Оле Кай.

Вернись, колибри!



скачать книгу бесплатно

Выпускникам школ 2015 года посвящается. Каждый день вы пытаетесь встать на ноги с кресла, к которому вас приковывают страхи подросткового взросления. Сегодня вы выигрываете этот бой. Но со следующего утра битва за право жить начнётся вновь. Крепитесь, так будет не всегда. Однажды вы проснётесь и увидите, что нечто важное в прошлом, угнетавшее вас, теперь не приносит боль и даже кажется забавным…

Пожалуйста, взгляните на свои пальцы.

Я подожду, пока вы сделаете то, о чём я вас прошу.

Что ж, а теперь сожмите их в кулак…

Всё очень просто, правда? А теперь проведите ладонью по тому, что находится впереди вас. Не упрямьтесь – сделайте это. Возможно, вы почувствовали ледяную скользь стекла того самого окна, возле которого ждёте кого-нибудь, чтобы вместе заняться делами или направиться в захватывающий путь. А, быть может, резным рисунком, что принято считать уникальным, – рисунком подушечек пальцев вы ощутили шероховатость перил или стола, на которые облокотились в раздумье. Или, что повеселей, вы коснулись горячего нежного лица своего друга, и он, удивляясь неожиданному прикосновению, сердится и просит убрать руки. Но даже если перед вами пустота страшной невесомой пропасти – думаю, вы почувствуете и её. Кровь закипит адреналином в вашем сердце, жаждущем избежать опасности, и разгорячённые алой пульсацией капилляры начнут приливать напором к той самой паутине рисунка, что неподалёку от кончиков пальцев. Как разнообразны и бесчисленны ощущения, передаваемые этой незначительной частью тела! Но зачем вам об этом задумываться? Вы бы и не стали этого делать, если бы я не попросила.

Я же не чувствую ничего.

Одна сторона моего тела отказала мне два года назад, как раз в канун моего пятнадцатилетия. Вторая, пока ещё с перебоями, передаёт вкус протекающей вокруг меня жизни. Но что-то подсказывает, что и она вот-вот откажет повиноваться моему рассудку. И я с нетерпением и ужасом, со злорадством и равнодушием ожидаю, когда прокричит кукушка на часах и этот момент настанет.

Моё сердце, сжимаясь от сочувствия к собственной душе, ликует во мне: «Твоя болезнь – ошибка! Кончина – это плацебо твоего испорченного сознания, ищущего любой повод остановить собственную жизнь! Однажды, устав бороться с тоскою, ты решила, что инвалидное кресло – это лучше, чем борьба! Но я скажу тебе как друг, – ты очень рано сдалась!»

Но мой разум усмехается и противоборствует: «Есть снимки, результаты анализов и утверждения квалифицированных врачей. Приближающееся к твоему телу онемение есть итог развития странного, пока ещё не известного нервного заболевания! Возможно, лет через тридцать к нему найдут разгадку. А пока тебе остаётся только дышать и смотреть – в этом и будет заключена твоя дальнейшая жизнь!»

Между тем, сердце никак не угомонится. Оно находит десятки причин, почему анализы могли так сплоховать. Вдруг во время погружения своим оком в мои лейкоциты и диаграммы головного мозга врач попросту чихнул, отвлёкся и невольным нажатием курсора залипающей клавиши мышки стряхнул на аппаратуре все верные данные.

А вдруг его отвлекли телефонным звонком, и в это время на старых советских компьютерах произошёл сбой программы? Дугообразные чертежи моих полушарий заменились чьими-нибудь ещё, кто уже давно приговорил себя к бездействию? В конце концов, есть ещё и третий вариант – банальный, но такой частый: врач ошибся!

Сердце могло наговорить ещё целую кучу нелепостей. Но мозг не щадил меня нисколечко. С чего врачу чихать на тебя и на твои лейкоциты? Даже в сезон пандемии гриппа доктора сидят на своих местах, принимая по сотни человек в день. Нет, их не вышибет из строя ни мигрень, ни свадьба, ни развод, ни похороны. А с телефонным звонком – так это ещё проще! Зачем специалисту отвлекаться на звонки пациентов, когда в регистратуре сидит очень шустрый секретарь, обладающий особой способностью быстро заканчивать любые разговоры.

Нет, не жалеет – бичует меня мой мозг, рубит на куски любые очажки надежды. Сердце тоже хорошо. Зачем оно обманывает расстроенную душу? Вливает в мысли фальшивый оптимизм, не оправданный не единой бумажкой из всех пройденных мною процедур.

Бабушка мне часто говорит: «Посмотри в зеркало. Когда-нибудь ты перестанешь узнавать себя». Или она говорит: «Сходи умойся. Даже если от тебя останется одно лицо – оно всё равно должно быть чистым». В иной раз от неё можно услышать вот что: «Проветрись на улице. Вдохнёшь свежий воздух и почувствуешь, как вкусна жизнь!»

Она говорит мне это так бескомпромиссно, будто я действительно могу воткнуть свои ноги в её старые калоши и побежать на улицу. Да, бабушка разговаривает со мной так, словно под моей пятой точкой нет сидения инвалидного кресла. Наверное, побуждая меня к невозможному, она пытается поднять во мне чувство собственного достоинства. Она уверена, что я в свои семнадцать поставила на себе веющий могильным холодом крест. Ей хочется, чтобы этот крест под другим углом зрения стал плюсом.

Но она не права. Крест поставила не я – тело.

Что поделать, когда в одном тесном мире этого тела воюют две разные стихии, врезаясь друг в друга в ожесточенной схватке. Одна неведомая сила, которая мне почти не подвластна, убеждает в необходимости жить. Она запускает свою энергию в тело и приводит контрольный аргумент: «Разве где-то там, до рождения, мы пишем заявление на то, чтобы родиться? Разве мы определяем континент, город, роддом и время для появления на свет? Нет у нас таких привилегий. Мы не определяем ни день, ни час, ни ту, кто девять месяцев будет носить зародыш у своей наполняющейся молоком груди. А раз это в чьей-то высшей власти – доверься! Доверься и посмотри, что будет дальше! Главное – живи!»

И снова мощь второй стихии, чёрной и зловещей, как гейзер нефти, вливается нерастворимыми масляными пятнами в голубую гармонию праведных мыслей, окропляя их чернотой: «Зачем всё это? Какой смысл в мучении? Какой в страданье прок, когда можно успокоить душу беззаветным вечным сном?» Стыдно признаться, но, похоже, что с этим я сдружилась куда ближе.

Бабушка расстраивается, когда видит моё застывшее в унынии лицо. Я затылком чувствую, что она едва сдерживает слёзы, наблюдая за пассивным сидением внучки у слегка обледеневшего окна.

Но жалость в её взгляде не столь болезненна для меня. Тяжелее замечать укор, что день и ночь сочится из её светлой души, избегающей любых фраз осуждения. Но разве взгляд, прорвавшийся изнутри и отображающий всю глубину кипящих чувств, не бывает красноречивее любых слов?

Она пытается выдернуть меня из-за компьютера, из социальных сетей, где с моей электронной страницы ядовито счастливо смотрит на мир красивое лицо юной девушки. Это я – два года назад. Страница и её оформление, все до единой записи остались в том же виде, как и были накануне трагедии…

Видели бы вы это лицо! Ох, как оно раздражает меня. Уничтожает. Я смотрю в него как в чужое. Но ведь оно моё!

Знаете, это смазливое личико так нравится сотням парней, которые пишут в своих сообщениях всякую чушь. Но не только они. Рекламодатели предлагают разместить рядом с этим лицом тюбик с кремом, или флакон девчачьих духов, или косметику едва раскручивающихся брендов. Работодатели вопрошают, не желаю ли я пройтись мимо их офисов с листовками, чтобы привлечь к товару молодёжь. И даже девчонки, вполне отличные девчонки, заваливают меня письмами, обнажая свою низкую самооценку. Главное, что их интересует, как мне удалось преодолеть напасть от прыщей, какими тониками я мою это самое лицо и какими кремами его умащаю. Но ещё ни в одном письме не прозвучало ни нотки интереса к тому, что может быть спрятано за этим лицом. Ай, личико, прекрасное да распрекрасное…

Посмотрели бы они на меня сейчас! Представляю, как в гробовом затишье, в скрежещущем от безнадёжности безмолвии стояли бы они угаснувшей толпой перед моей коляской, как перед троном умерщвлённого фараона. Они бы пожелали увековечить, забальзамировать такое превосходное лицо. Но вдруг оно бы слегка дёрнулось и захохотало бы. Ха-ха-ха – над их глупостью и недалёкостью. Смотрите, у меня теперь красная бугристая кожа, глаза пустые, точно они и есть глазницы мумии, восставшей из саркофага, волосы взлохмаченные – мне до сих пор непривычно и тяжко управляться левою рукой. Я превратилась в чучело фараона.

Жалко бабулю. Она не перестаёт надеяться, что время пойдёт вспять и каким-то чудом случится моё выздоровление. И тогда я с гиканьем вскочу с коляски, причешу свои засаленные волосы и побегу, как прежде, в школу.

А я уже ни на что не надеюсь, хоть имя и обличает мои признания, – Надежда.

Редко кого из моих сверстниц зовут Надеждой. В основном Юли, Кати, Алины да Марии. Зато в нашем доме – Надежда! И только Надежда. Здесь никого не бывает. Ко мне из девчонок за последние два года никто не заходил. Да и зачем? У них есть занятия куда интересней, чем сидеть тут рядом со мной, чувствуя себя без вины виноватыми. Их ждут первые, обжигающие жаром новизны и влюблённости свидания, экстремальные прогулки на скоростных великах или роликовых коньках, увлекательный (насколько окажутся щедры родители) шопинг по бутикам.

Я их не осуждаю. Думаю, что и сама жила бы в удовольствие, позволительное в так стремительно преходящие дни юности.

Моя юность несколько прозаичней…

Порой в наш старый дом, поражающий своими просторами, приходят женщины из социальной службы. Что о них сказать? Приходить – это их прямая обязанность. Они действительно делают это, потому что вынуждены. Когда ты практически обездвижен, начинаешь внимательней читать эмоции на лицах собеседников. Вынужденность – единственная эмоция на лицах этих дам. И я им не завидую – подружиться со мной на самом деле сложно.

И каждый раз от них я слышу почти одно и то же. Но сегодня прозвучало что-то новенькое. Моя наставница просто вышла из себя, узнав, что я грублю бабуле и совсем не помогаю по дому.

– Посмотри, как живут другие! – её голос взметнулся в верхний регистр, переходя на повышенные тона.

Я всё ждала, когда же обозначится пик этой несдержанности, этого чиновничьего снобизма, этого абсолютного нежелания хотя бы на миг вспомнить себя подростком и понять мои чувства. Я ждала, когда она сорвётся и, в конце концов, произнесёт это слово. Нет, что вы, в этом слове нет ничего постыдного – оно бесконечно звучит во всяких конкурсных положениях, документальных постановлениях, оно на устах у тысяч-тысяч людей на всей планете. Но для меня в его звучании есть проблема.

– …Они участвуют в соревнованиях! Защищают честь нашего района! А какие у них получаются поделки – не каждый способен смастерить такую красоту и двумя руками. А они умудряются одной! – в конце своей тирады, не найдя отклика в моих глазах, она не выдерживает и восклицает: – Инвалиды нашего города известны во всей республике! Наша молодёжь – это творческие развитые люди. Они следят за своим здоровьем, участвуют в спортивных состязаниях. Они талантливы – поют, рисуют, пляшут! А ты…

– Уж простите, – каюсь я, не скрывая иронии, – я бы с радостью ушла из вашего инвалидного общества, дабы не портить статистику по району. Но, увы, на одной ноге далеко не ускачешь. Кстати, вы пробовали?

– Что? – возмущаются моему хамству.

Как можно было ей – поборнице справедливости, ревностной защитнице прав всех, кто ограничен физически, – задавать такие неподобающие вопросы? Возмущение отпечаталось в гряде морщин на застывшем чопорном лице.

Ничего-то она не понимает. Разве инвалид – это тот, кто не может ходить? Нет, поверьте, всё куда сложнее. Инвалид – это тот, кто не способен к милосердию. Вы подумайте, её жертва – это бумажки, отчёты для бога всей её жизни – управления социальной поддержки. И убогая бумажная жертва куда важнее для этой идолопоклонницы, чем сочувствие. Ведомство кормит её, а она ему служит, боясь развить в сердце хоть каплю любви к подопечным. Но, думаю, тот, кто живёт там, куда нам не допрыгнуть, отвергнул бы её со всеми кипищами отчётов о проделанной работе, не поставив ей в цену ни гроша. И я его понимаю. Он желает увидеть братскую любовь между своими детьми, а не дикие войны. В которых они якобы пытаются защитить Бога. Люди ставят десятки свеч перед иконами, а потом возвращаются домой и в семейных склоках срываются на близких. Они просят прощения у Бога, когда им плохо, но сами затаивают обиду на других не на один день и даже год. Они не могут пообщаться, послушать сердцем, проявить искреннее участие – им проще заполнить бумажку, пресловутый документ с пометкой «инвалидность».

Вы знаете, что значит слово «invalidus»? Если нет, то в этом нет ничего зазорного – в вашей карточке ведь нет пометки с этим словом. Я раньше тоже не задумывалась о значении латыни. «Бессильный» и «недействительный» – вот что оно значит. Ах, эта грубоватая, уставшая от бесконечных походов по своим подопечным женщина назвала меня «инвалидом». Я настолько бессильна? Я недействительна?

Мне хотелось бы спорить с ней, огрызаться, сопротивляться, потому что глубоко внутри себя ощущаю мощную энергию, зарытую под всеми пластами моего мировосприятия. Но не могу позволить этой энергии прорваться на поверхность, потому как не вижу для этого ни одного стоящего мотива. Но поспорить-то хочется.

– Скажите, вы пробовали скакать на одной ноге хотя бы час? – вырывается из меня саркастическое замечание, – или нет: лучше неделю! О-о-о! О чём речь! Давайте мы с вами днями напролёт будем скакать на одной ноге? Можно держаться за руки, если боитесь упасть. Это же просто отличная идея! Хотя нет… За руки держаться не получится. Ведь вы тогда совсем будете «недействительны» – не сможете развиваться творчески. И тогда ваша отчётность пострадает. Лучше одной рукой вы возьмёте кисть, окунёте её в акварель и нарисуете чудо-картину. А после мы отправим её на выставку. Все будут останавливаться возле вашего рисунка, прикреплённого кнопкой к деревянному стенду, и восхищаться. И, конечно, вам это будет премного льстить. А я своей свободной рукой изобрету машину времени, чтобы вернуться в прошлое, где две ваши целёхонькие ноги и думать не думали переступать порог моей комнаты.

– Ты что себе позволяешь! – прогремел взрыв.

Я-то думала – начнёт жалеть, но она рассвирепела:

– У всех в этом мире свои проблемы! Кому сейчас легко! Думаешь, так просто прожить с тремя копейками в кармане? Ты хоть одну копейку трудом своим заработала? Хоть что-нибудь одно стоящее сделала в своей жизни? Сидишь тут, развалилась в кресле, как пани, и получаешь десятку. А я вкалываю целыми днями, как лошадь! И что имею? Гроши жалкие. Что ты всё жалеешь-то себя! Распустила сопли, как нюня. Хоть бы причесалась пошла, – ох, как остро звучат во мне глаголы, – бабушке помогла бы. Она ведь запорхалась из-за тебя совсем! Ни отдыху, ни продыху. Ей уже под семьдесят, самой в пору на твоё место садиться. Ну, что ты смотришь так на меня? Ты ведь не лежачая. Не полоумная какая. Ты запомни: в этой жизни все чего-то лишаются рано или поздно. Не бывает в нашей жизни без потерь! Кто-то ума лишился, кто-то ног, а кто-то… ребёнка, – и вдруг затихла, повиснув взглядом на некой точке. – Никогда не знаешь, что хуже…

Она замолчала, разрушенная внезапным воспоминанием. И погасла совсем. Как прожженная в чьих-то пальцах спичка. Уж лучше бы свирепый огонь. Пожар из драконовой гортани. Вулканический фонтан. Уж лучше бы!

Жалея её, молча подписываю подсунутые мне бумаги, что в наш дом приходила такая-то, а значит, социальная служба работает, и зарплата всем причитается. Не жалко мне зарплаты для неё. А вот её саму жалко до коликов. Делает вид, что в этой жизни она – ас и может рассказать мне, как надо жить. А ведь сама живёт как-то иначе. Без веры, без любви. И без надежды.

Да что её осуждать. Во мне самой надежды как раз только и на имя. А что имя без души? Набор букв.

* * *

Порой ко мне приходят учителя. Точнее, мои скорбные покои посещают всего две пчёлки из огромного педагогического улья, заполняющие соты мозжечков своих подопечных такими нужными и полезными знаниями, которые, конечно, помогут маленьким пчелятам устроиться в жизни и понатаскать побольше мёду в свои арендованные ульица. Наверное, эта деятельность за пределами их рабочего графика кажется им верхом благородства.

Баба Нюра убедила школьного директора, что я способна сдать экзамены наряду со всеми, что я справлюсь. Наверстаю упущенное. Коляска не помешает мне заполнить бланки ЕГЭ и успешно поставить галки под вопросами.

И потому несколько часов в неделю я под пристальным взглядом преподавателя сижу за этими тестами. Сколько шума в своё время было из-за них. Педагоги наперебой кричали, что эта система – для роботов, не для живых детей. Другие умоляли: хватит подражать Америке, должно же у нас остаться хоть что-нибудь своё?! Вопросы и ответы в билетах – это та мера познания степени образованности ребёнка, которая проявила себя эффективной ещё с советских времён! Но, в конце концов, решение было принято свыше – министерство утвердилось в выбранном пути, учредив госы. Учителя перестали ждать перемен и, судорожно сжимая методички с тестами, принялись натаскивать новое поколение детей на решениях бесконечных А, В или С.

Те страхи, что экзамен будет провален и жизнь не удастся, наполняли нашу девятую школу. Но я смутно помню эти кошмары. Сейчас я сижу в кресле-каталке возле своего личного стола в своей спальне и лузгаю эти тесты, как поджаренные семечки, шелуха с которых сама спадает. Они даются мне удивительно легко. И при желании я разобралась бы с английским, литературой, физикой… – со всеми предметами, что усердные защитники бесплатного и качественного образования успели втиснуть в рамки цифровой системы испытаний. Но я не хочу. Мне просто не для чего всем этим заниматься.

Иногда ради разнообразия и скуки я вписываю неправильные ответы в свои черновики. Может, боюсь, что к безукоризненному ученику наставникам незачем будет приходить? И тогда моим единственным собеседником останется только бабушка?

Вообще, скажу я вам, это очень интересный процесс, – ставить неправильный вариант в череде правильных. Вот учительница проверяет ответы, ищет, ищет и вдруг её красная паста касается цифры и зачёркивает её. Наблюдать за этим очень занимательно. Как будто она – сапёр, блуждающий по полю, где запрятана всего одна мина. А уж если она её найдёт, наблюдать становится любопытнее. Начинаем разминировать. Из-за этой ошибки мы по новой перечитываем целые параграфы с правилами, повторяем на зубок все исключения из него. И это вносит какое-то разнообразие в наши занятия.

Людмила Ивановна и Татьяна Александровна мне вполне подходят. Они не просят меня перестать валять дурака, не велят причесаться или умыться, или постирать своё бельё. Им незачем меня воспитывать. Всё, чего они от меня хотят, – хороших баллов на итоговой аттестации.

Мой мозг вымуштрован на безупречное «отлично». Но кто бы ему дал команду жить, и двигаться, и любить других? Ведь это куда важнее, чем оценки. Но я предпочла быть замкнутой, эгоистичной, амёбной отличницей.

Первое время бабушка не уставала пытать расспросами врачей. Но они разводили руками, не понимая, в чём загвоздка. Фактически проблемы как будто и нет, и в то же время она есть, но трудно определить – где, в каком месте и на каком уровне. «Скорее всего, – наспех объяснял Борис Константинович, председатель врачебной комиссии, – проблема скрыта где-то в глубине мыслей вашей девочки, в её страхах и потрясениях. Нужно время, и, кто знает, может, её будущее изменится…»

Какие могут быть потрясения у ребёнка, выращенного и воспитанного идеальной бабушкой? Да, бабушкой, потому что я была слюнявым младенцем, когда мои родители попали в автокатастрофу. Я не вспомню их лиц, так как гробы были глухо заколочены на прощальном вечере. Да и кладбища я не помню, потому что бабушка отдала меня на это время какой-то моей тридесятой родственнице. Для меня их кончина не стала трагедией. Я была ещё слишком мала, чтобы понять, что осталась сиротой и сокрушаться об этом.

Бабушка не испытывала трудностей с моим воспитанием. Зачем мне было её не слушаться? Все её требования отличались благоразумием и логичностью. И мне и в голову не приходило чудачить.

В школе отсутствие мамы и папы не сделало меня изгоем. Напротив, я всегда находилась в центре внимания. Одноклассникам нравилось, что я совсем как взрослый человек, не тянущий из семьи деньги на карманные расходы, отвечающий за свои поступки и не набирающий по любой крохотной проблемке номер телефона своих родных.

Рядом со мной и они начинали вести себя иначе. И всё же мои сверстники чаще жили по другому принципу. Иметь свою комнату, свои карманные деньги, слушать музыку, которая им нравится, хотя бы она и долбила на весь двор – в этом они взрослые. Но уладить разногласия с учителем, купить обновлённый планшет, разобраться с системами кредитов, в которые они нечаянно влезли, забредя на платные сайты – так это они ещё совсем юные и без мамы-папы не справятся. В таких ситуациях я могла только и сделать, что удостоить их насмешкой. Поэтому мои друзья со временем становились умнее. Да, им было важно моё мнение.

Всё было отлично, пока однажды мой мозг не дал смертоносную команду самоуничтожения. Хотя кого я обманываю? Никакого «однажды» не было. Если бы со мной не произошла трагедия, лишившая меня вкуса жизни, всё протекало бы также превосходно, как и раньше. И потому нет смысла заговаривать вам зубы. Я расскажу всё начистоту. Вам захочется меня пожалеть – но лучше не стоит этого делать. Быть может, я вам стану неприятна, но и это безосновательно. Не знаю, чем вы можете помочь. Наверное, просто стоит послушать.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное