Ольга Савельева.

Два сапога. Книга о настоящей, невероятной и несносной любви



скачать книгу бесплатно

Муж как бы спрашивает: зачем мне доставать тебе арбуз, если он не тебе? Если я захочу заняться благотворительностью, я займусь сам. Мне не нужно промежуточное звено.

– Ну как не мне? – удивляюсь я. – Мне. Просто это подарок, а с подарком я вправе сделать все, что хочу.

Но Миша возмущен. Пришло время собирать камни. Он как бы просит назад все свои арбузы. А я их раздала. Нет их.

Я все годы жила в латентном чувстве вины. За то, что я такая и не могу иначе. Ну, прости. Мне сегодня нужно уйти, но я вернусь вечером домой. Переобуюсь в тапки, это да. И обниму тебя. Сварю борщ. Уложу детей. Лягу с тобой в постель. Разве этого мало? Но Мише – мало.

Я очень люблю свою семью. И ей я отдаю максимум того, что есть. И даже если я ухожу на работу, то это тоже для семьи.

Муж говорит: всё, что ты делаешь, ты делаешь для себя. Не надо врать себе, что для семьи. Я думаю, он прав: я все делаю для себя. Мы все всё делаем для себя, мы все эгоисты.

Ты добываешь нам арбуз для себя, так ты чувствуешь себя мужиком. Ради любимой женщины хочется добывать арбузы, разве нет? А я отдаю, я такая и не хочу за это оправдываться. Я хочу, чтобы ты понял: если я так не сделаю, это буду не я.

Ты можешь съесть свой арбуз сам, но это будешь не ты. Ты любишь свою семью и всю жизнь все делал для нее, для нас. Ты скуп во внешнем мире, а для семьи – самый щедрый человек. Но ведь в этом наше счастье. Разве нет?

У детских психологов есть тест для определения ребенка, который подвергается домашнему насилию. Предположим, есть подозрение, что дядя Боря – сволочь. Ребенку рассказывают сказку, в которой есть добрая принцесса, добрый принц, злая Баба-яга и Кощей. После сказки у ребенка спрашивают:

– Вот мама, она добрая, как принцесса?

– Дя, – говорит малыш.

– А папа – добрый, как принц?

– Дя.

– А дядя Боря? Добрый?

– Неть, – машет головой малыш. – Он злой, как Кощей…

Все ясно, подозрения подтвердились. У детей все просто: есть хороший – есть плохой. И больше никаких. Мы все взрослые дети. По сути, у нас тоже так: есть кто-то хороший, а есть дядя Боря. Хороший – это я. Плохой – это та, вторая сторона в конфликте.

Например во время ссор мой муж кричит, его глаза наливаются злостью. Я защищаюсь от его крика своим. В итоге мы мечем друг в друга копьями громогласных обвинений, раним дротиками обид и в этой борьбе теряем желание отыскать истину. Остается только одно желание – побольнее укусить другого. Внутри у обоих разливаются раздражение и разочарование. Я не хочу, чтобы со мной так обращались, забываю, что муж не враг, а друг, которому плохо. Много лет он мой лучший друг. Может, он орал не потому, что гнилой подлец, а от отчаяния? Потому что устал говорить спокойно. Он же говорил, говорил, говорил.

А я все ела арбуз. Тот второй кусок, который по сути его. А свой я уже отдала. И вот я ем его кусок, а он оставался голодным все эти годы, голодным и злым. И вот эта злость и выплескивается в ссорах.

Обычный человек в кризисе начинает вести реестр чужих недостатков, которых полно.

Ему очень важна эта работа, которая примиряет его с собственной внутренней неудовлетворенностью, он таким образом прощает себя за несовершенство. Это нужно перетерпеть, прожить, а потом помочь и спасти его.

Хороший человек становится плохим не от хорошей жизни. Мужчины в определенном возрасте проходят жесткую трансформацию, случается перелом.

Когда два близких человека попали в кризис, важно помнить, что они остались близкими людьми. Сложно понять, что второй человек тебе не враг, а если он ведет себя как враг, то своим поведением хочет сказать что-то важное. Например, попросить помощи.

Ему самому не нравится быть плохим, но разбитая ваза – это элемент привлечения внимания. Чьи же вазы ему бить, как не твои?


И как он срастется – черт его знает. Все зависит от самих людей. Захотят ли они терпеть непредсказуемую турбулентность отношений и гипсовать переломы? Или проще разойтись, выйти на новый уровень трансформации и идти дальше своей дорогой? Тут нет правильных ответов. Только выбор.

Он один, если есть любовь, он другой, если ее нет, он разный и всегда правильный. Иногда вместе лететь в пропасть правильно, отпустить руку – правильно, ждать наверху – правильно, ждать внизу – правильно.

Мужчины ломаются чаще всего из-за внутренней неудовлетворенности своими результатами, из-за сбитых прицелов, разочарований, потерянных вдохновений, оборванных крыльев, прерванных полетов.

Сейчас я могу достать арбуз сама. Я все умею! Достану и накормлю своих детей. Но тот, который достает муж, всегда слаще. И я говорю мужу: ты мой герой! Он понимает, о чем я. Дело не в арбузе, дело в том, что мы оба выучили новые правила игры.

Я не верю в идеальные браки. Ну, когда люди встретились – и дышат в унисон, «пока смерть не разлучит их». Я уверена, что любое дыхание в унисон имеет свою цену, которую люди готовы заплатить ради любви.

Мне подруга рассказывает, что ее родители вместе 40 лет и ни разу не поссорились.

Я молчу, не комментирую. Но думаю, это не про отсутствие противоречий, а про умение перерабатывать возражения молча. Люди из разных песочниц лепят разные куличики. Не могут два разных человека совпадать всегда и во всем.

Я считаю, любые качественные долгосрочные отношения заслуживают кризиса. Это полезно, это прививка для улучшения иммунитета семьи.

Наш арбузный кризис прожит и съеден, остались корки и косточки. Но внутри не разочарование – удовлетворение. Это был очень вкусный урок.

Борщ

Однажды я колдовала над борщом. Борщ – это вид творчества, насыщенная вкусовая и цветовая палитра. Я люблю творчество, предполагающее фантазию.

Гречка коричневая, с ней ничего не придумаешь интересного, разве что сосиски как свечки повтыкать. А борщ – другое дело. Тут я сальвадорю как хочу, ищу свой личный рецепт.

Моя мама варила борщ очень вкусно, но каждый раз по-разному. Я удивлялась, что вкус каждый раз новый.

– Ну, просто в этот раз я не добавила лук, – поясняет мама.

– Экспериментируешь?

– Нет. Просто лука нет.

Однажды не было свеклы, и она сварила борщ без свеклы. Он был желтый.

– Это не похоже на борщ, – пожала я плечами.

– Вполне съедобно.

– Да нормально, вкусно, просто это не борщ.

– Борщ.

Маме важно было всегда быть правой. Ей быть правой было важнее, чем быть счастливой. Поэтому она всю жизнь была бескомпромиссно несчастна, но права.

Я сварила мой первый борщ для мамы. Я старалась, хотела удивить и получить похвалу.

– Мам, иди есть борщ, – позвала я маму.

Я сварила этот борщ по рецепту. Мама никогда не учила меня готовить. Не знаю, почему.

Мама торжественно села за стол. Я налила ей в тарелку дымящуюся красную жижу, водрузила островок сметаны, заштриховала натюрморт укропом. Села напротив. Мама попробовала.

– Вкусно? – спросила я.

– Ну кто так варит борщ? – спросила мама.

– Невкусно?

– Ну кто же в борщ кладет лимон?

– Я. Это вместо уксуса. Та же кислота, только красивая.

– Не вздумай так мужу сварить. А то свекровь тебя тут же из дома выгонит.

– Это мой рецепт. Разве не вкусно?

– Вкусно, но как-то не по-человечески.

– Мам, ну ты сама каждый раз варишь по-разному. Это эксперимент. И получилось вкусно. Разве нет?

– Ну, как скажешь.

Мама не умела меня хвалить и не хвалила. Поэтому получилось, что я сама себя хвалила, а мама просто молчала. Как бы соглашалась.

Я расстроилась, хотя мама съела всю тарелку. Мне не хотелось больше добавлять в борщ лимон и вообще варить его не хотелось.

В столовой министерства, где я работала, давали борщ. Я его брала, потому что он всегда был вкусный и одинаковый. Такое впечатление, что они наварили триста литров и заморозили. И весь год продавали мне по тарелке.

– Как вам удается так одинаково варить борщ? – спросила я у повара. Он был грузин.

– Я не знаю, я боюс ошибить. Варю по рецепт. По весам граммы. Чтобы не ошибить. Я харчо умею вкусно. Бери харчо.

Но я не хочу харчо. Я хочу борщ.

Потом я в первый раз сварила борщ мужу. Очень старалась. Добавила ложку сахара, который делает насыщенным цвет свеклы. И лимон, который забраковала мама.

В моем рецепте есть лимон, для меня это важно. Это мое мнение, выраженное в борще. Мне кажется, это вкусно, хоть мама так и не думает. Сейчас проверим на муже.

Я красиво накрыла на стол, положила салфетки и приборы, поставила чашу с яркими овощами, подала борщ в супнице. Сама я была не голодна, напробовалась, пока готовила, и просто села рядом.

Муж ел с аппетитом. Сначала распробовал первую ложку, а потом весело съел всю тарелку.

– Может, добавки? – спросила я. Я смотрела, как он ест, подперев ладошкой подбородок, и наслаждалась.

– Нет, – неуверенно сказал муж.

– Почему? Тебе не понравилось? Лимон? Я могу убрать лимон.

– Оль, если честно, ты его пересолила.

– Ой, сильно? – Я вспомнила, что солила его в самом начале. Потом в процессе. И перед самой подачей. – А зачем же ты ел?

– Сам не знаю. Так не хотел тебя расстраивать, ты же старалась. В целом мне было вкусно. Ведь пересолила – значит, влюбилась. Я думал об этом и не замечал соли. Замечал только, что вкусно. Это же для меня! Это был самый первый и самый вкусный борщ в моей жизни, Оль!

– Правда?

– Правда. Только дай попить теперь…

Я поняла, что могла бы поставить солонку, и муж просто почерпал бы оттуда соль и сказал бы, что вкусно. Когда ты влюблен, все тебе нравится и все тебе вкусно. Это был худший борщ в моей жизни, но для кого-то он был лучшим.

Потом у нас родился сын. Он страшный привереда в плане еды.

– Иди есть! – кричу я ему с кухни.

Он приходит, смотрит на борщ и говорит расстроенно:

– Опять борщ.

– Что значит «опять»? Я сто лет не варила борщ.

Сын вяло ковыряется в тарелке и ест один хлеб.

– Почему ты не ешь?

– Я не голоден.

– Ты полбатона съел, конечно, не голоден. Давай хотя бы пять ложек. Как маленький, помнишь? За маму. За папу.

Сын ест борщ. Ровно пять ложек бульона. А месиво из овощей, увенчанное лимоном, оставляет в тарелке. Он выходит из-за стола и обнимает меня.

– Я ненавижу супы, но из всех супов на свете твой борщ – самый вкусный.

– Подлиза, – говорю я и тереблю его макушку. Это он у отца научился.

Мимо проходит муж.

– Доешь, пожалуйста, – прошу я, кивая на тарелку сына. – Жалко выбрасывать.

– С удовольствием! – говорит муж. И доедает.

– Вкусно?

– Непривычно как-то есть борщ без двух солонок соли в нем, – шутит муж.

Я смеюсь.

Я варю один и тот же борщ по своему фирменному рецепту много лет, и он выходит всегда одинаково, хоть я и добавляю ингредиенты на глаз. В этом борще живет лимон. Потому что я так вижу. Я художник по борщам.

Мой борщ – объективно вкусный. Очень много зависит от того, кому ты его варишь, с каким настроением и кто его будет есть. И лимон здесь нИ при чем.

Просто в проплывающих облаках каждый видит своих зверюшек.

Выпавшие из гнезда

Однажды я прочитала в одной соцсети эмоциональный пост незнакомой мне женщины о том, что ее ударил муж и она не знает, что делать. У них семья и маленький двухмесячный ребенок. И больше никаких подробностей. От поста пахло отчаянием и обреченностью.

На тот момент моему сыну исполнилось три или четыре года, и этот пост меня потряс: во-первых, силой и смелостью этого признания, во-вторых, я немедленно примерила на себя эту ситуацию и ужаснулась – я отлично помнила, как чувствовала себя первые месяцы после рождения ребенка: такой неуверенной, слабой, тревожной, переполненной материнскими страхами я не была никогда в жизни. От стресса у меня в тот период случались проблемы со здоровьем, я даже временно оглохла на одно ухо.

Никогда в жизни я не зависела от мужа так, как тогда. И я даже не про финансы, а про моральную сторону вопроса.

Под этим смелым постом было около пятисот комментариев. Писали женщины. В основном: «Уходи! Беги! Ни минуты не живи с ним!»

«Наверное, это и есть единственно правильный ответ, не могут же пятьсот женщин ошибаться в едином порыве», – решила я. Но при этом мне показалось очень странной такая единодушная категоричность. Никто не спросил, «как ты и что», все только «уходи».

Однажды я ехала на машине на праздник. Я была очень красивая и нарядная, настроение – шикарное. Я редко бываю на праздниках в качестве гостя, чаще ведущей. Я ехала и предвкушала, как мне сейчас будет вкусно и весело.

И вдруг движение замедлилось, впереди я увидела много людей и машин, проблесковые маячки полиции и «Скорой».

Тут совсем недавно случилась авария с пострадавшими, место это оцепили, и движение из пятиполосного стало двухполосным. Проезжая мимо, я увидела мужчину, который сидел прямо на земле у разделительной полосы и держался за голову, обвязанную бинтом. Может, ему было больно. Может, в этой аварии пострадал самый дорогой ему человек. Может, он вообще не понял, что случилось.

Когда я проезжала мимо, он вдруг поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Это было очень страшно. Он будто спрашивал меня: «Что мне теперь делать? Как мне теперь жить?» – а я не знала ответа.

Что я, нарядная, с локонами и макияжем, знаю об его жизни? Кто он, сидящий на дороге мужчина? Он явно выбит из колеи на обочину, на разделительную полосу, несчастный, с кровавой головой. Мы вообще в этот момент живем с ним на разных планетах, в разных измерениях. Чем я могу его поддержать? Сказать «успокойся»?

Слово «успокойся» для взбешенного или растерянного человека – худшее успокоительное в мире.

Сзади резко поклаксонили. Мол, что встала, поехали! Люди спешили в свои жизни, семьи, дома. Меня ждали друзья, ресторан, шутки и салаты. И я нажала на газ, ускорилась, чтобы не создавать пробку.

Мне кажется, когда кто-то из нас попадает в жизненную аварию, то она очень похожа на ту, дорожную. Вот девушку ударил муж. Она сидит на дороге, она растеряна, рушится ее семья, она не знает, что делать, где бинтовать. Как забинтовать сердце, разрывающееся от боли?

Она написала пост. Мы все увидели ее аварию. Мы все едем мимо в своих машинах, в капсулах своей жизни. Что мы знаем о ней? Ничего. Только то, что у нее есть малыш. Это, кстати, усугубляет ситуацию: куда ей, милые советчицы, в ночь с грудным ребенком «уходить, бежать, чтобы ни минуты не жить с ним»?

Мне захотелось поддержать эту попавшую в семейную аварию девушку, и я стала писать свой комментарий. Я не знала, как его сформулировать, ибо все приходившие в голову варианты были созвучны голосу толпы. Мол, уходи, беги, ни минуты не живи… Я боялась написать что-то, что не совпадет с пятью сотнями женщин, которые в теории знают, как правильно вести себя в аварии.

Однажды на курсах аварийного вождения тренер пояснил, что если вы едете на скорости по шоссе и вдруг дорогу перебегает собака, то… спасая себя, добавьте газу, давите собаку. Я четко усвоила это правило. В теории.

Но когда эта ситуация действительно произошла со мной, а я была в машине с детьми и ехала достаточно быстро, и вдруг – откуда? откуда? – прямо перед капотом возникла собака, я… не смогла. Не смогла нажать на газ. Я стала тормозить, выкручивать руль и совершила все ошибки, какие только было возможно совершить в той ситуации. И чудом мы остались живы. Вот и все отличие теории от практики.


Я спрашивала себя: если бы в тот период, когда я очень зависела от мужа, он изменил, ударил или сделал еще что-то ужасное, я смогла бы «уйти, сбежать, ни минуты не жить с ним»? Смогла бы? Я не знаю ответа. Знаю, но в теории.

Так какого черта я улюлюкаю вместе с толпой и даю «правильные» советы, сидя в уютном браке, теплом и защищенном, как себя вести, когда холодно и больно? Что я об этом знаю?

Я так и не доформулировала свое мнение, когда прямо передо мной всплыл вдруг еще один комментарий. Его написала взрослая женщина, старше 50 лет. Я не помню его дословно, но смысл был такой:

«Тут все советуют девочке бежать. Правильно советуют. Надо бежать от психа, от человека, склонного к насилию. Но бывают разные ситуации. Моему сыну сейчас 32. Он алкоголик. А еще четыре года назад у него была семья и работа. Однажды он пришел ко мне какой-то нервный, взбешенный и вместе с тем потерянный, попил чай, а потом признался: «У меня только что бизнес отняли, мам. Я теперь нищий и безработный». Для мужчины его дело – это ребенок. Очень много значит. Я стала его успокаивать, что-то бормотала, но он ушел домой, к жене. Злой. Желваки ходили. Я не знаю, что там у них произошло, но он ее ударил. Первый и последний раз в жизни. Просто он в том состоянии был не он. Будто в состоянии аффекта. Жена от него ушла. Все науськали ее, что тот, кто однажды ударил, ударит еще. Ударить – это слабость. Но иногда мужчины и правда бывают очень слабыми и уязвимыми. В общем, он еще год держался, вымаливал прощение, восстанавливал бизнес. Но все разрушилось. Сейчас он пьет. Я теряю сына и перспективу внуков. Знаете, мой сын не был тираном, не любил насилие, наоборот, таскал раненых животных домой все детство, лечил, у нас была ветеринарная клиника на дому, соседи со всего района приносили выпавших из гнезда птенчиков. Я к тому, что он не гнилой. Можно было бы и простить, спасти, войти в положение, понять. Видела же, что он выпал из гнезда».

Я не стала дописывать свой комментарий. После этого крика души мои «беги и уходи» как-то померкли.

Прошло время, у нас с мужем родилась дочь. Мы были счастливы вчетвером, идеальная семья, двое детей и смешная пушистая кошка. В девять месяцев дочка заболела и перестала реагировать на звуки. Мы повезли ее в клинику на диагностику. В клинике сказали: глухота. После диагностики мы ехали в машине домой, я была погружена в отчаяние. Внутри целый массив чувств: слезы, гнев, страх, бессилие, растерянность, почему я? Я мгновенно возненавидела этот мир, его несправедливую сущность. Градус внутренней злости и отчаяния превышал все возможные пределы. Меня раздражало всё вокруг, включая мужа и сына. Мне хотелось лечь лицом в подушку и лежать, притворяясь мертвой. А надо было чем-то кормить, что-то отвечать, во что-то одевать, что-то решать.

Я сжала руки в кулаки. Я хотела драки. Муж о чем-то спросил меня злым и отчужденным тоном. Я огрызнулась в ответ. Отчаяние разливалось по венам: мы оба не умели с ним справляться.

Мы жили тогда в съемной квартире, делали ремонт в новой. Там, на съемной, не было мебели, и даже в качестве кровати мы использовали большой надувной матрас.

Мы приехали домой, дети стали прыгать на матрасе, как на батуте. Меня это раздражало. Я ушла на кухню, чтобы не видеть, и стала готовить еду. Сын что-то спросил, но я, еле сохраняя самообладание, ответила:

– Сегодня я не могу разговаривать, я заболела, отойди, пожалуйста.

Маленькая дочка хотела играть, ластилась ко мне. Она еще не ходила толком, но активно ползала. Я смотрела на ее личико, а видела диагноз. И новую искаженную диагнозом жизнь.

Внутри бился протест. Я убрала ладошки дочери со своих колен. Я очень надеялась, что муж побудет с ней, пока я занята на кухне.

– Я пойду погуляю, – вдруг сказал муж.

– Один? Возьми детей! – Я очень хотела остаться одна, проораться, проплакаться, прожить эту боль наедине с собой.

– Нет, я один.

– Возьми детей погулять, – ледяным голосом приказала я: меня заполняло бешенство.

– Я пойду один! – со злостью отчеканил муж. У него ходили желваки и раздувались ноздри.

Через секунду громко хлопнула входная дверь.

Сказать, что я была зла, – ничего не сказать. Я фурией влетела в комнату, увидела, что мужа нет, встала на колени и стала бить матрас. Избивать. Изо всех сил лупить по нему ладошками и кулаками. Он был мягкий и податливый, как человек.

Я била мужа. Я била того, кто заразил мою дочь. Я била того, кто не смог ее спасти. Я била себя за слабость и безвольность.

Волосы растрепались, рот исказился гримасой, у меня текли слезы, я была похожа на старую злую колдунью, лупила тот матрас с таким остервенением, будто я его убивала. Наверное, это и было состояние аффекта. Вывел меня из него вопрос напуганного сына:

– Мам, что ты делаешь?

Я резко обернулась, тяжело дыша.

– Я дралась, сын. Дралась со своим отчаянием. Внутри меня Хиросима, и я только что убивала всех сбросивших на меня эту бомбу.

Нужно взять себя в руки. Я поправила волосы, натянуто улыбнулась.

– Знаешь, вот есть такой спорт – бокс. Вот это был бокс. Только груши у меня нет, вот поэтому я матрас луплю. Для мышц полезно. Хочешь, тоже попробуй.

Я грузно упала на эту избитую кровать. Восстанавливала пульс. На матрас заползла дочь и стала трогать мое лицо ладошками. Из меня выходила злость. Я поняла, что ни один диагноз на свете не помешает мне любить ее. Я сграбастала ее в объятия, подошел сын и лег с нами. Так мы и лежали втроем, обнявшись.

Надо было взять себя в руки, встать и приготовить еду. Хотя бы гречку сварить. Но я не хотела уходить из этого кокона безусловной любви. В ней утихала боль.

Хлопнула входная дверь. Пришел муж. Принес пиццу.

– Чтобы не готовить, – пояснил он.

Он лег рядом и обнял нас троих. Мы лежали молча, объединенные капсулой сдувающегося отчаяния, заполнялись принятием. Даже дети будто что-то поняли и разделяли наше состояние: не болтали, не играли, просто лежали.

Я взяла мужа за руку. Увидела, что у него заклеены пластырем костяшки пальцев на правой руке. Я все поняла. Он только что занимался тем же самым, что и я. Только вместо матраса бил дерево или стену. И он ушел, чтобы не сорваться на меня. Чтобы не ударить меня, потому что понимал, что может.

Мы все выпали из гнезда. И ждали спасения извне. А оно не вовне. Оно внутри.

Злость внутри перекипела, пришла пустота. Потом пройдет еще много дней, месяцев и даже лет, прежде чем придет окончательное принятие. И с высоты своего сегодняшнего опыта я бы вернулась в прошлое, к тому незаконченному комментарию незнакомой женщине, которую ударил муж, и дописала бы свой комментарий:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4