Олег Кравченко.

Под звездопадами



скачать книгу бесплатно

– Что-то ты слабо стараешься, – недовольно упрекнул ее Отто. – У него-то и не стоит даже еще. Ладно, становись на колени и работай ртом, если руками не получается.

– Может, без этого обойдемся? Я и так весь день сегодня работаю.

– Мне насрать, сколько ты сегодня работаешь, и на то, устала ты или нет. Мы клиенты, и нас нужно обслужить. Так что становись на колени, открывай по шире рот и отрабатывай деньги. – Со злостью выпалил он.

– Но… – не успела она договорить, как длинные пальцы Отто обвились вокруг ее тонкой шеи и сильно сдавили.

– Ты глухая?! – закричал, брызгая слюнями по сторонам, Отто.

Мои ноги подкосились от неожиданности, а в сердце кольнуло.

– Не имеешь ты права отвиливать от своей работы, – он яростно смотрел в ее широко открытые испуганные глаза. – Так, что не испытывай мое терпение, становись на колени и будь добра, исполняй свои обязанности. Ты поняла?!

– Да, – тихо ответила она.

– Громче! Я тебя не слышу! Так ты меня поняла?

– Да! Да, поняла.

– Ну вот и хорошо. Работай! – он быстро расстегнул свою ширинку. – Оскар, посторонись, а то все время на тебя потратим.

В полной растерянности, я отошел назад, не зная, что делать и куда себя деть.

– Отто, хорош тебе, – попытался успокоить друга стоящий в углу Эрнест. – Зачем так кричать? Успеем все, дай ему сперва.

– Оскару нужно показать, как это делается, а то он не знает. Блин, побеспокоился о тебе, а ты еще и стоишь в ступоре, – он обернулся через плечо и пристально посмотрел снисходительным взглядом. – Соберись! А то как тряпка.

Я отошел еще дальше назад, пока не оперся спиной о стену.

– Я и не просил, чтоб ты куда-то меня отводил, – тихо и с горечью промямлил я, но мои слова так и не достигли чьих-то ушей.

– Ладно, не переживай, – похлопал меня по плечу немного отрезвевший от свежего воздуха Эрнест. – Такое бывает. Пойми, это их работа. Конечно, может, Отто и перегибает палку немного, но они уже привыкшие к этому. Тем более, если работник отвиливает от своих обязанностей, его нужно немного наказать. – Говоря это, он снял с себя форму, придерживаясь за угол кровати, чтоб не упасть, и стал возле товарища перед стоящей на коленях проституткой.

Мне было безумно отвратительно за все происходящее перед моими глазами. Захотелось бежать отсюда как можно быстрее, но я продолжал стоять и смотреть, не отводя взгляда. Неужели в ту ночь, самую последнюю ночь в Вене, я и стал мужчиной? И групповой секс с усталой и безнадежной проституткой, которую мне было жалко до глубины души, и сделал меня мужчиной?

Крошечная комнатка, два открытых окна, через которые долетали обрывки уличных разговоров, голые тела, мой стыд, стоящие вокруг похоть, смрад, отвращение, мокрые от пота предыдущего клиента простыни, мой страх, противный скрип пружин – все смешалось, словно в бреду. Я был там, делал все, что говорил мне Отто. От воспоминаний не спрятаться, не укрыться, не стереть их из памяти.

И та ночь, ночь из совершенно другой жизни, будет постоянно со мной, куда бы я ни делся и ни хотел ее забыть.


– Все равно это неестественно – платить за секс. Он должен происходить по любви, – опять начал было Винсент, отвлекая меня от прошлого и возвращая к настоящему.

– Ой, сиди! Тоже мне, романтик нашелся, – раздраженно крикнул на него Эрнест. – Что ты знаешь вообще? У самого-то и девушки, наверное, не было никогда.

– Это почему? – возмутился Винсент.

– Заткнулись! Развели здесь балаган, аж тошно становится, – вышел из себя разъяренный Генрих. – Позакрывайте все свои рты! Надоели!

В холодном ночном воздухе повисла немая пауза. Винсент со злостью поглядывал на Эрнеста, который, казалось, вмиг забыл весь спор и продолжал поглощать коньяк уже прямо из горла, громко глотая жгучую жидкость. Мокрая от сырой росы поверхность бутылки скользнула в неуклюжих пьяных пальцах и полетела вниз. Заторможенно реагируя, махая большими ладонями, Эрнест попытался уловить жидкое «богатство», но было уже поздно – коричневый коньяк вовсю лился из открытого горлышка на холодную землю.

– Молодец! – со злым сарказмом закричал на растерянного друга Артур, резко поднимая бутылку в надежде спасти хоть немного.

– Ну… вы же видели… ну… она сама выскочила, – заикаясь, пытался оправдаться Эрнест, сидя в луже.

– Какого хрена ты ее в руки брал?! – не выдержал Франц.

– Зачем вообще здесь кружки? – продолжал Артур, пока все остальные сидели в немом ступоре. – Я почти день на это потратил, а ты своими кривыми руками испортил все за три секунды.

– Да, а что я-то? Она выскользнула, упала!

– Если ее не трогал, не упала бы. Я нашел, а ты просрал. Как так можно?

– Так что теперь, вылитое принести? – огрызаясь, бросил он.

– Давай попробуй. Все равно не найдешь, как ни старайся, не для твоего ума дело, – продолжил орать разъяренный Артур.

– Да пошли вы все! – крикнул Эрнест и, резко поднявшись, вылез сквозь узкую щель нашего укрытия в основную траншею.

– Ну и вали! – рявкнул ему вслед Генрих.

Склонив тяжелую голову так, что густая прядь жирных волос упала на глаза, придерживаясь ватными пальцами за противоположные края окопа, Эрнест, вяло двигается по узкой траншее. В приступах злости он бьет земляные стены, оставляя на них глубокие следы своих массивных кулаков, колотя до такой степени, что костяшки немеют, и с них скатывается алая кровь. Громко ругается, вытирает руки о грязную одежду и продолжает путь, не смотря под ноги.

«Да пошли они все! Задолбали! Артур этот, тоже мне герой нашелся. Видите ли, коньяк он нашел. Херня этот коньяк, и Артур херня, и все остальные – одна большая херня. Очень много он берет на себя! Очень много».

Горькая обида и злость запустили свои острые когти в мысли, подчиняя действия бушующим эмоциям. Не спрашивая, он выхватил сигарету прямо из губ у проходящего мимо гвардейца и вставил себе в зубы, с наслаждением делая глубокую затяжку.

– Не против? – нагло спросил Эрнест, пуская дым прямо парню в лицо и надеясь на драку, чтоб выпустить пар.

Настороженно измерив через дымовую завесу его большую фигуру, гвардеец отрицательно покачал головой и ответил:

– Нет, не против. На здоровье, – и быстро удалился прочь, чтоб не накликать на себя большую беду от рук пьяного товарища по окопам.

Эрнест в бессилии оперся о сырую стену спиной и медленно сполз по ней вниз, присев на корточки. Унылое существование в напряженном бездействии в бесконечных лабиринтах нор уже около двух месяцев давило на голову. На фоне этой небольшой ссоры, которая послужила лишь толчком, вспыхнули все переживания, тревоги и страхи, скопившиеся в укромных уголках мозга за время, проведенное здесь. Каждый день был отпечатком предыдущего и в то же время проходил в немом ожидании неизбежного и тревожного будущего.

Он никогда не хотел на войну, не задумывался о службе всерьез. Изредка он смотрел фронтовые сводки по телевизору, не придавая им никакого значения. Не знал о войне почти ничего да и не хотел знать, а теперь сидит здесь, в сыром окопе самого напряженного континента, и ждет, ждет, когда же объявят атаку.

– К черту все! – громко закричал он. – К черту! К черту это место! К черту меня! К черту их! – Сигарета продолжает медленно тлеть, подбираясь к шершавой коже пальцев и обжигая их. Но он ничего не почувствовал, продолжая орать: – К черту! К черту! К черту!

Никто не обращает на него почти никакого внимания. У всех были приступы паники и депрессии, но они справлялись самостоятельно. Самые слабые покончили с собой еще в первые дни высадки, но самоубийцы попадаются и до сих пор. Казалось бы, спокойная обстановка, но она невыносимо давит на голову, ломая порой самых сильных.

– Ложись! Ложись! Ложись! – в хрипящем надрыве совсем рядом раздался громкий крик. Бледная пелена ужаса прокатилась в звонких рядах скованных от страха голов. Но полностью осознать все не хватило времени. За доли секунды раздался взрыв от упавшего снаряда.

Смертоносная волна ослепительной вспышкой, сметая живые тела и пылающую землю в одну кучу, пронеслась над разрытой гладью. Мелкие осколки, встрявшие в теплую кожу, разрывают мясные волокна и плотные ткани грубых форм. Десятки оборванных молодых жизней вмиг оказались похоронены под насыпями, дергаясь в конвульсиях. Изнывающая пепельная земля впитывает алую жижу загубленной жизни и неоправданных надежд на будущее, которое больше никогда не наступит.

Темноглазая тьма, окутывая немой разум отброшенного тела Эрнеста, посмотрела безразличным взором родной матери в приоткрытую щель двери, держа в старой ссохшейся руке конверт. Морозный порывистый ветер влетает в пустующий дом, в его крошечные комнатушки, пытаясь вырвать белую бумагу из прочной хватки тонких пальцев. В ее пустых, спрятанных в продрогшей зимней ночи глазницах застыло ожидание и растущее напряжение.

– Заходи, – раздался сдавленным эхом совсем тихий голос матери. Скрипя старыми петлями, медленно отворилась дверь, а тонкая фигура потерялась в тихой безбрежности тьмы, приглашая его в свои мрачные объятия.

Он послушно переступил через кривой порог, медленно шагая по старым доскам родного и в ту же минуту чужого дома.

– Где ты? – спросил Эрнест в глухой ночи, ожидая услышать голос матери. Но полнейшая тишина заглотнула его своей пастью в виде знакомой двери.

Отслоившаяся краска трескается под ногами, превращаясь в мелкую труху. Кроме пола, ничего нет, стены и потолки растворились, превратившись в непроглядную и тягучую, как смесь желатина с водой, субстанцию.

– Где ты? – вновь вырвался безнадежный, задыхающийся вопрос из наполненных тяжелым воздухом легких.

– Сюда, – откликнулась тьма со всех сторон.

Эрнест оглянулся, напрягая глаза и пытаясь разглядеть хоть что-то. Но все бесполезно, лишь чернота, засевшая в глубочайших норах, смотрела выжидающе и напряженно.

– Сюда, – вновь повторил голос, а вдалеке мелькнула ссутулившаяся фигура, обрамленная еле заметным ореолом.

Медленно, борясь с обволакивающей тело вязкостью, Эрнест бредет за ней. Фигура то пропадает из поля зрения, словно затухшая свеча, то возвращается, вырисовываясь необычайно ясно на темном фоне. Эрнест мысленно взывает к ней, тянет руки, просит остановиться, но она двигается вперед, не оборачиваясь и не обращая внимания на его молчаливую мольбу.

Где-то вдалеке, еле заметной точкой, сверкает открытая дверь, как маяк, как заветная дорога для отступления. Страха нет, нет скорби, нет желания, нет любопытства, есть только цель, которую он обязан достигнуть, – постоянно теряющаяся из виду мать. Он пытается настичь ее, догнать, но все безуспешно, как бы он ни стремился вперед, она лишь, растворяясь, отдаляется.

– Сюда, – вновь шепчет тьма над правым ухом, и он резко поворачивается.

Суровые глаза, пронзительно смотрящие из-за преграды толстых прямоугольников линз, небрежно измеряют Эрнеста, обдавая его приторным превосходством и отвращением. Это его отец.

– Вот, – грубо говорит он и резко протягивает сыну конверт, который только недавно был в руках у матери.

– Что это? – спрашивает тот, зная ответ на свой вопрос.

– Эрнест, ты никчемное создание, настолько, что мне даже слышать твой голос невыносимо, – морщинистое лицо отца, больше напоминающее печеное яблоко, кривится в недовольной мине. – Может, хоть в гвардии ты станешь достойным моей фамилии, а если нет, хоть подохнешь героем.

Эрнест молчит, играя в напряжении скулами.

– Видели бы Рольф или Бруно, в кого ты превратился. Хотя и не превращался, изначально был ничтожеством, – ведет дальше отец, смотря впритык на своего отпрыска и в то же время сквозь него.

Он отворачивается в сторону, ища глазами мать, но ее нет, ненавистное лицо отца следует за ним повсюду, куда бы он ни повернулся. Старое, вечно недовольное, брызжущее слюной, сквернословием и упреками, оно выглядывает из тягучей тьмы, растворяясь и купаясь в ней. Эрнест ненавидит его всей душой, ненавидит и братьев, умерших уже давно на фронте и ставших гордостью семьи, и мать. Но чувство к матери совсем другое: оно наполнено кричащей обидой за ее бездействие, ее безразличие к сыну.

– Чего замялся? Доставай письмо, – приказным тоном рявкает отец.

– Нет! – истерично кричит ему в ответ Эрнест и со злости распарывает конверт надвое. Фактурная печать межнациональной гвардии, вычурно украшающая лицевую сторону, разрывается вместе с бумагой большой трещиной. Он рвет все на мелкие части и разбрасывает их по сторонам.

– Как ты посмел?! – в суровой ярости орет отец, вынимая из штанов ремень, усыпанный железными вставками. – Ты, бессмысленный кусок дерьма, как посмел разорвать повестку? – рука замахивается, сокрушая тело сына металлом и кожей, сплетенными в оружие домашней пытки.

Эрнест падает на пол, закрываясь руками, крича от боли и рыдая. Он больше не гвардеец, не взрослый мужчина, способный за себя постоять, а вновь испуганный ребенок, зажатый в маленький угол между кроватью и стеной. Он умоляет отца остановиться, взвывает в истерическом крике к матери, его последней надежде, заступиться за него. Но она молчит, старается не лезть. Воспитание – дело тонкое, и пусть лучше этим занимается ее муж. Старшие братья хохочут, заглядывая сквозь маленькую щель и радуются, что сегодня злость отца не упадет на них.

Вдруг все смолкает, замирает, отступает прочь, съедаемое ненасытной тьмой. Нет больше ни воспоминаний, ни образов, ни призраков прошлого, лишь всепоглощающая ночь и его крошечное тело, плавающее в ее бесконечных глубинах, проваливающееся на все новые и новые уровни черноты. Нет ни времени, ни пространства, лишь одна ночь.

– Эрнест! – неожиданно слышится со всех сторон, словно отбивающееся от пустых стен большой бочки эхо. Он не обращает на это внимания, продолжая погружаться в безграничное успокоение и одиночество.

– Эрнест! – вновь слышится крик, но уж значительно слабее и тише.

– Эрнест! – снова и снова я кричу со всей силы ему на ухо, но бесполезно.

Мы тащим его массивное истекающее фонтанами крови тело на новом одеяле Артура, крепко ухватившись за концы мягкой ткани. Он обрывисто, напряженно дышит, хлюпая кровью в легких. Я со страхом поглядываю на него, боясь увидеть смерть друга. Мы должны успеть, добежать до лазарета, он уже рядом, рядом. «Ты не умрешь! Ты не умрешь», – отчаянно повторяю я в мыслях, как будто слова имеют какой-то вес в этой жизни.

Все до ужаса непредсказуемо, ты можешь сидеть в компании друзей, пить коньяк, разговаривать и шутить, а через десять минут – бац, и ты уже валяешься в грудах земли с торчащими из тела осколками и сломанными костями. Главный абсурд жизни состоит в том, что мы не знаем, что будет в следующую секунду, что нас ждет за очередным поворотом, принесет ли он смерть, разочарования или же счастье. Наша скромная судьба заключается в слепом существовании и надежде в следующий миг оттянуть ту пугающую нас участь и прожить хоть еще немного. А может, все совершенно не так, и наша главная цель – это смерть, а жизнь лишь дорога к ней, глупый абсурд, и все?

– С дороги! – орет Генрих, заставляя всех прижиматься к стенкам или прятаться в других переходах траншей, отскакивая в стороны.

Я умоляю, прошу, чтоб Эрнест не умирал. Но у кого прошу? Раньше люди просили это у бога или у богов. Еще до запрета религий, в школе нам рассказывали это на уроках истории. Но кого же я все-таки умоляю, как не этого чуждого и непонятного нам Бога, в сущности которого я не разбираюсь? Такая уж наша природа – умолять и просить сделать то, что не в силах, высшую сущность, в которую верили наши предки, а мы вроде разумные существа, все еще продолжаем взывать к ним и умолять. На этой войне я еще толком и смертей не видел. Конечно, видел, как умирали десятки, в один миг и мучительно, видел трупы и гниющие останки, но смерть товарища ?это совсем другое. Когда умирает друг или близкий человек, смерть будто соприкасается с тобой, отбирает то, что тебе дорого, того, к кому привык, и, если есть хоть какая-то надежда, даже призрачный ее отблеск, я буду взывать о помощи к этим богам, пусть даже в них никогда не верил.

Мы спускаемся по разбитым ступенькам лазарета, врываясь в глубокий и просторный блиндаж. Под низким потолком свисает огромное количество тусклых мигающих ламп, почти все электричество идет на защитную систему от снарядов, оставляя на другие потребности лишь малую его часть. Буквально все здесь забито, на койках и на полу лежат раненые, стонущие от боли существа. Кровь везде, ужасный запах лекарств и духота, способная свести с ума даже здорового человека.

– Есть кто? Здесь раненый! – громко кричит Артур, разбудив нескольких раненых, которые в ужасе, очнувшись от сна, дарившего им миг успокоения от жуткой боли, начали вопить.

Из-за дальних коек выбегает мужчина средних лет в сером испачканном красными пятнами халате. Огромные капли пота зависли на его низком лбу, и лишь пышные брови не дают им возможности залить глаза. Усталые очи смотрят на нас, изнывая желанием сна и тихой усталости.

– Уносите, – говорит вдруг он, бегло осмотрев тело Эрнеста.

– В смысле? Куда? – почти в унисон спрашиваем мы.

– Я бы советовал прикончить его быстро и в яму, ну или подождать немного и тоже сбросить в яму, – говорит врач, зевая широко, и разворачивается, чтоб уйти.

Перескакивая через израненное тело, Генрих делает резкий выпад и хватает врача за края его халата, брызгая белой слюной при каждом слове. Во время злости у него всегда повышается слюноотделение, и он плюется как верблюд.

– Какого хрена? Вы же врач, это лазарет, а вот там, – показывает, – лежит раненый.

– Вот именно, – мужчина вытаскивает края халата из рук Генриха и отпихивает его. – Я врач, а это лазарет, только это уже не просто раненый, а почти мертвец. И то, что я потрачу драгоценные медикаменты, которые сейчас не хватает, не изменит ситуацию никак. Посмотрите, сколько их, всем нужно должное лечение, огромное количество лекарств, но что я могу сделать, если их почти нет? – он уходит, пропадая в густом лесу коек.

Мы остаемся стоять неподвижно, не решаясь сделать и шага. Эрнест еще дышит, хотя намного слабее и более тяжело, грудная клетка то резко поднимается, то опускается, как прилив на море, ускоренный в сотни раз. Видимо, все, и нашему Эрнесту, как и тысячам до него, пришел конец.

Уже без спешки выволакиваем мы тело наружу, на свежий воздух, располагаясь недалеко от входа в лазарет и траурно закуривая по сигарете. Дым кажется горьким, жгучим и противным, но привычка берет свое, и я курю, жадно вдыхая табачные испарения. Все это кажется сумасбродным сном. Мы молчим, пока Генрих не решается сказать первым:

– Так что делать будем?

В ответ лишь тишина. Никто не хочет ничего говорить, даже Артур сидит, опустив голову, погрузившись в свои мысли. Генрих продолжает:

– Нужно кончать с этим. Он только мучается.

Опять тишина и глухое понимание, но абсолютное неприятие его слов.

– Ну, чего заткнулись вдруг? Скажите хоть что-то, – он выбрасывает вдаль докуренный до пальцев окурок. – Это война, и вы, думаю, знали, что здесь будет куча смертей. Завтра на его месте будет кто-то из нас, и это не повод распускать нюни. Как же мы победим, если будем оплакивать каждую смерть? А сейчас нужно покончить с этим, облегчить его страдания, а то он, может, еще несколько часов так промучается.

Мы это знаем, но знать и осознать – две разные вещи.

– Помогите мне, – просит нас Генрих, и мы вновь хватаемся за одеяло. Несем очень медленно, тело скользит и иногда бьется выпирающей частью об ухабы на земле. За сорок метров от лазарета, прямо за ним, находится огромная яма, наполовину забитая гниющими останками и изнывающая невыносимой вонью разложений и газов. Мы медленно опускаем Эрнеста на край этой ямы, вытаскиваем из-под него одеяло.

– Можете идти, я сам все сделаю, – говорит Генрих.

Но никто не уходит, продолжаем стоять и смотреть отстраненно на синие отражения лиц на дне ямы, на то, как черви пожирают их, как плодятся во внутренностях и шевелятся белыми комьями. Эти ямы называются братскими могилами, когда количество трупов в них превышает половину, их закидывают землей, и они превращаются в высокую насыпь, больше напоминающую гору. Таких гор здесь уже три, а эта будет четвертая. Мы ведь даже не сдвинулись и на несколько метров вперед за два месяца, а уже столько жертв. А сколько таких лазаретов с такими же ямами находится по всему периметру фронта? Десятки или тысячи?

Генрих осматривает карманы Эрнеста, но они пусты. Он снимает его табельный пистолет с пояса, снимает нож и ботинки.

– Постыдись, оставь хоть ботинки, – со злостью смотрит на его действия Винсент.

– Они ему уже ни к чему, а мы их обменять можем, – говорит Артур, выходя из оцепенения. – Война – грязная вещь, и в ней нет ни капли благородства.

Генрих снимает пистолет с предохранителя, кладет палец на курок и ставит дуло вплотную к виску. Мы понимаем, что так делать правильно, это Единственный правильный выход, но все внутри бунтует, противится действиям Генриха, желая выхватить пистолет из его рук и выкинуть его. Но мы стоим, сдерживая себя, наблюдаем и мысленно прощаемся с другом, не осознавая полностью, что для него настал конец, а, возможно, завтра наступит он и для еще одного из нас, и еще, и еще, и так пока никого здесь не останется.

Выстрел. Прерывистые движения в легких остановились. На пологую стену ямы, брызнула кровавая струя, перемешанная с частичками белого мозга. В предсмертной конвульсии встрепенулось тело, и последнее дыхание жизни покидает его. Напрягшись, Генрих столкнул уже мертвеца с края, и он медленно катится на дно, шмякнувшись на смердящие останки бывших товарищей. Теперь это его дом, его новые друзья, его последняя остановка перед вечностью.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7