными Рентгену. Учиться физике в Петербурге, да и в России, по их мнению, было не у кого. Лучшие русские физики учились за границей: П.Н. Лебедев, Л.И. Мандельштам и Н.Д. Папалекси в Страсбурге, Н.Н. Андреев в Базеле. Популярность Страсбурга объяснялась тем, что Германия после отторжения Эльзаса у Франции в 1881 году вкладывала большие средства в Страсбургский университет и стимулировала работу там лучших профессоров, чтобы «утереть нос» французам.

Необходимую финансовую поддержку Абрам Федорович получил от своей тетушки по материнской линии Софьи Абрамовны Шефтель, которая была доктором социальных наук Брюссельского университета и профессором университета в Портхэмтоне (США).

Четыре года пробыл Иоффе у Рентгена – лучшего, как тогда говорили, экспериментатора Европы. Уже через год, впечатлив Рентгена объяснением открытого им эффекта фокусирования ?-лучей, исходящих из радия в поле сильного электромагнита, закручиванием их вокруг магнитных силовых линий, он получил предложение написать докторскую диссертацию.

Иоффе хотелось продолжать научную работу, однако его средства подходили к концу. Об этом узнал Рентген и с осени 1903 зачислил Иоффе на оплачиваемую должность своего ассистента. В качестве темы диссертации он предложил исследовать электризацию кристаллов кварца с помощью упругого последействия. Иоффе подготовил диссертацию «на эту скучную тему». При выполнении работы он сумел удивить Рентгена открытием эффекта резкого возрастания проводимости «рентгенезированного» кварца под влиянием видимого света.

Защита прошла вроде бы успешно, так как декан после произнесенной на латыни заключительной речи с оценкой работы пожал руку Иоффе. В гимназиях Йоффе не учился и слов «Summa cum laude» не понял. Рентген не мог поверить, что Иоффе не знал латыни и порядка присуждения степеней, и поэтому оценка «с наивысшей похвалой» не произвела на него впечатления на защите – а ведь ее присудили впервые за двадцать лет[13]13
  Summa cum laude равна оценке 0.7 по немецкой шкале, что соответствует российской 5++. Следует отметить, что немецкая 1 (единица) намного выше русской пятерки (5), так как, по моим наблюдениям (О.Р.), ставится она в пять-семь раз реже.


[Закрыть]
.

На следующий год диссертацию напечатали (как и до сих пор печатают в Германии все докторские диссертации за счет диссертанта) – это была его первая печатная работа. А Рентген продолжал исследовать упругое последействие в кристаллах до конца жизни, это осталось единственной его научной работой.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10