Ольга Рёснес.

Меч Михаила



скачать книгу бесплатно

Едва дождавшись пенсии после почти сорокалетнего сидения в офисе рекламно-полиграфической фирмы, Герт Дюк тут же умотал в Норвегию, где имел давних и весьма странных друзей, называемых им самим ревизионистами. Ну что, в самом деле, можно сегодня переиначивать? Когда все уже в одних руках. Демократия потому и именует себя новым порядком, что никакой в ней нужды у отвечающего за себя самого человека нет. Другое дело, когда ты сам не свой и только того и ждешь, чтобы тебя за это наказали… ну и получай! Голландцы свое уже получили, добровольно став предметом купли-продажи, став мертвым, застывшим в своей порочной квадратности, музеем. Но есть еще где-то, может, никому уже в мире ненужная воля, сама на себе строящая уверенность в необходимости человеку солнца… Ах, эта наивная вера: света, света! Как тут демократии не споткнуться, как не взвыть: свободная любовь?! То есть не та, за которой обязательно «мы», корпоративно стреноженные и потому ни на что уже не годные кастраты, но любовь как сила познания.

Для начала надо уразуметь, как, собственно, обстоит дело с историей. Вон сколько у нее, писаной, кавычек и многоточий… да она, похоже, из них только и состоит. В кавычках, например, холокост… многоточие. Нет холокоста, нет никакого нового порядка. Поэтому холокост – нужен. Ну не всамделишный, разумеется, а только писаный. Черным по черному.

Хабадский такой, вкрученный в анналы, товар на продажу: купить обязян каждый. Спроси сегодня любого в любой на свете стране: в чем состоит самое страшное преступление? Ну, разумеется, в антисемитизме. Это когда ты, к примеру, хочешь обойтись без всемирного банка, без нато и даже без оон… и ты ведь этого хочешь! И ты не считаешь, как это следует делать, Гитлера бякой, ты даже уверен, что Германия – превыше всего. Эта растоптанная, изнасилованная, обворованная Германия, она-то и должна спасти рухнувший в бездну мир.

Вот такой ты ревизионист.

За это, между прочим, сажают. А ты опять свое: новый мировой порядок начался с изобретения холокоста. Эту новость приняли все, кроме тебя, и ты поэтому всеми презираем. У тебя есть твое мнение, а это, согласись, ни в какие демократические ворота не лезет. Но ты один и принимаешься запоздало расхлебывать чью-то наваристую стряпню, от которой разит кошерным дерьмом, и ты безоговорочно отдаешь свою благополучно начавшуюся жизнь не обещающей тебе ничего хорошего тоске по Европе, то есть по такому месту в мире, где мог бы жить и плодиться европеец. Этой своей нескладной мечтой ты бросаешь вызов стареющему уже новому порядку, согласно которому никакой Европы в будущем быть не должно. Ты бросаешь этот вызов: вон! И рисуешь от руки на карте мира треугольник, ползущий одним катетом вдоль южно-сибирскеой границы, а другим катетом указующим в центр Африки: вот сюда-то ты и загонишь всю новопорядочную публику. Тут хорошо, тут тепло, да, кошерно.

На севере же Европы все еще помнят о расстрелянном предателями родины Квислинге и о германце Гамсуне, которого впихнули на старости лет в психушку, заодно отобрав дом и нобелевские деньги, и только за то, что он хотел Европу освободить.

Не забывают пока еще и о том, что в самом разгаре войны Гиммлер охотился в вестландских горах… нет, не на местных крапчатых куропаток, зачем это ему, вегетарианцу… он мотался, чаще всего пешком, от хутора к хутору, где старики пели надтреснувшими от ветра голосами северную «Сновидческую песнь»… и много других, забытых всеми песен… Духовный эликсир Европы. Он тут, на севере.

Сколько не руби Европе голову, сколько не завози в нее негров и противогриппозную вакцину, сколько не кричи «Гитлер капут!», все равно в ней, такой уже старой и развращенной, непрестанно рождается Один. Эта одноглазо вперившаяся в мир Логоса, опекаемая христианскими архангелами Народная нордическая душа. Один потому-то и одноглаз, что пожертвовал половиной обычного зрения ради зрения иного, куда более важного, обращенного к тайнам мира и Космоса: читай мои руны!.. вникай в мой язык! Легко поэтому германцу умирать, чувствуя свою связь с силами воздуха, ветра, воды, камней, огня, темноты… и самому быть с ними заодно. Добытая, пусть даже и после смерти, истина становится Бальдуром, ровным, спокойным светом, в котором уже угадывается Солнце Христа.

Глаз видит северное сияние лишь на севере, хотя сияет повсюду, по всей земле, и это ли не знак того, что ясность обретается именно здесь, на самом краю? Ясность понимания происходящего: ее душит преданный мертвым абстракциям рассудок, эта ядовитая поросль омелы, оплетающая могучий, до неба, ясень, и не вернешь уже Бальдура просто так, одним лишь молотом Тора, пульсирующим в крови германца…

– Стало быть, кровь уже ничего не значит? – пытливо выспрашивает Ваня, – Нет больше никакого смысла в нации и народе?

– Еще какой смысл! – воодушевленно поясняет Ева, – Каждый народ, это совершенно определенная задача, решаемая только им, и если не он, то никто. Поэтому тот, кто сегодня пытается подменить европейско-национальное глобально-общечеловечески-правовым, тот покушается на ход самой эволюции, выдергивая из нее опору. Достаточно ведь сделать Европу беспаспортно «общей», говорящей на одном языке, имеющей одну на всех, искусственную валюту, содержащей никого не защищающую армию и кормящей миллионы приезжих… и можно спокойно ждать конца. Ты знаешь, что будет в конце?

– Я думаю, – Ваня берет Еву за руку, – пока мы вместе, никакого конца не будет.

Она торопливо и горячо, словно опасаясь что-то потерять, сжимает его ладонь, кладет ее себе на грудь.

– То, что может сегодня вернуть Бальдура, вернуть свет и ясность, выше принципа крови: Я есть свет и смысл! Но это Я созревает в каждом народе отдельно, и надо дать время нации, не путая ее с другой… Кровь уступит в конце концов духу, поднявшемуся над ней, духу Христа. Европа решает одну-единственную задачу: найти истинное христианство. Не то, которое в Ватикане или в Московском Патриархате, но – в каждом из нас отдельности. Ты сам и есть церковь. Ты. Сам.

– Но если завтра в Европу загонят многомиллионые стада негров?

– Так скорее всего и будет. Негры хотят туда, где им не придется работать, они хотят только размножаться, и это естественно для любого вымирающего вида. Негры – это фермент вымирания, и чтобы Европа все-таки могла выжить, придется большую их часть истребить…

– Ты хочешь сказать…

– Да, это война, теперь уже гражданская. Если, конечно, найдутся среди нас воины, ну хотя бы один…

Оба долго молчат. И поезд несется дальше, рассекая в темноте сырой ноябрьский воздух и посылая время от времени в немое пространство протяжные, тревожные гудки. Эта странная музыка улетающего в прошлое будущего: тут нет никакой середины, есть только протяженность, без времени, без конца… Время, оно же твоя душевность. Твоя забота о другом, которому тоже есть до тебя дело.

– … такой, за которым никто не пойдет, – продолжает Ева, – и он поэтому должен все сделать сам… Когда ты делаешь что-то сам, исходя из своей и только своей сути, не ожидая ни от кого помощи или поддержки, к тебе начинает присматриваться… – тут Ева приподнимается с подушки, смотрит в упор на Ваню, – … с тобой хочет иметь дело Народная душа! И если говорить о нас, германцах, то это как раз Один. И это, заметь, не ангел, тонко вникающий во все оттенки человеческих чувств, это – архангел, и Его интересуют исключительно мысли, идеи. Ему неважно, льется кровь или нет, но важна устремленность одной и только одной персоны, и весь народ для Него – море светящихся точек, среди которых есть ведь и звезды…

– Ты хочешь сказать, что Народная душа… бесчувственна?

– По сути, да. Люди страдают, гибнут, суетятся, но разве становятся они от этого понятливее? Ведь первый к понятливости шаг, это как раз отказ от всех симпатий и антипатий. И если кто-то оказывается к этому готов, любя, как Ницше любил Вечность, одну только истину, тогда он годится для помощи своему народу: тогда на его стороне Народный архангел. Другое дело, как к этому отнесутся люди: с ненавистью, презрением, страхом…

– Стало быть, большинство из нас работают против своей же Народной души?

– Почти все. Поэтому и стала возможным американизация Европы. А ведь мы, европейцы, мы не совсем «запад», мы, начиная с тамплиеров, еще и «восток»…

22

Герт Дюк рванул, не раздумывая, к своему давнишнему другу, Торгейру Фоссу, живущему в заброшенной лесной усадьбе в ста километрах от Осло. Тишина, безлюдье, природа. Тут наконец ты приходишь к довольству малым, чему никто в мире не завидует. Заросший дикой малиной пустырь, пара ветхих сараев, сложенная из валунов изгородь. Торгейр живет здесь бесплатно, только косит траву перед домом и следит, чтобы не было пожара. Он долго мотался с места на место и везде оказывался не ко двору, стоило ему только заговорить о политике. А говорить ему хотелось именно об этом: вставайте, люди нордические! Правда, он не уточнял, что вставать придется на смертный бой, но кому надо, тот и сам догадается. Оно ведь и так умирать, признавая своим соотечественником пакистанца и сомалийца, гуляя на сезонных гей-парадах и регулярно прививаясь от всего… вот и нет больше в мире никаких норвежцев. Четыре миллиона обреченных. Не сопротивляющихся. Разумных.

Торгейру некогда уже сомневаться, он ведь старик, и это его желание можно считать последним: выгнать из дома незваных гостей.

Новорожденных, беременных и просто черных. Включая пакистанского министра культуры и гаитянского министра образования. Но для начала надо покончить с демократическими привычками, от имени которых расторопный интернационал подгоняет к африканскому берегу большие белоснежные корабли: садись, кто хочет, поедем бесплатно в Европу! Затопчем ее, заплюем, загадим. Эта, все еще грезящая об арийском солнце, Европа.

Торгейр Фосс потратил лет двадцать, чтобы прийти в себя: мотался по Европе, смотрел, думал. И как-то в поезде, между Германией и Ютландией, к нему подсел на вид совсем уже никудышный старикашка, и заметил так, между прочим: «Если не ты, то никто». То есть, скорее всего, никто. Иссякла, прогорела насквозь вечно юная, в духе, германская душа… но вот уже снова поднимается она из пепла, неистребимая птица-Феникс, эта твоя к самому себе воля. Пора уже тебе об этом знать: ты в своем Я превзойдешь Солнце.

Старик ехал куда-то умирать, так и не назвав адрес кладбища, и Торгейр подумал тогда, что это он сам, безадресный и случайный, колесит из города в город в поисках смерти… вот так все и кончается. Так просто и скучно. Знали бы об этом викинги, стали бы они обзаводиться потомством? К ним-то и надо протолкаться сегодня за советом… надо вернуть их сюда! Спалим, ребята, весь этот интернационал!

Да, но сначала надо выяснить, на чем замешан сегодняшний, против нас всех, порядок: в чем состоит последняя истина. Она же, кстати, и первая: зачем был нужен немцам Циклон-Б. Даешь, короче, газ. Этим промышленным цианидом можно травить вшей, а уж завшивленных и подавно: раздевайся, становись под душ… и вот уже на твою только что намыленную голову сыплется сверху порошок… нет, не стиральный… а ты стоишь себе и ждешь, когда наконец в душевую войдет, в начищенных сапогах, эсэсовец и не потрет тебе спину. И будучи моющимся, ты конечно же удивлен: войти в газовую камеру без противогаза? Ты наблюдаешь, стоя под цианидым душем, как вокруг тебя падают на бетонный под ненужные уже своим владельцам тела и мысленно считаешь… досчитал уже до шести миллионов, а они все падают и падают, ну прямо как деньги с неба: репарации, компенсации…

От этой последней истины победившего интернационала несет за версту праздничным пасхальным весельем: вот мы и облапошили весь этот сонно тугодумный мир. Сдавайте, люди, свои последние шкуры! Кстати, никакие вы не люди, а только безрогий скот, и мы вас ножичком, кошерно… И пока вы только мычите, не умея толком говорить, даже на языке Гёте и Ницше, мы сбагрим вам, наивным и доверчивым, бессознательное принятие вечных истин: раскрутим перед вашим носом огненное колесо коловрата. Вот он, священный древнегерманский призыв: стань в своем Я центром и сутью мира! Но ты этим никогда не станешь, поскольку за процессом раскрутки наблюдаем мы, ты будешь только шагать со всеми остальными в ногу, и в этом – гарантия твоего иммунитета против Того, Кто уже здесь, Кто пришел сюда повторно и зрим лишь германским духом. Золото Рейна, лежащее на самом дне твоей души-реки, это и есть вечный клад Христа, украденное нибелунгом сокровище… кстати, нибелунг никакой не ариец, но вечный, ноющий вымогатель чужого, остановившийся в росте карлик. Сделаем страну туманов страной нибелунгов! Германия – страна мигрантов, геев и каннибалов! Берлин – столица интернационала! И пусть никто никогда не допрет до нашей великой корпоративной тайны: мы сперли у германца свастику и сегодня вовсю торгуем краденым.

– Свастика, – говорит напоследок старик, – это будущее Европы.

Вот так и была поставлена перед Торгейром Фоссом его главная в жизни задача: сказать, что ничего такого, в чем интернационал неустанно винит ненавистного ему немца, на самом деле никогда не было: ни один, даже самый завшивевший интернационалист не был, увы, потравлен Циклоном-Б, не был сожжен живьем в угольной печке… Окажись все это и в самом деле святой правдой, стали бы те, кому она дорога, запрещать всякую, даже самую невинную о ней дискуссию? Запрещают ведь только то, что опасно. Ты можешь кричать о том, что английская королева – дура, но стоит тебе только намекнуть, что холокост придумали сами же жертвы ради осуществления своей глобальной агасферической мечты, и ты уже уволен с работы, посажен на несколько лет в тюрьму… и вообще тебя больше нет. А мечта эта вынашивалась потерпевшим чуть ли не три тысячи лет: мечта о царстве от мира сего. И вот она, кэш-планета, в паутине ссудного процента: не шевельнешься, не пикнешь, не высунешься наружу, и вечно голодный паук сосет из тебя и сосет… Но ты все еще веришь в государство, хотя теперь это – банк. Не разбудить ли, пока еще нет поздно, Старшую Эдду? Она тут, в тебе, и за ней уже поспешает Эдда младшая, идет на подмогу, тормоша уставших от векового безделья викингов, и те нащупывают в темноте, кто топор, кто копье… Ярость последней в мире справедливости: вырасти из себя или пропасть.

Один лишь викинг этого не принимает: самоубийства. Викинг умирает с мечом, чтобы жить. Чтобы однажды сюда вернуться: в хаос коллективного самоистребления, в параноидальную уступчивость слабому, желательно слабоумному, калеке и извращенцу и в целом – жизнененавистнику. Тут много для викинга работы: рубить, не считая, головы политикам и геям, относить в лес к волкам даунов и монголоидов, топить корабли с беженцами, и уж само собой, жечь проклятые молельни, мечети и синагоги. На этой земле Тора и Одина.

Гулаговское благоденствие для большинства, для рабочей скотины, собьет кого хочешь с толку: не об этом ли столько веков мечтали верующие? Те, кто верит, не желая при этом ничего знать. Больше, еще больше того же самого!

Давайте же наконец будем жить интернационально: вали сюда, кто только может, в наш затхлый, сырой, музейный европейсекий подвал! Души дряхлую старуху Европу ее же демократическими правами, секи ее насмерть плюрализмом религий и культур, дави катком экономической помощи вымирающему! Вот ведь жили себе поживали возле своих фьордов морозостойкие и к тому же весьма малочисленные норманны, плели рыболовные сети и вязали носки, ни у кого ничего не прося и не стыдясь своей бедности, и даже, бывало, гордились этим своим скромным укладом, доставая в праздник из сундуков расшитые цветной шерстью юбки и домотканые, до колен, портки, плясали на горном склоне, под сумасшедший визг восьмиструнной феле и рев водопада… И с какой это стати вдруг им свое нехитрое, но прочно лежащее в руках добро уступать, при этом как-то даже виновато подвинувшись, приползшему на запах крепкой валюты арабу, негру или китайцу? Отдать свою землю, как никому уже не нужное, как обузу, как бремя ответственности перед своей же историей, как свое несостоявшееся будущее.

– Чистое умопомешательство, – решительно констатирует Ваня, – массовый хронический суицид, но от этого должно быть лекарство… какая-нибудь шоковая терапия…

– Сегодня в ходу только снотворное, – усмехается Ева, – а также прививки. Говорят, скоро появится вакцина против пандемии самопознания, обязательная для всех. Иначе как же построишь общество всеобщего благоденствия?!

Чтобы повидаться с отцом Ева отправилась летом на север, в полосу белых ночей и ничем не встревоженной тишины столетиями нетронутого леса. Герт Дюк поселился в двухстах метрах от Торгейра Фосса, в такой же заброшенной бревенчатой избе на фундаменте из валунов, с парой небольших окошек и чугунной печкой. Место глухое, охотничье, того и гляди, напорешься на лося, россомаху или рысь, есть тут и волки. Рядом озеро с бобровой плотиной, стая уток и торчащая на одном и том же месте, словно стоящая на карауле, серая цапля. Возле деревянных мостков треснувшая плоскодонка, прочно застрявшая среди камыша и желтых ирисов, тут же лодочная будка, в которой теперь стоит велосипед Герта Дюка. Он собирается прожить здесь до Рождества, а там как получится…

23

Торгейр Фосс выбрал это глухое место неспроста: тут разве что лось, подойдя вплотную к окну, заподозрит что-то необычное. Обычное же – старость и недостаток средств – хорошо уживается здесь с мечтой, до которой окружающему лес миру нет никакого дела. С мечтой о Норвегии. О таком месте в мире, куда приходишь лишь после смерти, неся с собой подслушанные у природы тайны. И чтобы правильно умереть, надо правильно жить, и сдается Торгейру, что природа как раз и дает ответ на вечный нордический вопрос «что делать»: учись понимать мой язык.

Это и есть, кстати, национализм: самодостаточность в одном, пусть даже малочисленном, народе. Ты готов жить беднее соседа? Жить на свои средства, без зависти и ненависти к чужому? Но зато ведь и не помогать столь необходимым интернационалу неграм: не помогать им вымирать. И само слово «негр» пусть никого уже не смущает: хочешь ты того или нет, но в природе все еще имеется такая раса. Как, впрочем, есть и раса белая. Не станешь же ты утверждать, что черное и есть белое, ты же не сумасшедший. И если ты к тому же не склонен иметь шоколадных детей или внуков, ты можешь считать себя законченным расистом, и окружающее лес общество тебе в этом поможет.

Жить в лесу, не значит ли это попросту умереть? Без похорон и всякой лишней возни. Только утащенный с берега камень, широкий и почти плоский, с прожилками слюды и железа, только этот монумент и зафиксирует на обточенном морем фасаде никому ничего в мире не говорящее имя: Торгейр. Он сам вырубил эти рунические знаки, есть еще в руках силенка. Да разве только в руках… вон сколько не старых еще бабенок, с охапками ромашек и сдобной домашней выпечкой, жалуют, одна за другой, в лесную избушку. Бывает, станут бабы в ряд, и за плечом у каждой – охотничье ружье, и сами такие все серьезные, крутые, ну хоть сейчас отправляй их на войну, все-таки потомки викингов. И Торгейр охаживает свой бабий полк им же самим придуманными клятвами верности германской, счастливо им всем доставшейся крови, без которой ты – что тот лопух, разве что зад утереть.

А вот, кстати, молот Тора: смахивающий на кувалду деревянный молоток, вбивающий в головы недостающую им понятливость: сюда, в лес… На каменистом вересковом пустыре веками спят замшелые валуны, под каждым из них чья-то отлетевшая жизнь, и в гудящих на ветру верхушках елей сплетает себе гнезда светлая, как июньская полночь, тоска: когда ты придешь сюда?.. когда вернешься? Здесь так тихо, что даже слова Старшей Эдды едва лишь касаются слуха стоящего под двумя скрещенными мечами посвящаемого, и эта лесная мистерия прочно закрепляется в памяти как присяга и клятва. Одна молодая бабенка, впрочем, растерялась и донесла на Торгейра в полицию: слишком уж старик приблизил к ней, вместе с молотом Тора, свое… тело. Так в протоколе и записали: телосближение, и тут попробуй докажи, что ты не петух, а она не курица. Зря только Торгейр читал перед ней наизусть Старшую Эдду, перед этой нордической свинкой.

Что же касается нордического статуса самого Торгейра, то он назначил себя добрым, он и есть единственная вершина единственной, без иерархий и пирамид, партии прямой демократии, готовой хоть сейчас рвануть на себя одеяло власти в этой маленькой, богатой, наполовину безумной стране. Сюда, в лес, в партию викингов!

Викинг сегодня, само собой, не тот. И все остальное тоже не то, поскольку на мир ползет змеем старчески мстительный, выживший из ума сброд, маниакально полагающий себя избранным народом. Кто их, спрашивается, избрал? Если иметь в виду Яхве, то этот смышленый элоим давно уже дал деру на Луну, оставив разбредающееся по свету стадо с очень длинным, даже для избранного, носом. С носом, сажем так, мошиаха, под которым надо понимать продукт генно-инженерного проекта по реконструкции разложившихся трупов… Короче, мертвое командует сегодня умирающим, все чаще и чаще задевая за живое. Так что живой начинает стыдиться собственной жизненности: все кругом мертвы, а я – нет?! Я, что, лучше других?.. или хуже? Или мне пора уже сесть лет на пять за мою несвоевременную догадку: избранным народом сегодня являются германцы? Никто другой на исполнение их михаэлической задачи сегодня не тянет: пробиться к себе. Так мало у архангела Михаила времени: триста лет пролетит как одно мгновенье! И пока нет в головах об этом ясности, змею дозволено всё. Счастливое, сытное змеиное время.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14