Олег Рогозовский.

Записки ящикового еврея. Книга первая: Из Ленинграда до Ленинграда



скачать книгу бесплатно

© Олег Рогозовский, 2017

© ООО «СУПЕР Издательство», 2017

С благодарностью и любовью моим родным – Нине, Оле, Тане, Васе, Вале, друзьям – Вадику, Валере, Толе за поддержку и критику, и всем, кто способствовал нелегкому рождению книги. Особая благодарность Володе за уроки мастерства в подготовке книги к печати



Вместо предисловия

Что Творцу твои страданья?

Кратче мига сотни лет.

Вот – одно воспоминанье,

Вот – и памяти уж нет.

Ф. Сологуб

Зачем писать воспоминания? Все уже написано более интересными людьми.

Если в отрочестве я еще мог думать, что чем-то выделяюсь из сверстников, то в юности, после окончания школы, таких иллюзий у меня уже не было. Пришло понимание принадлежности к дюжинным[1]1
  Дюжинный – ничем не выделяющийся, обыкновенный


[Закрыть]
людям. Ни мои предки, ни мои родители тоже ничем особенным не выделялись. В России и еще больше на Украине, всех, кто выделялся, ждала нелегкая судьба, а в 30-40-х – просто жестокая.

Середняком в обычном понимании я тоже не был – это слово имеет почему-то негативный оттенок в русском языке. Хотя рост у меня средний – 174 см (после войны это было даже выше среднего), а вес – ниже среднего. Таким же был вес и в общественной жизни.

Естественно, я был носителем определенных свойств, которыми меня наградили родители, не спросив, какие из возможных я бы выбрал. Законы наследственности имеют вероятностный характер, а воспитание, которое меньше по значимости врожденных качеств, я получил обыкновенное, без привязки к личным особенностям.

Зачем же «приумножать, друзья, себе и вам назло, писателей плохих несметное число»[2]2
  «приумножать, друзья, себе и вам назло, писателей плохих несметное число» – парафраз стихотворения Петра Вяземского (1792–1878), «обогатить друзья, себе и вам назло писателей плохих богатое число».


[Закрыть]
?

Первое: «… и под каждой маленькой крышей, как она ни слаба – свое счастье, свои мыши, своя судьба»[3]3
  «… и под каждой маленькой крышей, как она ни слаба – свое счастье, свои мыши, своя судьба».

Из поэмы Иосифа Уткина «Повесть о рыжем Мотеле», которую любил декламировать папа.


[Закрыть]. Второе – меня нередко просили записать рассказываемое.

Писать, но как? Я согласен с английской поговоркой: «восприятие есть реальность»[4]4
  «восприятие есть реальность» – российскому читателю присловье стало известно из выступления Дигби Джонса, главы конфедерации промышленников Великобритании. Известия, 22.04.2004


[Закрыть]
. Но и предупреждение Уильяма Блейка: «правда, сказанная злобно, лжи отъявленной подобна» заслуживает внимания. Пройти без потерь между этими «скалами» удавалось, на мой взгляд, немногим. От первой в качестве защиты можно использовать интернет.

А вторая опасней, особенно для меня, и здесь я надеюсь на помощь родных и друзей.

Историей семьи я, как и многие, начал интересоватьcя поздно. Бабушки и родители уже ушли из жизни, а дедушек я даже не успел узнать. Остались родственники «второго ранга» и семейные предания, которые бытуют в каждой семье. Но тут оказалось, что и живые мои современники помнят жизнь по-разному и иногда не так, как я. Вспоминая, что научный метод в истории был сформулирован только в 1946 году в книге Р. Коллингвуда «Идея истории», рискну огрублённо изложить интерпретацию этой дисциплины. Она является исследованием или поиском поступков и действий людей, совершенных в прошлом (а для меня еще и тем, чем эти действия вызваны: моралью, идеологией, общественной атмосферой, тогдашним бытом).

В личной истории главным является самопознание (познание своих особенностей, отличий от других людей, влияния других на тебя и т. д.). Как же это выяснить?

Документы, увы, покрывают небольшой слой жизни. Остаются устные свидетельства предков и современников. Но здесь нельзя забывать полицейскую аксиому при расследовании происшествий: врет, как очевидец. В рассказах о прошлом его свидетели тоже, иногда невольно, заблуждаются или говорят не всю правду (в основном о себе и близких). А о других могут рассказать объективно, особенно, если относятся к ним нейтрально. Метод, описанный Коллингвудом – тоже полицейский – метод перекрестного допроса. Он применялся им для документов, но изобретен-то для непосредственных свидетелей.

Еще один момент – этический. Какие скелеты оставлять в шкафу, а какие нет? К сожалению, я не обладаю писательским мастерством, чтобы, рассказывая о неприятных сторонах жизни старших поколений, не создать впечатления, что я в чем-то их обвиняю. Сравниться с Алексеем Симоновым в непринужденном изложении тягостных фактов из жизни предков («Парень из Сивцева Вражка») трудно. Но и рассказ о современниках, родных и друзьях кого-то обязательно задевает, даже в тех случаях, когда автору излагаемые события кажутся безобидными. Накладываются и личные особенности автора («критикан», «нет-человек»). Вернемся к повествователю.

Родился я в несуществующей теперь стране, в городе с трехмиллионным населением, названия которого уже нет на карте. До февральской революции 1917 года сама возможность моего рождения была сомнительна, так как вероятность встречи родителей из столь различных и небогатых семей, да еще в столице, была весьма малой. Да и вузов с совместным обучением тогда в России не существовало.

Мои предки мужского пола перешли в мир иной рано, когда им было меньше лет, чем мне, когда я начал писать эту книгу. Еще одна аномалия случится, если я эти заметки успею закончить, учитывая мою крайнюю нелюбовь к «писательству».

Из «гариков»[5]5
  Гарики – четверостишия из книги И. Губермана «Гарики на каждый день».


[Закрыть]
известно, что евреев очень мало на планете, но одного еврея очень много. Со мной было по-другому. Евреем по Галахе я не являюсь (меня мало), но так как евреев в СССР было «очень много» (в науке и в искусстве особенно), то после окончания вуза меня на работу по специальности «процессы управления» никуда не брали. Наконец я попал в ящик[6]6
  Ящик – почтовый ящик №… – так зашифровывались предприятия оборонного значения, а также тюрьмы.


[Закрыть]
(почти случайно, благодаря участию в туристском походе по реке Чуне на Кольском полуострове). На некоторое время я мог бы забыть, что я еврей[7]7
  «…еврей готов забыть, что он еврей, но это помнят все вокруг» – из гариков Игоря Губермана


[Закрыть]
. В ящике была призрачная возможность вырасти до почти несъедобных размеров – вспомнились надписи на длинных ящиках: «Сельдь ящиковая, кормовая». Эти ящики – первое, что мы увидели, когда вышли после реки Чуни к древнейшей его деревне Варзуге. Сельдь была малосъедобная – очень большая и кормили ею только местных свиней. Вот таким ящик?вым стал и я – на продажу не годился, а съесть в «ящике» меня можно было только с голоду. Ящик считался «юденфрай» и, попав в него, можно было расслабиться. (Установки тоталитарной власти с конца сороковых состояли в том, чтобы евреев в Академию Наук, университеты, ВУЗы и оборонку не принимать, но и не увольнять, с руководящих постов по возможности убрать и на них не назначать). При создании новых ящиков евреев и не брали, но тех, кто все-таки попадал, не увольняли. Теперь, после объяснения заглавия, назову и третью важную причину – пишу в расчете на племянниц, внучек и внучатых племянников, которые иначе этого не узнают (а сейчас пока и знать не хотят). Пишу с надеждой: «и как нашел я друга в поколенье, читателя найду в потомстве я»[8]8
  «и как нашел я друга в поколенье, читателя найду в потомстве я» – из стихотворения Евг. Абр. Баратынского (1800–1844):
  Мой дар убог и голос мой негромок,
  но я живу, и на земле моё
  кому-нибудь любезно бытиё:
  его найдет далекий мой потомок
  в моих стихах; как знать? душа моя
  окажется с душой его в сношеньи,
  и как нашел я друга в поколеньи
  читателя найду в потомстве я.


[Закрыть]
. Парадокс в том, что понять книгу без пространных комментариев смогут только мои современники. Объяснения некоторых незнакомых для потомков слов и понятий приводятся в Примечаниях и Комментариях, привязанных к соответствующим страницам; и только там, где это может быть неизвестно современникам ставится звездочка (*).

Кому эту книжку читать не рекомендуется? Так как она написана для родных и друзей, с позиций русско-еврейской дуальности[9]9
  Отчим успешного программиста так объяснял своему пасынку условия устойчивого существования такой дуальности, после того как пасынок не в первый раз разбил свой «БМВ»: «Твоя еврейская половина должна зарабатывать столько, чтобы твоя русская половина не смогла этого пропить». Рассказано мамой программиста в 1999 году в Нью-Йорке.


[Закрыть]
, то антисемитов и еврейских ортодоксов, убежденных в своей исключительности, просьба чтением себя не утруждать.

Предисловие к книге первой

Название всей книги – «Записки ящик?вого еврея» соотносятся с третьей частью воспоминаний – периоду работы в Ящике. Я думал, что это и будет если не основным содержанием книги, то ее кульминацией. Но в процессе написания обнаружилось, что книга сама диктует, что в ней главное, а что нет. Желание объяснить, как и почему я оказался в Ящике, привело к необходимости рассказать сначала о родителях, потом о детстве, родных и друзьях. Часть первая растеклась «мыслью по древу» и превратилась в книгу первую «Из Ленинграда до Ленинграда» – рассказ о путешествии длительностью в семнадцать лет. Чтобы дописать остальные две части потребуются еще две книги с условными названиями «В Ленинграде. На Физмехе Политехнического» и «Киев. Взгляд из Ящика». Хватит ли сил и желания на книгу четвертую, «Бохум и остальные части света», покажет время.

Из «Жизни ?» Мартела известно, что мир не просто такой, как есть. Он таков, как мы его понимаем. А когда что-то понимаешь, то привносишь в него что-то свое. И разве сама жизнь таким образом не превращается в рассказ?

Записки ящикового еврея
Книга первая:
Из Ленинграда до Ленинграда

В начале

Бывшая Чесменская военная богадельня (ЛАДИ-ЛИАП)


Я лежу навзничь на крутом травяном откосе, вверху сквозь редкие сосны видно бледно-голубое небо. Сверху слышится жужжание. Потом в небе появляются мошки, превращающиеся в комаров. Комары начинают по очереди падать на нас, быстро увеличиваясь в размерах. Жужжание переходит в гул, а потом в вой, который становится невыносимым, и комары превращаются в железные чудовища – «штуки»[10]10
  Пикирующие бомбардировщики Ю-87


[Закрыть]
. Они сменяют друг друга, при этом вой в промежутках стихает. Медленно падают сосны, поднимаются пласты земли – гулкие взрывы не воспринимаются и не запоминаются. Главное – прекращается вой и наступает облегчение. Почему-то ни я, ни те, кто рядом, не закрывают мне ни глаза, ни уши. Это мое первое воспоминание и сниться оно мне будет потом много раз. Оно относится к 9 сентября 1941 года, когда нас (по документам) якобы эвакуировали из Ленинграда. На самом деле поезд, стоявший внизу откоса, в железнодорожной выемке, удалось отремонтировать, и мы вернулись назад в Ленинград.



Папа в 1938 г.



Мама в 1938 г.


Девятого сентября кольцо блокады уже было замкнуто.

В автобиографиях я писал, что родился в студенческой семье, что не совсем точно. Мама действительно была студенткой третьего курса Ленинградского автодорожного института – ЛАДИ. Папа к этому времени ЛАДИ уже окончил и строил дорогу в Хмельнике (вдоль границы с Западной Украиной – Галичиной, тогда еще Польшей).

Встретились родители в 1936 году в общежитии ЛАДИ, которое помещалось тогда в одном из зданий бывшей Чесменской военной богадельни. Папа был уже старшекурсником, когда их компания знакомилась с первокурсницами. Мама с ее темнорусой косой ниже пояса и неяркой среднерусской красотой не могла не привлечь его внимания. Первые два года жизни (до войны) я провел в общежитии ЛАДИ – с бабушкой Антониной Владимировной, которую сначала я, а потом и все в семье стали звать «бубой».

Оправдалось ли поверье, что если рожден в мае, то потом всю жизнь будешь маяться, судить читателю, но путешествовать я начал в три месяца.

В августе 39 года папа меня, трехмесячного вместе с мамой и бубой повез на смотрины к родителям в Киев.

В общем и целом смотрины удались не очень. Мало того, что моя мама «увела» сына Веры Абрамовны, она еще и не была еврейкой. Тетя Рая – старшая сестра отца и любимая дедова дочка, теплых чувств к нам тоже не питала.

А буба вообще была из другого социального круга, не очень-то в офицерской среде Орловской губернии привыкшего к общению с евреями. До моего рождения буба плакала и причитала: «Аська, мало ли хороших парней за тобой ухаживают?».

И только дед Ефим Наумович встретил и меня, и маму, и бубу радостно. С бубой они даже подружились, что не прибавило ей симпатий со стороны Веры Абрамовны[11]11
  Ох, как я ее ненавижу, ох как я ее ненавижу, бормочет мамаша, баюкая ребенка. – Мадам, у Вас же сын. – Вот я и ненавижу свою будущую невестку, его жену, ох как я ее ненавижу…


[Закрыть]
. Баба Вера вообще считала, что сделала мезальянс, выйдя за доброго, но не очень богатого мужа. Ее мечта – стать образованной женщиной растворилась в семейной жизни, хотя детьми она занималась мало: для этого были няньки и учителя.

Дед был человек толерантный и добрый – не из жестоковыйных евреев[12]12
  Определение «жестоковыйный» было дано евреям в Торе (Ветхом Завете): упрямое противление Божией воле, образом чего является жёсткая, несгибающаяся шея, не дающая её обладателю склонить голову. Например: «Но они не слушали и ожесточили выю свою, как была выя отцов их, которые не веровали в Господа, Бога своего…» (4Цар.17:14)
  Бабушка отказалась ходить в синагогу, когда услышала, что благодарят Б-га за то, что Он не сделал молящихся женщинами. (Женщинам разрешалось этого не произносить).


[Закрыть]
, какой была бабушка Вера.

Впоследствии человеческие качества деда спасли его семью от голода в эвакуации в Уфе. Как мне его не хватало в детстве в Киеве! Каким мог быть дедушка я понял, когда меня уже в 1949-51 годах пригрел дядя Сема, его младший брат.

После Киева мы поехали в Хмельник (Винницкая область), где папа строил рокадную (т. е. вдоль границы) автомобильную дорогу. Там всем нам было хорошо. Мама с бубой вспоминали, как соседские мальчишки изображали: Абрам Ефимыч идет на работу – кепка надвинута на лоб, и он же идет с работы – кепка на затылке.

Дорогу еще не окончили, когда она стала не нужна. Через две недели Сталин договорился с Гитлером, и еще через две недели Красная Армия победоносно вошла в Польшу – осуществилась мечта главного стратега и будущего генералиссимуса об уничтожении «ублюдочного государства». Граница ушла далеко. Когда Красная Армия катилась назад в июне-июле 1941, ни рокадных дорог, ни вооруженных укрепрайонов на старой границе уже не было – все вооружение и оборудование было свалено недалеко от новой границы. А ее никто тоже оборонять особенно не собирался – Красная Армия должна была сама наступать раньше немцев. Это «раньше» так и не наступило. В отличие от своих, советских, разведчиков и «шпионов», которых Сталин перед войной уничтожил, немецких (настоящих) шпионов сталинское НКВД обнаружить не смогло, и Гитлер о планах Сталина знал.

В это время СССР готовился сокрушить следующего «грозного» врага – Финляндию, и, кроме того, нужен был уголь с Севера. «По тундре, по широкой дороге, где мчится поезд Воркута-Ленинград…». Дороге мешала широкая Северная Двина, и отца отправили строить через нее мост у Котласа.

А пока на пути к месту новой службы папа знакомил маму со своими друзьями, с Киевом и его достопримечательностями. Одна из таких дружеских встреч чуть не закончилась плохо. Это было в ресторане «Динамо» – там играл хороший оркестр, имелся специальный танцпол. Отец танцевать любил и пригласил симпатичную блондинку. А потом уже его пригласили в дом напротив (теперь там Совет Министров, построил его архитектор Фомин для НКВД – важнейшей организации страны) и предъявили обвинение в связи с польской шпионкой – может и сам поляк? (Польша в то время была главным и страшным врагом. Через месяц она, благодаря верному союзнику – вермахту, перестала существовать).

Ну да, Абрам Хаймович. А вот фамилия – польская. Но в органах еще работали евреи. И они объяснили, что Роговский, Рогозинский, Рокоссовский поляками быть могут, а Рогозовский – нет. Кроме того, оказалось, что отец – служащий НКВД. Все дороги и строительство дорог относилось к Главному Управлению Шоссейных Дорог (ГУШОСДОР), входившему в НКВД, как и многие другие стройки. Отцу посоветовали больше в ресторанах не появляться и вообще в Киеве поменьше светиться. Счастливо отделался! И мы поехали – он на Север, а мама, буба и я – в Ленинград.

Рогозовские

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

Б. Пастернак

Откуда происходил мой прапрадед по отцу – Рогозовский Хайм – до сих пор неясно. Одна из версий предлагалась колхозным бригадиром из Барышевского района под Киевом. Когда Нина Рогозовская поехала на отработку в колхоз в одно из тамошних сел, бригадир сказал ей, что её не туда прислали – ей нужно было по фамильной принадлежности – в Рогозов. Возможно, фамилия и связана с этим селом – может быть, бывшим местечком. Позднее в Киеве появилась улица Рогозiвська, которую скоро все стали называть Рогозовской. Вторая версия прозаичней. Cын Хайма, мой прадед Ноах был прописан в Игнатовке, где имелись пруды, поросшие рогозом, и где жило много Рогозовских. Прадед среди них был самым богатым – у него имелась недвижимость и 900 руб. наличности (по спискам 1907 года избирателей Государственной Думы). Так как в этом списке на английском языке, присланном мне бывшей рижанкой Аней Рогозовской, прадед Rogozovskij Noyakh Khaimov обозначен как merchant, то я подумал, что он состоял в купеческом сословии. Но второе значение слова merchant – торговец. Обычно в купцы переходили всем составом семьи. А мой дед (его сын) в 1909 году еще числился мещанином Игнатовского уезда, хотя и жил в Киеве[13]13
  Что следует из метрики его дочери Клары Рогозовской, выданной Киевским Раввином 1-го участка д-ром (скорее всего философии – О.Р.) Гуревичем.


[Закрыть]
, правда на Шулявке, которая к Киеву формально не относилась.



Дед Ефим Наумович Рогозовский, конец двадцатых


Дело в том, что в 1898 году торговлей разрешили заниматься не только купцам, и немаленькие вступительные взносы и платежи с капитала можно было сэкономить, а капиталы прадеда тянули только на третью гильдию, которая ни преимуществ, ни прав не давала.

У прадеда перед первой мировой войной был собственный дом на Шулявке. На Шулявке жили и его сыновья, а младший из них – Семён – в его доме. В 1916 году, когда прадеду было 76 лет, умерла его жена Фрида, и он женился второй раз – на молодой Гите, чем вызвал недоумение и беспокойство в семье. Но счастье «молодых» продолжалось недолго – через два года Ноаха не стало.

Детей у него было девять:

1. Бенцион – умер до войны 1941 года, никого из семьи также не осталось в живых;

2. Хайм, Ефим – мой дед – предприниматель, по легенде имел собственные дома на Шулявке и на Батыевой горе, извоз, торговлю сеном и мукой. После войны нэпман, служащий (промкооперация, ТЭЖЭ);

3. Лев – умер от сыпного тифа в 1920 году;

4. Давид – после революции кружным путем пытался добраться до Палестины. Задержали в Тегеране. После его смерти в 1922 году на чужбине, жена и дети вернулись на Украину. Дети стали комсомольцами. Расстреляны в 1937 году;

5. Шимон (Семён) – единственный и любимый двоюродный дед, которого я после войны застал в живых. Закончил киевское реальное училище, служил в кавалерии во время Первой мировой войны. Затем долгое время работал по хозяйственной части в Геологическом управлении, находившемся в Кловском дворце на тогдашней ул. Чекистов (сейчас там Верховный Суд Украины);



Двоюродный дед Семен Наумович Рогозовский


6. Нехама – была замужем за одним из племянников сахарозаводчика Бродского. Дочь ее Паша работала кассиром в гастрономе на углу Красноармейской и Жилянской. Магазин был не простой – «объедки» районного значения. Сын ее Саша Механик участвовал в походе Кагановичского (потом Московского) Дома Пионеров на Кавказ в 1956 году, где я с ним и познакомился. Теперь он живет в Израиле;

7. Эстер – очень красивая, вышла замуж по любви, за портного. После преждевременной смерти любимого мужа ее с большим трудом выкупили из брака с младшим братом мужа, которому она, согласно еврейским обычаям, переходила «по наследству». Её выдали за скотопромышленника Боймана. Двое их детей работали на киевском заводе «Большевик». Бойман после её смерти жил с вд?вой попадьей;

8. Люба – умерла в детстве;

9. Ривка – вышла замуж за бухгалтера Григория Березальского. Её дочь Ната, моя тетка, на два года старше меня, жила вместе с родителями на Красноармейской улице, выше магазина «Книга» на углу Саксаганского и Красноармейской (теперь снова Большой Васильковской).

Зальцы

Прадед Абрам Зальц


Если прадед Ной (отец Хайма) прожил сравнительно долго, то прадед Абрам Зальц – отец бабушки Веры, умер еще нестарым человеком. Он пытался остановить понесших чью-то фуру лошадей, но попал под них и вскоре скончался от полученных увечий. Оставил он еще молодую, и, как оказалось, предприимчивую вдову и шестерых детей. У прабабушки Шифры была своя пекарня, просторная квартира в доме на Большой Васильковской 68 (один из домов Мороза, там, где размещались Троицкие бани). В связи с тем, что проблемы с пропиской без мужа решать было сложно (в Киеве без специального разрешения евреям тогда жить не разрешалось), она вышла замуж (фиктивно) за кантониста[14]14
  Николаевский солдат (из евреев), прослуживший 25 лет и имеющий право выбора места проживания, даже если он не переменил веру.


[Закрыть]
, и платила ему за возможность жить в Киеве небольшие деньги. Несмотря на пекарню, положение семьи ухудшилось, и Веру, мою бабушку, забрали из гимназии, так как её сестры не хотели, чтобы она училась дальше. Она должна была приносить пользу семье, а для этого удачно выйти замуж. По словам кузины Рены, у нее была мечта стать женщиной-врачом. Выходя замуж, она выговаривала себе возможность получить образование – не получилось.



Айзенберги: Саша, Соня, Абрам, Феня, Гриша


Итак, дети прабабушки:

1. Соломон – был женат на красавице, которая сбежала с его приказчиком в Америку.

2. Катя – вышла замуж за Соломона Айзенберга. Он был кожевенником, имел магазин на ул. Бассейной (по другим сведениям на Большой Васильковской). У них было пятеро детей: Саша, Соня (красавица), Абрам, Феня, Гриша.

Саша подавал большие надежды, учился в коммерческом училище. Его дочь (падчерица) Фаня живет с семьей в Израиле, в Сдероте. На Сдерот падают палестинские ракеты («Кассамы»). Семья к этому почти привыкла.

Соня с дочкой Лялей погибли во время войны. Немцы прорвались в Майкоп на два дня, но соседка по купе в поезде, везшему их в эвакуацию, «ласковая и любознательная», успела на них донести, и их расстреляли в овраге возле поезда.

После войны муж Сони, Коля Дьяченко, женился на сестре Сони – Фене. Детей у них не было.

Дочери Гриши – Лора и Софа – живут в Израиле (Кармиэль), одна из них была в Киеве технологом, а другая бухгалтером.

3. Вера (Двейра) 1890–1978 гг. – моя бабушка. Говорят, что она унаследовала от своей матери деловую хватку. У нее с дедом были сын Абрам (мой отец, 1912 г.) и дочери: Клара (Рая, 1909 г.) и Брайна (Бронислава, Боня, 1911 г.).

4. Хая вышла замуж за Пиронера («буржуя»). Его расстреляли красногвардейцы в 1918 году.

У нее было два сына: Абрам (водитель, прошедший войну от звонка до звонка) и Миша (строитель). Среди сестер Хая считалась «генералом»: ее визиты начинались с разгонов за недостаточный порядок и чистоту. Ее сыновья образования не получили и всю жизнь принадлежали к «гегемонам» – рабочему классу.



«На память брату Саше от Абрашки Пиронера»


5. Миша – «революционэр». Раздавал приказчикам в материнских лавках продукты для дома. Два раза ссылался матерью в Америку. По одной из легенд, погиб на «Титанике».

6. Броня – младшая, для старшей сестры Кати была как дочка. Вышла замуж за Абрама Беринского, умершего в эвакуации. У нее было две дочки – Ира, ставшая музыкантом и Нюся (Анна), ставшая врачом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6