Олег Белоусов.

Самые сильные силы



скачать книгу бесплатно

Этот рассказ я посвящаю своей младшей дочери Дарье, которая с отчаянием искала в шестнадцать лет ответ на вопрос: в чем смысл жизни? Тогда я не мог ей ответить вразумительно и убедительно. Примерно, через десять лет я написал эту историю, и она, по-моему, дает ответ на вопрос, мучающий когда-то мою юную дочь…


© Олег Аркадьевич Белоусов, 2017


ISBN 978-5-4474-4616-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Пришел первый день лета – такой же, как предыдущий день и день перед предыдущим, но небольшая разница между вчерашним днем и днем сегодняшним все же ощущалась. Так за один день все вдруг начинают понимать, что весна наконец-то сменилась летом. Теперь солнце начало чувствительно греть прямо с восхода, горячий воздух быстро заполнил пространство гостиничного номера через незакрытую с вечера балконную дверь. Филиппу Домникову пришлось сбросить одеяло на пол, но постоялец немедленно пожалел об этом, предположив, что может прийти со своим ключом горничная и увидеть его нагим. Вместо того чтобы вновь накрыться, Домников перевернулся на живот, потому что припомнил, что вечером перед заселением он видел на своем этаже притворно робкую молодую девицу в форменной одежде горничной с излишне короткой юбкой для такой работы, а значит, эту девицу можно попытаться смутить, и скрыто – с надеждой на возможную случайную связь – понаблюдать, что она будет делать. Домников залез головой под подушку, закрывая уши от громкого пересвистывания птиц в тишине еще не проснувшегося города. Сквозь сон Филипп понимал, что встать и закрыть балкон – значит, проснуться окончательно. Ночью из-за сновидения, где Домников разговаривал с какой-то податливой незнакомой женщиной без лица, он не решился закрыть балкон, когда просыпался от душераздирающего мяуканья котов, похожего на плач брошенного на улице грудного ребенка.

В десять часов Домникову предстояло встретиться с агентом по недвижимости и осмотреть несколько офисных помещений для открытия филиала компании в новом городе. Согласно молодой традиции, с ранней весны и до летних отпусков в России фондовые и товарные рынки, вновь возникшие после восьмидесяти лет отрицания жизни, бурно росли. Многочисленные мелкие банки, фонды и финансовые товарищества, обещая населению мошеннический процент дохода, плодились, разрастались и, как ненасытные жвачные животные, методично пожирали денежную массу непуганых и ошалевших от жадности частных вкладчиков. Филипп полагал, что за два дня справится с порученным делом и вернется обратно в Москву. Нечастые и непродолжительные командировки Филиппу вспоминались как очень веселые моменты жизни. Накануне отъезда Домников, подобно великому лицедею, ходил с недовольной гримасой, а в душе тайком ликовал от предстоящей свободы. Филипп пытался всем дать понять, но прежде всего жене, что с нежеланием уезжает из дома.

Домников знал жену и понимал, что чем правдоподобнее будет его ложное недовольство от предстоящей поездки, к которой супруга заслуженно отнеслась с подозрением, тем больше будет довольна она, тем легче, беззаботнее и веселее будет ему вне дома.

Свобода от семьи, свобода от всех родных и знакомых, свобода от коллег по работе, а также свобода от однообразия текущей жизни – приятно будоражили Домникова.

Главное – но это он никак не хотел признавать, несмотря на то, что мысленно не находил опровержения тому, что только это оказывалось главным в его жизни – Филипп радовался легкой возможности, без опасения быть замеченным, поволочиться за неведомой и красивой женщиной в чужом городе.

Спустя час Домников почистил зубы, побрился, потом, торопясь от нетерпения, залез в ванну под душ, где громко, с силой высморкался и с ощущением удовольствия, закрыв глаза, тут же помочился себе под ноги, чувствуя облегчение не только внизу живота, но и во всем теле. Мощными теплыми струями душа Филипп смыл все из-под ног, потом, особенно густо намылив шампунем места под мышками, между ягодиц, в паху и на затылке, обмыл тело. Домников не мог объяснить почему, но именно тщательное мытье утром придавало ему уверенности в общении с женщинами ровно настолько, насколько он продолжал чувствовать себя чистым и свежим. Филипп выключил воду, смахнул ладонью с груди, рук и ног капли воды и встал на идеально белое гостиничное полотенце, расстеленное безжалостно на черном плиточном полу. Домникову доставляло удовольствие относиться бесцеремонно ко всему гостиничному из-за дороговизны номера и потому, что дома такого не позволяли. В семье на каждый участок тела предназначалось свое полотенце, которое невозможно было бросить на пол. Филипп считал этот порядок варварским, но с женой не спорил.

Домников не стал обтираться, давая телу острее воспринимать прохладу. Голый Филипп прошел в комнату, где вприкуску с горьким шоколадом медленно, маленькими глоточками, чтобы не вспотеть, выпил заготовленную перед походом в душ чашку крепкого цейлонского чая с бергамотом, что оказалось возможным благодаря хромированному электрическому самовару в гостиничном номере. Тотчас Филипп почувствовал прилив бодрости, и к нему пришло желание радоваться всему, что попадало на глаза. Домников не хотел и не ел утром, но обедал с большим удовольствием немного раньше середины дня, когда кафе и рестораны еще немноголюдны. Филипп нередко начинал трапезу с пятидесяти грамм водки под маленькие соленые огурчики или мелко нарезанную квашеную капусту, прежде занюхивая выпитую стопку мягким черным хлебом с вкраплениями тмина, поднимая таким образом аппетит до ощущения длительного голода. Все следующие блюда после такого начала казались ему по-детски маленькими. После обильных и вкусных обедов Филипп не единожды замечал, что его веки тяжелеют, а глаза слипаются от потребности поспать, и только проплывающие мимо женские силуэты взбадривали его и возвращали интерес к жизни.

По давно заведенной привычке, перешедшей от отца, Домников с вечера выложил на стол в номере часы, новый носовой платок, портмоне и записную книжку, чтобы утром при выходе не забыть вроде бы незначительную, но в нужный момент всегда очень важную вещь. Если, к примеру, Филипп забывал носовой платок, то, следуя примете, никогда не возвращался за ним. Однако на протяжении всего рабочего дня Филипп чувствовал себя неловким и раздраженным, потому что именно в этот день сверх всякой меры у него обязательно щекотало в носу и хотелось беспрестанно чихать. Домников стеснялся показать офисным женщинам, что не имеет платка, а среди офисных красавиц имелись очень приятные ему особы в черных колготках и в обтягивающих юбках. Эти дамы, сидя нога на ногу, мутили разум Домникова овальными формами коленей, какие в воображении Филипп грубо раздвигал в стороны. Домников не раз заранее убегал в туалетную комнату, чтобы прочихаться и умыться. До боли в носу Филипп пытался над раковиной ногтями вырвать все длинные волосы из ноздрей, чтобы эта щекотливая растительность не беспокоила впредь.

Сейчас, придирчиво осматривая себя в зеркало над столом и поправляя волосы на голове, Домников неожиданно почувствовал схожесть своих движений с движениями рук своего отца в их старом финском доме с приусадебным участком. Отец часто подолгу стоял в просторном зале у величественного старинного трюмо выше его роста и, едва прикасаясь ладонями, поправлял свои черные с блеском от влажности волосы, красиво уложенные назад. В эти минуты отец Филиппа казался чрезвычайно сосредоточенным, и никто не мог его отвлечь от зеркала до тех пор, пока он, наконец, не убеждался, что прическа делает его особенно интересным. Воскресным днем при каждом проходе мимо трюмо Александр Васильевич Домников непременно на мгновение останавливался и оглядывался на свое отражение в зеркале, и опять поправлял волосы. Это очень раздражало Серафиму Прокопьевну – тещу старшего Домникова и бабушку Филиппа. Пожилая женщина, стоя перед тем же трюмо, приняв перед этим в компании часто гостивших родственников бокал десертного вина, наполовину разбавленного чаем, старательно передразнивала зятя в моменты его отсутствия. Артистичная теща с напускной серьезностью осторожно поправляла седые волосы, поворачивая голову то налево, то направо, и все смеялись безудержно, понимая, кого она так искусно изображает. Потом Серафима Прокопьевна смачно мнимо сплевывала в сторону и говорила: «Тьфу!.. Ни богу свечка, ни черту кочерга… Господи, прости мою душу грешную!.. Пусть живут, как хотят». Опытная Серафима Прокопьевна, проведшая детство до Октябрьской революции в большой семье всегда много работавших крестьян, видела признак неминуемой опасности в долгих разглядываниях мужем старшей дочери собственного отражения в зеркале. Тем не менее, бабушка Филиппа при встрече с зятем утром непроизвольно и незаметно для себя переставала сутулиться, машинально сдвигала платок со лба на затылок и лихорадочно начинала искать широкий изогнутый дугой гребень в волосах.

Необычайно доброе утро дало Филиппу Домникову хороший настрой, и он, не торопясь, основательнее обычного собрался на деловое свидание. Домников запер номер и пошел по коридору своей заученной походкой, слегка заводя локти за спину, чуть выпячивая грудь и поднимая выше подбородок. По правилам гостиницы жильцу необходимо было передать дежурной по этажу ключ с крупным брелоком, который не умещался в руке. Филипп предположил, что такие большие грушевидные деревянные набалдашники с цифрами администрация отеля придумала, видимо, для того, чтобы постояльцы не забывали ключ в кармане при выходе из гостиницы. Ключ с таким габаритным грузом действительно представлялось невозможным оставить при себе: куда бы вы его ни положили, он торчал из любого места, и создавалось впечатление, что все встречные прохожие смотрят именно на ваш карман и пытаются отгадать, что у вас там.

У стола консьержки Домников поздоровался и передал ключ. Полноватая женщина лет сорока пяти с чрезвычайно крупным задом, который не умещался на стуле, одновременно жевала всухомятку, не размыкая губ, засахаренную булочку, удерживая ее щепотью с оттопыренными мизинцем и безымянным пальцем, и читала толстый литературный журнал. Филипп заметил, что у женщины открыта страница со стихами. Подобные журналы издавали огромными тиражами в недавние советские времена. Дефицит интересной книжной продукции принуждал людей после прочтения не выбрасывать журналы, получаемые по подписке, а сшивать их по романам или повестям и хранить на антресолях в квартирах, на чердаках загородных дач. Из-за саркастического отношения к поэзии и с целью «полезного» времяпровождения в туалете Филипп укладывал эти книжки в мягкой обложке маленькими стопками на полу. При случае Домников громко и пафосно, сидя на унитазе, читал стихи, подобно поэтам-шестидесятникам, с завываниями, и это веселило его и членов семьи, тем более что большое количество поэтов печаталось в этих журналах. Многим подписчикам хотелось сохранить интересную, на их взгляд, литературу для детей и внуков, наивно полагая, что дефицит в стране незыблем, как железобетонная власть коммунистов. На самом деле любой дефицит во все века, будь то дефицит хлеба, денег или свободы у большинства населения, всегда являлся предвестником неминуемых перемен для любой власти.

Консьержка не услышала, как Домников бесшумно подошел к ее столу сбоку по протертой от времени темно-красной ковровой дорожке. Вздрогнув от неожиданно близко прозвучавшего спокойного и низкого голоса Филиппа, дежурная по этажу, как и все женщины при виде крупного и видного парня, начала непроизвольно заправлять волосы за уши, которые вовсе не нуждались в этом. Наблюдательные мужчины безошибочно воспринимают поправку волос дамой как первый бессознательный признак симпатии к себе. Дежурная суетливо поднялась, потянула тонкий заношенный жакет за края вниз, что тоже выдавало ее легкое волнение, взяла из руки Филиппа ключ и тихо, не открывая рта, неожиданно для себя начала мычать какую-то мелодию. Если бы в этот момент кто-то спросил, какую именно мелодию напевает дежурная, то женщина оказалась бы в затруднительном положении. Консьержка неубедительно показывала своим равнодушным видом, что Филипп для нее как множество других жильцов на этаже. Ей тут же вдруг стало неловко за свой старый жакет, который под мышками имел чуть заметные белые круги от времени и отстиранного пота. Консьержка знала, что круги не очень заметны, но это все равно мешало ей изображать полное равнодушие и принуждало прижимать локти к телу, как это делали когда-то светские дамы, но по иной причине.

«Этот парень поселился не в мою смену… если бы я знала, что утром он будет сдавать мне ключ, я ни за что не надела бы этот жакет… Из-за этого мудака я совсем лишилась возможности купить какую-нибудь новую тряпку…» – почувствовала женщина обиду в душе на мужа и досаду, что двадцать лет жизни отдала человеку, недостойному лучших ее годов.

Повесив ключ на доску с ключами других постояльцев, дежурная повернулась к новому жильцу. Филипп улыбнулся добродушно, из-за того что приметил в уголках губ женщины, не ко времени накрашенных ярко-красной помадой, кристаллики сахара от недоеденной булочки. Консьержка не преминула чуть поспешно улыбнуться Домникову в ответ. «Женщин такого типа я еще долго буду беспокоить», – подумал Филипп с осознанием своей силы и молодости, направляясь к лифту. Домников был того неопределенного золотого мужского возраста, когда женщины и двадцати, и пятидесяти лет с одинаковой легкостью и желанием могли бы сблизиться с ним, вовсе не опасаясь при этом, что кто-то может посчитать их связь непристойной из-за значительной разницы в возрасте.

Глава 2

Домников нажал кнопки вызова одновременно двух лифтов и стал ожидать, который из них первым приедет к нему на шестой этаж. Лифты долго не поднимались, а где-то шумели в глубине шахт на нижних уровнях. Гостиница советской постройки не претерпела изменений не только в интерьере, но и в улучшении работы трясущихся, медленных и скрипучих лифтов. Показательно просторные коридоры и холлы здания гостиницы были отделаны дорогим мрамором, а крохотные номера для человека обставлены простой мебелью из древесно-стружечной плиты, облицованной березовым шпоном, который отклеивался на видных местах. Филипп подумал, не пойти ли ему вниз по лестнице, однако решив, что идти шесть этажей, пусть даже и вниз, дело долгое – остался терпеливо ждать. С огорчением Филипп вспомнил, что торопливость почти всегда задерживала его. Люди, ожидавшие лифт, на удивление приезжали быстрее, чем те, кто спешил и бежал вниз по ступенькам.

Наконец, один лифт приехал, и Домников спокойно зашел в открывшуюся кабину. Попутчиков рядом не оказалось, и Филипп нажал кнопку первого этажа. На какое-то время лифт «задумался» перед движением, и в этот момент к Филиппу стремительно влетели с визгом две девушки. Как только счастливые пассажирки заскочили, двери шумно и резко тут же сомкнулись за ними.

Это вызвало у девиц восторг и смех. Их веселье передалось Филиппу, и он невольно начал улыбаться, глядя на подруг. Заметив, что в лифте девицы не одни, а в компании с мужчиной старше их и приятным на вид, и который тоже улыбается их удаче, попутчицы с новой силой засмеялись, нагибаясь в углу от смущения и хлопая слегка себя при этом по коленям. Чуть притихнув, девушки вдруг игриво переглянулись и вновь прыснули через силу сдерживаемым смехом. Их уже больше смешило не то, что удалось ловко запрыгнуть в уезжающий лифт, а то, что смеяться долго казалось неприлично, а это, напротив, смешило с удвоенной силой. Вскоре девушки осознали, что смеяться больше не стоило, ибо это могло показаться незнакомому парню чрезмерной игривостью. Попутчик мог, не дай бог, принять их по возрасту за детей, а не за зрелых девушек, какими они хотели казаться. Стыд сродни стремлению обладать большими деньгами или властью: имеет любовную основу. Хорошее настроение, веселье и смех тоже всегда присутствуют там, где мужчины и женщины хотят понравиться друг другу. Филипп осмотрел попутчиц внимательно. На них были светлые платья без рукавов. Загорелые длинные ноги девушек в сандалиях на плоской подошве контрастировали с белизной их коротких платьев и не давали возможности оторвать от подруг глаз. Филипп, как опытный охотник на красивых женщин, легко справился с собой и начал смотреть то на фонарь на потолке, то на пульт управления с оплавившимися кнопками. Девицы тоже тайком взглянули на попутчика и стали говорить между собой на вдруг возникшую постороннюю тему, показывая таким образом, что они забыли о случайном компаньоне. Девушки заговорили громко, и это, наоборот, говорило о том, что им не удается избавиться от ощущения присутствия с ними привлекательного парня. От подруг не ускользнуло, что на Филиппе была белая хлопковая рубашка с короткими рукавами, заправленная в джинсы с бежевым ремнем, а на босые ноги надеты под цвет ремня мягкие дырчатые туфли. Несмотря на то, что рукава рубашки Филиппа заканчивались чуть выше локтя, они умышленно были подогнуты еще один раз, приоткрывая чуть больше заметно увеличенные от тренировок мышцы на руках. Две расстегнутые верхние пуговицы на рубашке и оголенные руки Домникова показывали, что он тоже успел перед началом лета приобрести первый загар. По тому, как Филипп был одет и во что, угадывалась стильность в его манере одеваться и носить одежду, какая зачастую дается человеку с рождения, как цвет глаз или чувство вкуса. Многих женщин восхищают в мужчинах высокий рост, отсутствие живота и легкий загар, но утонченность и стильность придают кавалерам особую притягательность. Таким партнерам по любви дамы доверяют безоговорочно и подсознательно наперед готовы терпеть обманы и измены от них, и ничто женщин не может поколебать при выборе поклонника, если среди многих достойных есть хотя бы один похожий на такого.

Лифт начал опускаться, и Домников подумал, что подруги, видимо, живут с ним на одном этаже, но вчера при заселении в отель он их не видел. Соседки не встретились ему и в ресторане на ужине. «Должно быть, девчонки едят где-то в другом месте…» – предположил Филипп и невольно определил, что девушка, стоящая дальше от него, ему внешне нравится больше, хотя обе очевидные ровесницы казались очень юными и привлекательными. Филиппа гипнотизировали девицы с выраженной «гитарностью» фигуры, и эта выраженная «гитарность» присутствовала у той, которую он мысленно отметил. Другая девушка имела, напротив, плечистую мальчишескую фигуру, но Домников не являлся почитателем такого типа женских форм. Филипп начал обдумывать, как бы случайно вечером опять встретить подруг и пригласить поужинать сначала обеих, благо, что они будут ему уже как бы знакомы по лифту, а потом продолжить общение с более желанной юной красавицей. Филипп обоснованно полагал, что для приличных женщин очень важно второе свидание. Второе свидание дает им как бы «легальное» разрешение на большую смелость. Домников знал из своего опыта, что первая встреча ничего не обещает в его охоте, но во время второй – его дела продвигались значительно и часто заканчивались неминуемо той самой близостью, о какой, прежде всего, думают, и думают круглосуточно, молодые мужчины. Домников давно отметил, что если он не ставил перед собой цели как можно скорее овладеть женщиной, а согласен был отложить это на неопределенное время, то партнерша раньше ожидания вела себя доступнее – и наоборот.

Имея жену и двух дочерей дошкольного возраста с разницей в рождении чуть больше года, Домников давно преступил черту первой неверности, и теперь совесть меньше его беспокоила, чем тогда, когда он это совершал впервые. Филипп боялся продолжительных связей с новыми женщинами, потому что расставание происходило тяжелее и непременно со слезами, но неминуемо. Домников не мог оставить жену с двумя маленькими дочерями ради кого-либо. Филипп знал по своему горькому и безрадостному детскому опыту, когда родители разошлись, и у отца появилась новая женщина, а у матери новый мужчина, что чувство сиротливости при живых родителях не редко заставляло его плакать беззвучно по ночам в кровати у бабушки дома, глядя в стену. Филипп хорошо запомнил то время, и то, как метался между отцом и матерью. Каждый из родителей искренне и бесхитростно соблазнял его навсегда остаться жить именно у себя, но когда о нем ненадолго забывали, то Филипп видел радость общения родителей со своими новыми партнерами, и мальчику становилось понятно, что он радости, сравнимой с той, ни отцу, ни матери уже не приносил. Филипп начал ходить в третий класс школы и по месяцу жил то у отца, то у матери, но никак не мог привыкнуть к новой жене папы и к новому мужу мамы. Домников не мог себя вести легко и просто, как в дошкольном детстве, когда отец и мать жили вместе, и виноваты в этом, Филипп считал, чужие люди, поэтому не мог принять ни мачеху, ни отчима. Новые супруги его родителей не могли искусно скрыть того, что Филипп для них чужой и нежеланный свидетель в жизни. В конце концов, Филипп окончательно переехал к любимой бабушке по матери и прожил у нее до женитьбы.

Будучи уже семейным человеком, Домников знал, что его женщины, с которыми он встречался, очень тяжело переживали, когда он расставался с ними из-за лучшей любовницы. Странно, но любовницы часто первое время не ревновали Филиппа к жене, однако другой соперницы не терпели. Из-за повышенной чувствительности Домников не мог переносить женских слез. Первой любовнице, с какой Филипп сошелся на работе, он по наивности и неопытности искренне обещал, что оставит жену и переберется жить к ней, потому что был убежден, что жить с нелюбимым человеком намного грешнее, чем супружеские измены. Однажды Филипп пришел вечером домой с твердым намерением собрать личные вещи и уйти. В ответственный момент с болью в сердце Домников посмотрел на беззаботно играющих дочерей и не решился объявить жене – которая, как всегда, была поглощена больше домашними заботами, чем своей внешностью, – о желании оставить семью. Только мысль о том, что какой-то чужой мужчина придет на его место, как отцу стала ему нестерпима до слез. Девочки будут чувствовать себя сиротами, как когда-то он сам, и Филипп ясно представил несчастные, потерянные лица дочерей и скованное поведение при вынужденном общении с чужим человеком. Это являлось основной причиной, почему Домников не смог уйти. Филипп со стыдом вспомнил, что когда женился, то дал себе зарок: ни при каких обстоятельствах не уходить от своих детей до их совершеннолетия, памятуя о собственных переживаниях при разводе родителей.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2