Олег Рогозовский.

Записки ящикового еврея. Книга вторая: Ленинград. Физмех политехнического



скачать книгу бесплатно

Нам – салагам первокурсникам – достался ящик яблок, который мы и брать поначалу не хотели. Когда приехали однокурсники из совхоза, яблоки исчезли моментально.

Первым мероприятием после возвращения первокурсников с полевых работ стало курсовое комсомольское собрание. Кого-то прорабатывали за отлынивание от работы, кого-то даже хвалили (скорее всего, демобилизованных солдат, проходивших на физмех без конкурса, но хорошо знакомых с лопатой).

«Из крестьян» среди физмеховцев я никого не помню, а вот «из рабочих» несколько человек было. Практически все они отсеялись после первых сессий. Так что отдуваться на совхозных полях (с колхозами в Ленинградской области было туго) пришлось непривычным к крестьянскому труду детям «из служащих». Графа эта в паспорте еще существовала, но во внимание принималась только уже при продвижении по партийным и профсоюзным линиям (и в первых запусках космонавтов). Наши родители в анкетах должны были писать «из потомственных почетных граждан» из «священнослужителей», из «купцов», «из дворян», из «мещан», из «интеллигенции – позднее из служащих». Первым четырем категориям – лишенцам – доступ к высшему образованию был закрыт, две другие получали доступ к нему через производственный стаж и рабфаки. Еще две категории – «из рабочих» и «из крестьян» пользовались значительными привилегиями при приеме, но уровень их образования был таким, что сначала их учили на рабфаках, через которые иногда вынуждены были проходить и получившие рабочий стаж другие категории. Характерный пример – отчисление одного из физмеховцев. Отец его был костромским крестьянином, перебравшимся в 15 лет в Петербург. Он начал с разносчика и выбился в подрядчики строительных работ; стал владельцем крупной недвижимости. У него было четырехклассное образование, и он воспитывал девятерых детей. Все его дожившие до зрелости дети получили высшее образование, кроме одного: будущего академика Константинова отчислили с четвертого курса физмеха в 1929 году за непролетарское происхождение.


Несостоявшийся комсомольский активист. Фото из любимого маминого ателье на Невском


Вернемся к комсомольскому собранию. Вдруг прозвучала моя фамилия, как рекомендуемого к избранию в комитет комсомола. Я и забыл, что для того, чтобы повысить свои шансы на поступление (последний рубеж перед призывом в армию), я перечислил все свои комсомольские должности, включая месячное пребывание в горкоме комсомола в Бугульме в 8-м классе. Меня что-то вытолкнуло на трибуну, и я без обиняков сказал: «Товарищи, я Олега Рогозовского знаю с детства. У него такая особенность – он сначала проявляет энтузиазм и инициативу, кого-то вдохновляет, чем-то руководит, потом остывает, ему надоедает, и он работу забрасывает и не доводит до конца. Хотя он и неплохой парень, но я считаю, что такого товарища выдвигать в комитет не нужно». В совхозе я не был, и если меня и знали в лицо, то без связи с фамилией, а те, кто видел документы, (руководство) были не уверены в идентификации и, может быть, удивлены таким коварством.

Из выборных списков меня исключили, и комсомол оставил меня в покое на все время обучения.

Что касается спортивных «достижений», которые я тоже привел в документах при поступлении, то они в Политехе выглядели смешно – ниже кандидата в мастера, и то не по всем видам спорта, я никому в спортклубе был не нужен. Но спорт в институте был обязательной дисциплиной, и физмеховскому руководству стоило трудов перевести эту дисциплину из оценочной в зачетную – об отношении деканата физмеха к спорту я еще расскажу.

Мой недействующий первый разряд тоже сыграл роль – неожиданно мне сообщили, что я включен в команду ЛПИ. К счастью, это был шахматный матч на ста досках с университетом (ЛГУ). Эта аббревиатура названия в прошлом ведущего вуза России попала в городской фольклор, как ответ на призыв к тотальному вранью – перекличка Горного института (ЛГИ) и университета на набережной Васильевского острова [Грд]:

– ЛГИ! – призывал горный.

– ЛГУ! – отвечал университет.

Одним из мелких университетских обманов был состав участников. На первой доске за университет был заявлен Спасский, но он не появился, хотя и был в Ленинграде. Хорошо, что я уговорил организаторов посадить меня в конце команды (отказавшись от возможности лицезреть вблизи будущего чемпиона мира) – мне с трудом удалось выиграть партию у третьеразрядника.

В совхозе были преимущественно первокурсники, а спортклуб уже работал. Зная, что у нас везде ограничения, пошел устраиваться в секции (спортивная специализация, освобождавшая от «уроков» по физкультуре). Повторилась киевская ситуация: в бассейн меня не взяли (не было разряда, а в Политехнике еще не было своего бассейна), в фехтовании я хотел на рапиру, в крайнем случае, на шпагуК25, а мне предлагали только саблю. Не помню, куда я еще обращался и, в конце концов, записался на академическую греблю. Во-первых, думал, что еще разовьюсь[6]6
  С таким же успехом мог следовать призыву: «пейте соков натуральных, расширяет грудь и плеч».


[Закрыть]
(раздамся в плечах и грудной клетке), во-вторых, узнаю Ленинград и залив. Если первое оказалось невозможным, то второе удалось.

Незабываемые вечера в Финском заливе на закате, когда ветер и волны к вечеру успокаиваются, а заря, не утесненная домами и заборами, полыхает в полнеба. Особое наслаждение я испытывал на одиночке-скифе, совсем не из красного дерева (пластик тогда был только для сборных), а из планок – тяжелая, но устойчивая лодка клинкер.

Пока выходишь по Большой и Малой Невкам в залив, обгоняешь разные гребные лодки, но если попадается неопытный старшина на шестивесельном яле, который уступит просьбе салаг морских училищ не дать обогнать себя какому-то «шпаку», то некоторое время идешь вровень с ним. Когда появляется свободная вода, несколькими гребками опережаешь ял и уходишь далеко от него, уже не слыша команд «навались! ии… раз, ии… два». Так курсанты в первый раз задумываются о том, что на флоте не всё самое быстрое и лучшее.

Встречи с ялами происходили, когда я с Малой Невки не сразу выходил в залив, а грёб до Большой Невы, а по ней уже выходил в залив. Но в этом случае я чаще путешествовал по Фонтанке и даже Мойке – экскурсионных катеров тогда не было, а на моторках плавать практически не разрешали. Так я узнавал город с воды – это, как правило, лучшие его виды.

Наступала осень. Стало раньше темнеть. Погода в заливе всегда неустойчивая, но мне пока везло. Пару раз я приходил обратно к пирсу уже затемно. И тут вдруг утонул один из одиночников в заливе – его подрезал какой-то лихой катер, весла в это время были занесены для гребка и он «кильнулся». Вода была уже холодная, видимо, он много сил потратил, чтобы выбраться из тонущей лодки, и когда оказался на поверхности, на воде никого не было, а зашел он далеко. Мне, как новичку, строго предписывали при малейшей опасности ставить весла на воду, что пару раз меня действительно спасало. Но очень далеко я не заходил. После этого случая одиночку у меня отобрали (я не мог претендовать на то, чтобы на ней соревноваться). Дальше я греб в четверке с рулевым и в восьмерке. Чтобы серьезно заниматься греблей, нужно иметь рост за 190 см и вес за 90 кг. Спортивные результаты для меня были на втором плане, на первом – оздоровительные и ознакомительные. Привлек ребят из комнаты, и мы поначалу получали удовольствие. Удовольствие кончилось, когда зимой нужно было вставать в шесть утра, чтобы успеть на время, выделяемое нам по остаточному принципу в гребном бассейне – на хорошем времени были мастера.

Гребли мы в четверке распашной с рулевым – нашим опытным тренером, женщиной лет пятидесяти. Она толково и спокойно все объясняла, но перед соревнованиями и на них в ее лексиконе превалировал мат. Не все это выдерживали и первым откололся Саша – Юн Санхо. Сашу заменил Кирилл Егоров. Позже, когда понадобилась восьмерка для институтских соревнований, удалось подключить двух немцев из первой группы – Гюнтера и Ганца. Загребного тренер нашла сама – перворазрядника из старшекурсников. Не хватало еще двоих, и тренер приказала найти двух физмеховских аспирантов – Первозванского и Челпанова. В аспирантуре они не числились, но найти их, причем на разных факультетах, удалось. Они были уже кандидатами наук, старшими научными сотрудниками и попутно набирали педагогический стаж. Гребли до самых соревнований с удовольствием. После соревнований восьмерка распалась, и встретился я с ними только через три года. Тогда и узнал, что они из звездной команды кафедры Лурье.

Пора рассказать о жильцах нашей комнаты.


Четверка распашная: Олег Рогозовский, Толик Полянский Кирилл Егоров, Валера Косс. На руле – Таня Неусыпина (это ее фото)


Первозванский (тогда еще Толя)


Комната 422

Нас – четверых первокурсников физмеха поселили в студгородке Политехника по Лесному проспекту 65 (Флюгов переулок) в корпусе 6ф (физическом), на четвертом этаже. Досталась нам не самая лучшая комната, с обещаниями перевести нас после первого курса в лучшее помещение, но мы пока не жаловались.

Самым старшим и опытным из нас был Саша – Юн Санхо, 1935 года рождения. Родителей его, живших в Корее (южной части единой Кореи) японцы насильственно увезли на тогда еще японскую часть Сахалина (Углегорск) и заставили добывать уголь. Работали они тяжело, но рабами все-таки не были. Саша успел еще поучиться в японской гимназии и выучил японский в совершенстве – учеба по-японски продолжалась еще некоторое время после освобождения острова Красной Армией.

Японцев тоже не сразу отпустили – нужно же было руководить производственным процессом. Корейцев на родину отпускать не собирались – тем более в ставшую уже Южной Корею. Ну, а после корейской войны надежды вернуться в родные места стали призрачными. Они продолжали добывать уголек теперь для «освободителей». Условия жизни заметно ухудшились. Пришлось учить русский язык – с нуля. Потом ждали учителей – кто же по доброй воле соглашался ехать в каторжные места. К окончанию десятого класса уже советской школы был поставлен ультиматум – аттестаты зрелости выдают только тем, кто принимает советское гражданство. Так как выезд с Сахалина казался практически невозможным, а Саша учился хорошо, то приняли решение принять гражданство, что давало Саше шанс поступить в институт на Большой Земле. Те, кто не согласился, остались без аттестата зрелости и без гражданства. Через несколько лет – хрущевская оттепель, возвращение депортированных народов. Докатилось это и до Сахалина – некоторые семьи получили разрешение вернуться в родной Пусан.


Саша Юн Санхо в кочегарке ЛПИ


Сашина судьба сложилась нелегко. Не помню, поступил ли он сразу, но на первом курсе вылетел и не в последнюю очередь из-за непонимания преподавателями его русского языка. Возвращаться на Сахалин не хотел и ему предложили выход – год кочегаром в котельной студгородка, с общежитием. Работа тяжелая, получали они мало, но как-то их «отмазывали» от армии. По такому же сценарию, складывалась учеба Володи Саранчука, студента нашей группы, тоже «общежитского».

Вторым жителем нашей комнаты был Валера Косс – ярко выраженный интроверт. В первое время больше слушал и наблюдал, чем говорил. Правда, свое несогласие с чем-то непривычным или не нравящимся выражал порой бурно, но не агрессивно. Когда был чем-то ангажирован, говорил быстро и неразборчиво. Валера приехал из солнечной Молдавии – из Тирасполя, бывшего одно время столицей автономной республики. Она входила в состав Украины вплоть до «доблестного» освобождения Бессарабии Красной Армией в 1940 году.


Валера Косс фотографироваться не любил


Толя в образе мачо


Наиболее укорененным в советскую действительность являлся третий член нашего микро-коллектива – Толик Полянский. Сын подполковника в отставке из Черкасс, Толик знал, куда поступал, так как на радиофизе – факультете, недавно отпочковавшимся от физмеха, уже не первый год учился его старший брат.


Ближе к реальности Толя на этом фото


Толя был наивным вьюношей, воспитанным в советском духе авторитарным папой-отставником.[7]7
  Мой папа, по словам Толи, во время случайной командировки в Умань, очаровал его семью толерантностью и интеллигентностью.


[Закрыть]

Автор замыкал квартет. Мой бэкграунд известен из книги первой. Трудно себя оценивать со стороны.

Леня Смотрицкий, еще один студиоз из нашей группы из Черновиц, говорил, что не только он считал меня «столичной штучкой». Ну да, читал и видел я побольше других школяров, но охотно делился всем, что знал.


Постановочное фото. Так не чертили даже в общежитии


Саша Юн Санхо – староста комнаты 422


Жили мы дружно и даже весело. Стабильностью во многом мы обязаны Саше Юн Санхо, которого мы единогласно выбрали старостой комнаты. Без лишних слов и нравоучений он убирал в комнате, если кто-нибудь забывал во время дежурства подмести и вытереть пыль. Злостных нарушителей не было, но тому, кто забывал о порядке, бывало неуютно. Для меня вся его восточная ментальность, привитая к советской действительности, была источником удивления, а иногда и восхищения.

Делились не только впечатлениями, но и различными умениями. От Валеры я перенял элементы «постельной зарядки» заключающиеся в стоянии на борцовском «мосту» – почти сразу после просыпания. Валера в школе занимался борьбой. Не знаю, насколько это полезно для здоровья, но в молодости чего не попробуешь, и я практиковал это много лет. Сейчас больше нравится известная и тогда «зарядка для лентяев»: «Откройте один глаз: проверьте, что уже светло. Закройте глаз и отдохните. Откройте второй глаз; если необходимо, посмотрите на будильник. Закройте второй глаз. Высуньте палец правой ноги из-под одеяла; убедитесь, что наружная температура меньше, чем под одеялом. Спрячьте палец. Проделайте то же с пальцем другой ноги» и так далее…

Толя был экстравертом. Он, с почти детской непосредственностью, делился с нами своими впечатлениями. Один раз он рассказывал о своем новом знакомстве с каким-то юношей: «он еврей, но хороший парень». По воспоминаниям Валеры я отреагировал: «Толя, нужно говорить: он хороший парень, запятая, еврей». Это говорит о дружеской атмосфере в комнате, так как обычно я на такие инвективы реагировал остро, а тут проявил сдержанность.

В начале учебы я, видимо, казался гораздо более значительной личностью, чем был на самом деле. Так, Валера поспорил со мной на 5000 рублей (после 1961 года это составляло 500), что я к пятидесяти годам стану, по крайней мере, членом-корреспондентом АН СССР. Вряд ли это помнит сам Валера, но меня тогда потрясла неадекватность его оценки – неужели во мне можно было заподозрить свойства интеллектуального танка?

О комнате 422 еще расскажу позже, а сейчас перейду к тому, чем мы должны были заниматься в институте.


Толя и Олег. На пиджаках значки 40 лет ФМФ


Валера Косс и Саша Юн Санхо учились на кафедре теплофизики, которую возглавлял профессор Палеев. Толя Полянский – на кафедре изотопов, созданной и (вначале формально) руководимой Борисом Павловичем Константиновым (большая часть его времени поглощалась организацией производства дейтерида лития для водородной бомбы на Кирово-Чепецком химкомбинате, носившим до 2010 года его имя).

Как я уже писал в книге первой, я попал (не по своей воле) на кафедру динамики и прочности машин – специальности, которая была придумана и основана профессором Николаи. Руководил ею А.И. Лурье. Итак, «механиков» у нас в комнате было трое, а «физик» – один. Почему теплофизика относилась к «механическому» направлению оставалось загадкой, может быть потому, что физиками считались только те, кто изучал другую механику – квантовую, а теплофизикам физмеха она не преподавалась. Посредине физиков и механиков находилась кафедра физики металлов. Не помню их стонов по поводу изучения квантовой механики, значит, они тоже были механиками?


Значок кораблестроительного факультета


Раньше, в «демократическом» императорском Петербургском политехническом на кораблестроительное отделение, по сведению одного из немецких инженеров, принимались только дворяне и только с золотыми медалями – еще и конкурс среди них был. Поступить в технический институт (в отличие от университета) было непросто. С. Вакар [Вак.96] выбрал Варшавский Политехнический, так как туда, из-за бойкота института поляками, русский дворянин из провинции мог поступить со средними оценками.

Ко времени нашей учебы советские власти всеми силами старались превратить Политехнический в обычный провинциальный институт, хотя до конца 1930-х годов это был технический ВУЗ № 1 в СССР.

Способствовало этому и специально подобранное руководство Политеха. Когда после войны ректорату предложили включить его в список внесистемных ВУЗов, подчиняющихся напрямую Министерству высшего образования СССР (в отличие от всех остальных политехнических институтов, подчиняющихся Министерству высшего образования РСФСР), руководство сочло, что столичные ВУЗы (Бауманка, МЭИ и др.) будут иметь преимущество перед ЛПИ. Лучше быть первым в деревне, чем последним в Риме, решили в ректорате и сильно просчитались. Они не знали порядков той деревни, в которой жили – советской. И если вначале их действительно привечали как ведущий ВУЗ в РСФСР, то потом опустили по обеспечению и снабжению на обычный провинциальный уровень – очень низкий. Но мы-то учились на физмехе и считали, что у нас все лучшее – студенты, преподаватели, базовые лаборатории и… стипендия.

Группа 155

Номер нашей группы расшифровывался просто: первая цифра (на физмехе от 1 до 6) обозначала порядковый номер курса, вторая – номер факультета (физмех был пятым, что соответствовало старшинству по времени его образования); третья цифра – 5 определяла специальность «Динамика и прочность машин».

Сознательно на нее поступали немногие и, в основном, это были ленинградки. Мама Наташи Иванцевич была доцентом Политеха и знала, кто есть кто в институте. Отец Гали Уфлянд был одним из очень уважаемых коллег зав. кафедрой Лурье. Отец Тани Неусыпиной, бывший студент Лурье, являлся директором и главным конструктором одного из оборонных предприятий и тоже знал кафедру.

Дима Емцов поступал второй раз, вступительные экзамены сдал хорошо и против пятой кафедры ничего не имел против.

Лёша Семенов год назад учился на первом курсе и не справился с нагрузкой – здоровье подкачало. После академического отпуска он вновь поступил на пятую кафедру. Вова Саранчук также учился год назад и сдавал экзамены на первый курс еще раз. Как раз эти ребята добились потом преподавательских успехов.

Про мотивацию остальных знаю мало, но ясно, что многие мечтали при поступлении о специальности № 1 – ядерной физике или хотя бы № 2 – физике изотопов. Под номером три числилась кафеда физики металлов, № 4 – аэрогидродинамики, № 6 – теплофизики.

В пятой группе оказалось 28 человек. Вспомнить удалось не всех.

1) Богданова Таня

2) Викторова Света

3) Иванцевич Нат.

4) Неусыпина Таня

5) Смирнова Тамара

6) Сусси Инесса

7) Уфлянд Галя

8) Шевикова Лариса

9) Антонов

10) Богданов Толя

11) Бочваров Славик

12) Борисов

13) Горчаков Игорь

14) Гусев Валера

15) Гутман Юра

16) Дорош?

17) Збарский?

18) Емцов Дима

19) Пересыпкин

20) Рогозовский Олег

21) Саранчук Вова

22) Сейфутдинов

23) Семенов Лёша

24) Смотрицкий Лёня

25) Шелест Слава

26) Шейнкман Лёня

В группе было «каждой твари по паре». Около трети девочек (для физмхеха немало), около трети с привилегиями (рабочий стаж, солдат, посланец республики). Половина из провинции – общежитские. До финиша дошли не все.


Колхоз 1-2 курс. Горчаков, Сусси, Шелест, автор


Богданов, Горчаков, Семенов, Збарский, Рогозовский, Шейнкман собираются заниматься спортом. Каким?


Учеба на физмехе. Будни

Наверное, каждый переживал эйфорию, ощущение того, что достиг вершин, всё знает. Обычно это происходит после удачно сданного экзамена, окончания школы, вуза, получения значимого результата… Правда, вскоре наступает грустное отрезвление.

Л.П. Феоктистов

На первом курсе наша программа обучения мало чем отличалась от остальных факультетов Политеха. Больше математики и физики, меньше, но все равно много (для нас) начерталки и особенно нелюбимого черчения. Преподаватели черчения и химии (профессор Шишокин) считали физмеховцев слишком самоуверенными и любили нас «макать».

С физикой была катастрофа. Читал ее не Иоффе (его «ушли» с факультета в 1948), не Френкель (скончался в 1952 году) и не Сена (посаженый по доносу коллег как космополит за горнолыжный праздник), а Марк Абрамович Гуревич – кандидат наук, доцент кафедры теплофизики. Он был «хорошим мужиком», хотя некоторые, особенно девочки, его боялись. Хотя сам он иногда и увлекался на лекциях, но аудиторию, по крайней мере меня, увлечь не мог. Кроме всего, он не мог в лекциях пользоваться интегральным и даже дифференциальным исчислением – изложение математики велось неторопливо, хотели соответствовать университетскому курсу. Еще хуже было на упражнениях – задачи нужно было решать, не используя интегралов. К таким выкрутасам после «физтеховских» поступлений я был готов и поэтому ходил у Марка Абрамовича какое-то время «в авторитете» (он вел в нашей группе и упражнения).

«Так называемые «строгие» доказательства и определения гораздо более сложны, чем интуитивный подход к производным и интегралам. В результате математические идеи, необходимые для понимания физики, доходят до школьников слишком поздно. Это всё равно, что подавать соль и перец не к обеду, а позже – к чаю» писал Зельдович. Согласен был с ним и Сахаров.

Создатели института и Иоффе заботились о том, чтобы на физмехе читали профессора, способные развить интерес к математике. Конечно, «классики» предпочитали университет, но до тридцатых годов была практика чтения известными профессорами лекций во многих вузах (многократное совместительство никем не пресекалось).



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное