Олег Рогозовский.

Записки ящикового еврея. Книга первая: Из Ленинграда до Ленинграда



скачать книгу бесплатно

Доживала прабабушка во дворе дома Мороза на улице Красноармейской 68 с младшей дочерью Броней и умерла до войны.

Поповы

Дед Григорий Андреевич Попов, поручик 142 Звенигородского полка



Бабушка (буба) Антонина Владимировна Попова (Знаменская)


О родственниках со стороны маминого отца мне почти ничего не известно. Дед Григорий Андреевич окончил военное училище. По тем временам это давало звание потомственного почетного гражданина, но он уже и раньше им был, судя по фамилии – Попов. (Дети священников получали это звание по рождению).

Ко времени женитьбы на бабушке дед был поручиком. Это не освобождало его от обязанности представить сведения о будущих доходах полковому командиру и просить его разрешения на брак. Офицеры получали маленькую зарплату: до 1909 года поручик – 40 рублей в месяц. И на эту зарплату он должен был «строить» свой мундир и вести себя соответственно этому мундиру – т. е. не помогать в домашнем хозяйстве и всегда ходить в мундире (у Куприна об этом много). Квалифицированные рабочие (особенно в столицах) получали больше. По праздникам и в выходные многие из них носили костюм-тройку с галстуком.

Разрешение на брак получить было непросто, так как бабушка являлась бесприданницей. Представление будущей жены офицерскому собранию было обязательным. Случалось, что собрание отказывало. Как правило, это означало отставку, даже если офицер и отказывался от брака. В 1909 году, через четыре года после позорного японского поражения, опомнились, и зарплату младшим офицерам повысили (поручикам – до 130 руб.). Вот тогда у деда и появилась возможность создать семью.

Знаменские

Прабабушка Ольга Афанасьевна



Прадед Владимир Знаменский


Моя бабушка – Антонина Владимировна Знаменская, несмотря на ум и красоту, засиделась в девицах. Замуж она вышла только в 24 года, что для того времени было поздно. Не последнюю роль играло отсутствие весомого приданого. Бедность объяснялась тем, что ее отец, Владимир Знаменский (судя по фамилии, из церковной семьи), умер молодым от пятнистого тифа, успев родить сына и шесть дочерей. Средств у молодой вдовы Ольги Афанасьевны не было и она, чтобы прожить, держала в доме пансион для гимназистов и студентов. Ей удалось вырастить всех детей, дать им образование и выдать дочерей замуж.

Её дети: 1. Александр, у которого было четверо детей: Владимир, Наталья, Татьяна и Сергей.



Сергей Иванович Попов с Олярой, Лидия, Наташа


Об Александре в нашей семье никогда не говорили.

2. Лидия, надежда и опора всей семьи. Окончила с золотой медалью Орловскую казенную женскую гимназию и, как медалистка, имела право преподавать в младших классах своей гимназии.

Познакомилась с Сергеем Ивановичем Поповым и не могла выйти за него замуж, так как лишилась бы работы (дозволено было, и то в младших классах, преподавать только незамужним). Сергей Иванович ждал ее 11 лет, пока последняя из сестер не закончила гимназию.

Две дочери Лидии – Наташа и Оля (Оляра), кроме обычной школы, учились и в музыкальной школе города Ельца, где преподавал пианист и композитор Владимир Петрович Агарков. В этой же школе учился и Тихон Хренников, который не проявлял особых способностей, не имел абсолютного слуха и требовал большого внимания от учителя[15]15
  Хренников «отблагодарил» Агаркова, продержав два года партитуру его симфонии (присланную ему уже после смерти учителя) и отписавшись, что, по мнению экспертизы она не представляет интереса. На самом деле он ее даже не открывал.


[Закрыть]
.



Оляра и Наташа Поповы в начале тридцатых годов


Оляра же была не только любимой ученицей Владимира Петровича, но и просто любимой. Так как ни о каком согласии родителей на ранний брак, да еще с человеком, у которого была семья, речь не шла, то они втроем вместе с Наташей сбежали на Кавказ. Агарков много концертировал, вместе с ним они ездили по Кавказу. Потом, вместе с примирившимися с ними родителями сестер, они жили в Геленджике. Сергей Иванович Попов работал бухгалтером в тамошнем санатории и кормил семью. Он и Агарков были репрессированы в 1937 году. У Оляры потом возникали и замужества и романы, но детей не было.

Наташа во время странствий познакомилась с Чалхушьяном – красивым молодым человеком неопределенных занятий. Работал он мелким служащим в Сочи, но деньги добывались карточной игрой. У Наташи был с ним счастливый брак. Их дочь Инна преподавала английский и заведовала учебной частью школы с углубленным английским в Сочи. Сын ее Алек решил, что образование денег не приносит, и стал портным. У него есть дети от первого и второго браков.

3. Мария (Марусёнка) – красивая, властная, с характером. Вышла в 1913 году замуж за врача Сергея Акимовича Болховитинова. В 1914 году он погиб на фронте – Марусенка была у него медсестрой, и она больше замуж не выходила – не могла найти равного ему. Работала медсестрой. Жила с матерью – Ольгой Афанасьевной, была в оккупации в Орле, во время которой прабабушка умерла.



Тоня (Антонина Владимировна) с Андреем и Асей, 1914 г.


4. Антонина (Тоня), *18 февраля 1887, Орел – †14 марта 1967, Киев, моя родная бабушка. Закончила орловскую казенную гимназию с серебряной медалью, преподавала в ней в младших классах. В 1911 году вышла замуж за офицера 142 пехотного Звенигородского полка, расквартированного в Орле, Григория Андреевича Попова. В 1913 году родился сын Андрей, в 1914 году дочь Ксения – моя мама. Жизнь посвятила детям и внукам. Успела «потетешкать» правнука Диму, моего старшего сына.

5. Ольга (Лёля, тетя Лёля). Самая простодушная и веселая. Вышла замуж за офицера того же 142 пехотного Звенигородского полка, Михаила Семечкина. Они с Поповым, кажется, были в родстве и до женитьбы жили в одном доме в Орле. Герой первой мировой войны. Их дети Юрий и Ирина ровесники Андрея и мамы.

Сын Юрия Виталий женился на Татьяне, не одобрявшей контактов с родственниками мужа – она из семьи мелкой советской номенклатуры. У них есть сын.

Кроме Виталия у Юрия родились еще две дочери – Людмила и Майя. С Людмилой мы общались в Москве, в квартире нашей тети Иры, но, к сожалению, недостаточно тесно.

6. Серафима также вышла замуж за офицера того же полка Якова Петровича Иванова. Он был красив и богат.



Серафима Иванова, Юрий и Надежда Рубцовы 1959 г., Алтай


Перед первой мировой войной вышел в отставку. После революции бедствовал, работал сапожником. Расстрелян в 1937 году как бывший офицер.

Их дочь Надежда вместе с матерью прожила полную лишений жизнь. Наконец ее сын Юрий (Рубцов), отличник и активист в школе, принес в семью благополучие. Увы, оно было основано на профессии физика-ядерщика. Несколько раз он серьезно облучался, пил, ему ампутировали ногу.



Юра Рубцов, выпускник школы


7. Елена – младшая дочь – вышла замуж за учителя в городе Ливны Орловской области, но больше про Елену, к сожалению, ничего не известно.

Выковыренные

Олег, май 1941 г.


Некоторые события жизни я помню примерно с двух с половиной лет. Конечно, это отрывочные воспоминания, но они очень яркие, и события в них происходящие, не были мне рассказаны «потом» бабушкой Антониной Владимировной, бубой.

Первое из воспоминаний – бомбежку нашего поезда я уже описал.

В тот раз (девятого или, скорее, десятого сентября) эвакуация из Ленинграда не удалась. Когда точно нам удалось эвакуироваться, я не знаю, думаю, что это было зимой. Скорее всего, мы уехали через Ладогу, на одном из первых грузовиков по Ледовому пути.

Следующее воспоминание – мы едем поездом, в купе «международного» вагона. Попасть в такой вагон, да еще в купе, было большой удачей. В купе жарко, за окном снег. На полках – морские офицеры, а мы спим на полу с ковровым покрытием[16]16
  Вопросы современников – как это вы на полу, а морские офицеры на полках – отражают непонимание военной обстановки. Международные вагоны не предназначались для эвакуируемых. Пассажирских вагонов не хватало и их часто перевозили в товарных. Офицеры ехали на войну. Счастье, что вообще пустили в вагон, а натопленное купе было просто люксом – после кузова грузовика, перевозившего нас в мороз через Ладогу по Дороге жизни.


[Закрыть]
.

Нас угощают горячим (сладким!) чаем в подстаканниках и белым хлебом с маслом и красной икрой[17]17
  Вкус той икры я помнил десятилетиями, всегда ее любил и предпочитал черной. Чувство полной безнадежности по отношению к своим возможностям и отношения ко мне как к ничтожеству, возникло, когда я попытался достать красную икру на свое пятидесятилетие в 1989 году – в Киеве она была редкостью. Из командировки на Камчатку я мог привезти несколько килограммов, но даже в наш праздничный рацион она обычно не входила. В грубой форме мне было отказано по официальным каналам – а кто ты такой? В ресторане, по ресторанным ценам, продавать отказались: ты что, мы на ней навариваем в пять раз больше. Все обещания достать икру через знакомых тоже были нарушены – если бы центнер, тогда другое дело, это мы могём. В детские годы в провинции икры везде было навалом – ее никто не брал – дорого. В 1958 году в Елисеевском магазине на Невском стояли две огромные хрустальные чаши с икрой черной – 58 рублей и красной – 19 рублей килограмм. С 1961 года это составляло 5.80 и 1.90, но чаш с икрой я уже не помню. Правда, на всех студенческих вечерах бутерброды с красной икрой стоили 20 копеек.


[Закрыть]
.

Приехали мы в село Кубинское, Вологодской области, где буба стала подрабатывать в совхозе счетоводом (для чего вполне хватало ее гимназического образования), а я чтецом. Часть моего заработка (серебряный полтинник с кузнецом 1924 г.) хранится у сестры Оли. Мне было два с половиной года, и я помнил наизусть свои детские книжки с картинками. Книжку Радлова «Рассказы в картинках» помню до сих пор. Там были, например, стихи про котенка, гоняющего клубок шерсти с горы: «Катился, крутился, катился, крутился, катился и скрылся клубок. Но я догадался, куда он девался, а кот догадаться не мог». (Недавно узнал, что одним из авторов стихов был Даниил Хармс). Так как я помнил, где нужно переворачивать страницу – начинался новый сюжет – то создавалось впечатление, что я читаю. Несентиментальные вологодские старики расчувствовались и платили за представление серебром.

Из начала нашей жизни в эвакуации – в Кубинском – помню немногое. Стариков с длинными белыми бородами, которые слушали мое «чтение». На вологодчине нас называли «выковыренные», так как «эвакуированные» были слишком сложны не только для произношения, но и для понимания.

В Кубинском помню походы с бубой на заутреню в далекую церковь по хрустящему морозному снегу, еще в темноте. Однажды я нашел в сугробах, обрамляющих расчищенную среди них узкую тропинку, пачку денег. Не знали, что с ней делать – не могли отыскать потерявшего, а все жертвовать батюшке было много. Куда их дели, не помню.

Мама в начале войны достраивала на Кольском полуострове аэродром между Кировском и Мончегорском. Началось все с летней преддипломной практики, во время войны перешло в дипломную работу и зачисление на работу в воинскую часть. Как ее все-таки отпустили к нам, не знаю. То, что мама была невоеннообязанной, а достраивался аэродром уже под бомбами, значения, скорее всего, не имело, но вот расформирование управления строительства НКВД после окончания строительства еще одного объекта сыграло свою роль.



Олег, май 1942 г.


Вскоре маму (через Москву, где она и узнала о том, где мы) перевели в Вологодскую область гражданским инженером военно-дорожных работ и мы переехали в Вологду. Потом ее перевели в Кирило-Белозерский район. Она ездила по области и организовывала работы по ремонту дорог. Их состояние тогда можно себе только представить. (В 2004-м году меня поразило, что асфальтированные дороги в области – по крайней мере, в туристских местах – находятся в довольно приличном состоянии). Во время войны помню мамины брезентовые зеленые сапоги, всегда мокрые насквозь, грязь в них проникала и сверху – они всегда мылись и сушились. Зимой с дорогами становилось лучше, как и с обувью – валенки в Вологде валяли прочные, а оттепели в военные годы являлись редкостью. Зимы были снежные, сугробы вырастали до второго этажа, и с крыши двухэтажного сарая прыгал даже я, четырехлетний. Дом, в котором мы жили, был трехэтажным, деревянным, из громадных (казалось тогда) бревен. Теперь почему-то эту бревенчатую структуру снаружи зашивают досками и красят, что лишает дома своеобразия. Занимали мы отдельные две комнаты на втором этаже без кухни и туалета.

У меня были друзья во дворе, как правило, старше меня. Когда один из них, Гена, пришел в неурочное время – я сидел на горшке в прихожей – то я, смутившись, чтобы достойно выйти из сидячего положения сказал ему: «Гена, закрой глаза, только рот не открывай»[18]18
  …закрой глаза, только рот не открывай. Во времена моего детства, чтобы порадовать ребенка, ему, как приятный сюрприз, клали в рот что-нибудь сладкое. Почему-то считалось, что для всех интереснее, если ребенок не будет видеть, чем его угощают, поэтому и говорили: «закрой глаза, открой рот». Юмор, который спрятан в ситуации состоял в том, что Гене я ничего сладкого предложить не мог.


[Закрыть]
. Это говорит о том, что меня иногда баловали сладостями. Основной едой, кроме картошки и селедки (которую я оценил только лет через пятнадцать[19]19
  …селедку я оценил лет через пятнадцать. Сначала мне понравилась знаменитая сосьвинская сельдь… Сосьвинская сельдь на самом деле не селедка, а лосось, только маленький.


[Закрыть]
), являлась пшенная каша. Её с тех пор предпочитаю другим. Сейчас понимаю, что жили мы неплохо.

В годы войны на Вологодчине резко возросла смертность. Непосильные для женщин, стариков и подростков условия труда, вызванные военными условиями болезни и эпидемии привели к тому, что уже в 1942 году смертность превысила рождаемость в пять раз[20]20
  За годы войны Вологодская область, не подвергшаяся оккупации и не являвшаяся полем больших сражений потеряла 220 тыс. мирного населения. Еще 180 тыс. не вернулось с фронта. Потери превышали средние по областям в 1,8 раза (В.Б.Конасов), по Б. Соколову, обосновавшему общие потери войны в 40 млн. человек – в 1,25 раза.


[Закрыть]
.

«А у нас во дворе» еще одним моим «другом» был водовоз, бородатый вологодский мужичок с обледенелыми санями, на которых неведомо как помещалась огромная бочка с водой. Послушный заиндевелый гнедой мирно ждал его у одного из домов, пока водовоз скликал жителей по воду. Мужик он был добрый и позволял не только гладить коня (кормить практически было нечем), но и кататься на санях по мере того, как бочка постепенно опорожнялась. С водовозом связано и мое двухстороннее воспаление легких. Он мне поручил сторожить лошадь, пока ходил по домам, и я без движения замерз, но пост не оставил. Буба сдала в Торгсин какие-то остатки ценностей (серебряные ложки с вензелем из ее приданого сохранились), и меня отпаивали молоком с маслом и медом. Тетя Леля (Семечкина) в такой же ситуации с внуком Виталиком сбила белую эмаль с ордена св. Георгия[21]21
  Орден св. Георгия – не путать с солдатским георгиевским крестом. Высшая военная награда в царской (и теперешней) России. Орденом награждались «единственно за особое мужество и храбрость, и отличные военные подвиги». Так как главнокомандующий русскими войсками государь император Николай II, по мнению собрания Георгиевской Думы, таких качеств не проявлял, то Дума два раза отказывалась его награждать. Потом все-таки, когда Георгиевские Думы были созданы на каждом фронте, царя наградила в 1915 г. орденом IV степени Дума Юго-Западного фронта, где царь, если и бывал, то редко. Офицеры были очень недовольны этим награждением.


[Закрыть]
(он сделан из золота высокой пробы) и в ступке постаралась придать кресту неузнаваемую форму.

С лошадью водовоз разговаривал на единственно доступном ей, как он понимал, языке. Когда я, делая из табуреток сани, играл дома в водовоза, то изъяснялся я, естественно, так же, как и он. Буба пришла в ужас, и, не сумев мне объяснить, что обозначают эти слова и что же в них плохого (перевод трехбуквенного слова в письку был неубедительным), даже плакала и взяла с меня обещание эти слова забыть. Я пообещал, и, тогда еще послушный мальчик, честно старался обещание выполнить. Через неделю после какой-то спокойной игры я заплакал, а когда буба стала допытываться, в чем причина, плач перешел в рыдания: «Не могу… эти слова… забыть». Увы, никто их не забывает, даже те, кто их не знает[22]22
  В чем сходство и отличие мата от диамата? – Диамата никто не понимает, но все говорят, что знают. Мат знают все, но многие делают вид, что не понимают. Однако оба являются оружием в устах пролетариата – студенческий анекдот. Диамат – диалектический материализм, как и История КПСС с политэкономией социализма, были для физиков трудными экзаменами.


[Закрыть]
.

Невозможность выполнить что-нибудь обещанное осталась до седых волос причиной беспокойства, а иногда и стресса. Но пришло и понимание, тогда еще словесно не сформулированное: ты можешь быть гораздо хуже «внутри», но этого никто не должен видеть (или слышать). Жаль, что с такими понятными случаями и возможностью их своевременного осмысления встречаться в жизни приходилось редко. А «Писем к сыну» лорд Честерфильд мне не писал. «Письма» в Киеве я даже купить не мог.

Что же касается слов, то их происхождение постепенно раскрывается и никакие татары, как и прочие нации (у которых эти слова являются литературными), тут не причем. Одна ученая дама (еще до своей докторской диссертации) открыла, что та самая трехбуквенная писька произошла от повелительной формы старославянского глагола, хорошо понятного украинцам: заховай – захуй. А слово это обозначает «спрячь» – в те времена мужские портки были с прорехой, но без пуговиц. А вот то, что нужно было спрятать, шло без приставки за и состояло из трех букв. Вот и просили мужиков привести себя в порядок.

Действие сложноподчиненных предложений на лошадей с использованием мата мне пришлось увидеть под Ленинградом пятнадцать лет спустя, когда наш курс послали на картошку. Студентка кафедры теплофизики Люся Трумм, по виду и фамилии прибалтийская баронесса, попросилась управлять конягой, отвозившей картошку с поля. Ей рассказали, что вообще-то лошадь послушная, но перед горкой на пути с поля останавливается и без дрына и мата (точно воспроизведенного бригадиром) дальше не идет. «Что Вы говорите, вы просто не умеете обращаться с лошадьми», сказала «баронесса». Дрын ей на всякий случай положили. Не замеченные в трудовом энтузиазме студенты в первый же ее приезд перевыполнили норму, и, пока четверо загружали телегу доверху, остальные (почти все мальчишки, включая ее почитателей) побежали к горке и спрятались в кустах. До горки лошадка дошла бодрым шагом, а потом прочно остановилась. Люся пробовала ее уговорить, понукала, потом тронула дрыном. Тщетно. Тогда она, оглянувшись вокруг, сказала заветные слова. Никакого эффекта. Люся заплакала. Погоревав еще немного и помня, что нельзя подводить коллектив, оглянувшись еще раз, прокричала в полный голос магические слова и огрела дрыном конягу. И, о чудо, кляча пошла и довольно резво. В кустах все давились от смеха, но публика была интеллигентная и зажимала рты, чтобы баронесса не услыхала хохота. (Позже я прочел похожий случай у Дины Рубиной, рассказанный ею с чужих слов).

Возвращаясь к Вологде, вспоминаю, что мое дошкольное воспитание – детский сад – закончилось довольно быстро и тоже не без влияния великого и могучего в его не везде произносимой версии. В садик меня отдали в четыре года под именем Олег Попов – по справке с работы мамы (она оставалась на своей девичьей фамилии). В группе заправляли девчонки. Самая симпатичная, блондинка с голубыми глазами, украшала какую-то красивую звезду блестками. Когда она отвлеклась, я вежливо попросил:

– Можно я потрогаю звезду?

– Звезду? Вот щас как звездану!

– Не понимаю, я же только посмотреть…

– Он не понимает, – сказала другая.

– Вот щас как п. дану!

И я был раздавлен. О своем позоре я никому не рассказывал, но дома как-то узнали и решили меня в садик больше не водить.

Через шестьдесят лет, в поисках перехода в Заречье через речку Вологду, мы с вологодским профессором Виктором Шульманом, киевским приятелем сестры Тани, вступили на Красный мост, который был в несколько раз уже и ниже, чем в детстве. На мосту стояли две девицы. Симпатичные. Встретили они нас вопросом: «Ну что, мальчики, трахнемся?». (Они употребили более привычный глагол). Шестидесятилетние мальчики вежливо отказались и прошли мимо. У высокой и красивой блондинки, по виду внучки той самой из детского сада, под глазом светился большой фонарь. Это уже традиция, подумал я о более чем непринужденном поведении вологжанок. Еще раньше Витя меня специально предупреждал, чтобы вечером в гостиничном ресторане я бы с дамами не пил – клофелинщицы[23]23
  Клофелин – лекарство, очень сильно и быстро понижающее давление, так как расширяет сосуды. В сочетании даже с малым количеством алкоголя, человек теряет сознание. Клофелинщицам достаточно немного подсыпать в спиртное клиенту клофелина и его можно спокойно обчистить. Если не рассчитать дозу, может наступить смерть.


[Закрыть]
, пояснял Витя.



Андрей, еще курсант артиллерийского училища


Помню, как в Вологду по дороге из Хабаровска в Мурманск приехал мамин брат Андрей – единственный мой родной дядя. Он был артиллерийским офицером и носил длинную шашку с колесиком на конце. Мои акции у дворовой ребятни сильно повысились – я имел возможность показываться с шашкой хотя бы в окне. Мальчишки во дворе к малышне относились хорошо. Два трехэтажных деревянных дома по улице Некрасова в заречной части города заселены были, кроме местных служащих, еще и «выковыренными» ленинградцами.

Кроме прыжков в снег с крыши двухэтажного сарая, игр (боев) в снежки, были еще и катания: на лыжах – их я только пробовал – и на санках.

Однажды, уже накатавшись, я лежал на спине на санках и просто смотрел вверх в безоблачное небо. И вдруг, высоко в небе я увидел самолет. И даже кресты на нем. Но это были не фашистские, а другие кресты, ну уж никак не звезды. Я тут же рассказал об этом всем, кому мог. Никто мне не верил. Недавно я нашел подтверждение виденному тогда. Немцы могли летать над Вологдой, когда хотели, и, несмотря на два сбитых в Вологодском районе самолета (один из них сбил легендарный Султан Амет-Хан[24]24
  Султан Амет-Хан (1920–1951) – военный летчик, дважды Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель. Отец – лакец, мать – крымская татарка. Погиб при испытании нового двигателя для самолета. ТУ-16. О поклонении ему в Крыму после войны – в третьей книге.


[Закрыть]
), вологодская ПВО не представляла для них опасности. Вологду не бомбили – жалели бомбы, тем более на Заречье. Позже фронт отодвинулся, но светомаскировку сняли только в конце 44-го – начале 45-го года.

В 1943 году мамину работу заметили, и ее перевели начальником производственного сектора отдела транспорта облисполкома. Исполком находился в центре Вологды, от нас за рекой, в одном из немногих многоэтажных домов. Их и сейчас там не так много. Мама несколько раз меня туда водила. Через речку мы переходили по Красному мосту. И вот я, посчитав, что уже достаточно взрослый и самостоятельный (мне уже было пять лет) пошел сам к маме на работу. Думаю, что это было после слов бубы – вот мама придет и решит, можно ли тебе это… Чем было «это», я не помню, но ждать решений я уже и тогда не любил. В облисполком я дошел без приключений, там мамы не оказалось, и я пошел обратно. Вот тут и начались приключения. Я пошел обратно, но Красного моста на том же месте не было. Мост был зеленый. Когда его перекрасили, я не знаю, скорее в начале войны, но называли-то его попрежнему Красным. Пройдя вниз и вверх по речке и не найдя красного моста, я заревел. Подошли добрые люди, спросили, в чем дело. Посмеялись, объяснили, что мост (деревянный, покрашенный в зеленую краску) уже давно такой. Я никак не мог понять взрослых. Почему же он тогда называется Красным? Взрослые не видели здесь беды. Давно уже все привыкли, что называется так, а на самом деле все иначе. А я еще был мал – не понимал. Еще долго сила слова была для меня не менее (а иногда и более) важной, чем действительность. Так как я знал, где мы живем – на улице Некрасова, дом 36, то нашлась женщина, жившая поблизости; она перевела меня через мост и довела до дома. Скорее всего, мост был перекрашен с целью маскировки, а может быть, из-за недостатка красной краски – шла война и всего не хватало.

В отличие от садика, во дворе знали мою фамилию и не один раз прибегали с поздравлениями – вашего папу наградили – передавали по радио! Речь шла, конечно, о генерале, потом маршале Рокоссовском. Значит, уже был близок конец войны. По радио слушали уже не только сводки, но и участившиеся приказы о салютах и награждениях.

Хорошо помню свой тогдашний вопрос: «А кто главнее, Сталин или Верховный Совет?». Взрослые как-то смущались и не знали, что мне, пятилетнему, ответить. Тогда я, удивленный их «недогадливостью», объяснял: «Конечно, Верховный Совет. Ведь это он награждает Сталина, а не наоборот!».

Дня победы все ждали с нетерпением, а я еще и с некоторой тревогой. Подаренные кем-то шоколадные конфеты (в кульке!) были отложены на этот день. Одну конфету дали мне попробовать. Было сладко, но вкуса я не разобрал. Кулек подвесили под потолок, откуда я, маленький не мог их достать. Победа все не наступала. А распознать вкус хотелось. В редкие моменты, когда бубы не было дома, я подставлял стол к стенке, ставил на него табурет, на табурет скамеечку и дотягивался до кулька. Чтобы никто не заметил убыли, я решил аккуратно, как бобёр, передними зубами отъедать самый кончик конфеты. Увы, они оказались с розовой помадкой! Я надеялся, что остальные будут с темной и ничего заметно не будет. К сожалению, они продолжали оставаться с розовой. Не мог сообразить, что было бы не так заметно, если съесть целиком (понемногу) одну конфету, а не отъедать кончики у многих. И вот приходит ночь Победы. Все уже знали, что она уже свершилась, но сообщение не поступало до утра – Сталин спал – к тому же он потребовал, чтобы Жуков подписал еще один, «наш», Договор о капитуляции. Утром объявили, наконец, о Ней. И на столы выставили все, что было в «загашниках»[25]25
  Загашник – укромное место для хранения чего-либо., утаённого от кого-либо.


[Закрыть]
, в том числе и злополучные конфеты.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6