Ольга Рёснес.

Меч Михаила



скачать книгу бесплатно

Часть первая. Семья Синёвых

1

Так странно и жутковато стать рядом с ними, чужими и незнакомыми, укорененными в каких-то своих не известных никому жизнях, волею случая, а может, самой судьбы, и вмиг забыв себя, свои «откуда» и «зачем», уставиться горящим взглядом в раскрытую настежь дверь церкви, откуда несется наружу неутомимый голос батюшки, и истово, словно перед каким-то большим испытанием, креститься, креститься… И ничего хорошего в мире давно уже не происходит, если не считать рождения и смерти, а люди почему-то надеются на что-то особенное, чего им никто и нигде не обещает, да и никакого подтверждения этим надеждам нет, но сами эти надежды так никуда и не уходят, словно приклеенные к каждой, какая ни есть, душе. Об этом Дмитрий думал не раз, и всё брала его какая-то злость: не властен ни ты, ни рядом с тобой стоящий распоряжаться жизнью единолично, будто бы эта жизнь и не твоя. Но тогда спрашивается, чья? Посмей кто-то сосчитать хотя бы малую часть отношений и зависимостей, оплетающих паутиной каждого, не хватило бы никаких известных людям чисел, и сами эти подсчеты оказались бы напрасными. Вот и теперь, стоя у входа в церковь, среди молящихся и подпевающих, кто как может, слабосильному любительскому хору, Дмитрий снова сознается себе, торопливо заталкивая догадку поглубже в темные погреба души, что не тут она обретается, со всей непомерностью своих притязаний, неуловимая никакими силками свобода: нет ее ни в этом охочем до наставлений голосе батюшки, ни в страстности глубоких поклонов, ни даже… тут у Дмитрия осекается дыхание… в пожирании глазами вынесенной из тяжелых резных дверей чудотворной иконы. Неужто оно и есть самое в этой неустроенной жизни главное, без чего от жизни остается лишь прах нищеты и напрасная суета благоденствия, самое для человека насущное: тоска о свободе?

На этот вопрос, давно уже знает Дмитрий, никто пока не нашел ответа, хотя найти давно уже хочется. Ну, разумеется, не всем, ни о каком большинстве тут речь не идет. И хотя рука его проворно и как бы заученно попадает в такт со всеми остальными крестящими тела руками, а голова то и дело покорно кивает великим, красивым, пронзающим сердце словам, что-то в нем со всем этим не соглашается, что-то очень важное, очень интимное, неизменно упирающееся в твердокаменное «я сам». И когда уже батюшка принялся кадить, обходя кругом тесное пространство внутри и вынося наружу сладно волнующий запах ладана, Дмитрий спотыкается вдруг на своих мыслях, словно расшибает себе обо что-то лоб, и его подхватывает и несет прочь… всего лишь на миг, но и этого достаточно: он становится вдруг выше самого себя, своего маленького, крикливого, ненасытного «я», того, что вот уже сорок шесть лет копит опыт эгоизма, нисколько при этом не задаваясь вопросом о смысле жизненных неудач и побед, и только желает больше того же самого… И вот в этот миг, на одно только неуловимое мгновенье, в нем прорастает незнакомое ему прежде победное чувство: такое несокрушимо великое, что и сравнить ни с чем невозможно, а только отдаваться ему, словно какой-то долгожданной любви.

И не в том дело, что батюшка, рьяно размахивая кадильницей, вдруг поворачивает и идет прямо на него, как если бы Дмитрий загораживал ему дорогу, и сладкий дым пробирается в глаза, где наготове уже слезы, – нет, весть о себе приходит изнутри, явившись как мучительное дознание, как давно уже ожидаемый итог нанизанных на прожитые годы провалов и взлетов. Встретив строгий взгляд батюшки, Дмитрий твердо смотрит ему в лицо, готовый быть пригвожденным заученными словами к ничтожности своего в мире удела, и вроде бы даже делает шаг навстречу, но тут же уступает батюшке дорогу, втайне не признавая больше никакой над собой власти этих суровых, выверенных временем слов. «Теперь-то, теперь, – пылает у него внутри, – до меня никто без моей воли не доберется! Это мое, ни с кем не делимое мое…» Но вот уже и отпустило, как обмякло, и рука привычно осеняет крестом лоб, живот и плечи. И гудит, превышая скромные свои силы, набранный из кого попало церковный хор, и те, что снаружи, вторят, не поспевая в такт, славословящим небо словам.

Облегчением было остаться перед церковью одному, войти теперь уже беспрепятственно в прохладное, затененное цветными стеклами пространство, оглядеться. Столько незнакомых, никогда не слышанных имен, столько похожих друг на друга иконописных портретов, все в красно-желто-коричневом, без примеси голубого или зеленого, будто перемазанные глиной, с одним и тем же выражением бессмысленной на все времена покорности и слащавой скуки. Может, их понавыдумывали приловчившиеся к цеховой рутине прилежные живописцы, беря числом над опасной глубиной, и теперь все эти местные святые маятся на отведенной им стене от плохого освещения, но больше – от равнодушного непонимания их собственных, втиснутых в молитвы, посты и поклоны жизней. Пустые, мертвые, вылущенные временем имена.

Постояв дольше обычного перед золоченой Богородицей, Дмитрий вспоминает, как крестился здесь тридцать лет назад, как поп переиначил его из Наумовича в Георгиевича, тем самым положив конец ряду внутренних неудобств и удовлетворив рано проявившееся у Дмитрия чувство собственной русскости. А крестился потому, что шарахнули в подъезде по голове и отобрали ключ и деньги, иначе бы в церковь не пошел. И хотя тот батюшка любуется теперь сверху на растрепанные майским ветром молодые березы, плакуче льнущие к верхушке гранитного, над могилой, креста, Дмитрий ищет его глазами, намереваясь сказать, что с тех пор мало он в жизни преуспел, одна только беготня и суета… Тогда ему было шестнадцать, и любая во дворе старуха, любой на качелях пацан были в курсе: этот бездельник, с гитарой. С нестриженными, по самые плечи, черными и густыми, нерусскими волосами, он нравился больше девчонкам, чем самому себе, и все его тогдашние намерения сводились к скромной-таки, хотя и обязывающей к трудолюбию цели: втиснуться в местное музучилище и стать бардом. То есть стать в общем-то «кем-то», стать видной издалека примечательностью, запоминающейся картинкой.

Мать была против, отец бормотал что-то про завод и «приличное образование», но выходило так, что никто из них не попадал в жилу, только понапрасну Диму мучая и мало-помалу выталкивая его на улицу. А там вовсю гуляла, подсвистывая бандитской перестройке, чернушечная, воровская, приторговывающая чем попало сумятица лучшей жизни, и Дима не сразу взял в толк, что хочет эта лучшая жизнь именно его соков и его крови и что надо ей вовремя за это поклониться. Он так и не узнал, кто были те, что окружили его под вечер в парке и напоили чуть ли не до смерти, потешаясь над его щенячьими попытками отвязаться и выблеваться, и напоследок вколов ему дозу, для острастки полоснув от локтя до кисти ножом-бритвой. Его привели домой ребята из дворовой малышни, скорее из любопытства, чем из сочувствия: даст ли мать за это по морде. Но мать тогда не сказала ни слова, только уложила Диму поудобнее на диван, поставила рядом пластмассовый тазик, перевязала руку, села рядом. Потом, спустя много лет, Дима понял правоту ее молчания: то было сострадание, и в этом все ее материнское воспитание и состояло. Шрам от локтя до кисти виден и теперь, хотя мать отдала ползарплаты, чтобы швы наложили не кое-как, и с этой долговой перед окружающим миром меткой Дима принял первое в своей жизни сознательное решение: стать крещеным.

К восемнадцати годам, готовясь в армию, он знал уже из неразборчиво проглоченных книг, что к каждому, какой ни есть, человеку приставлен ангел, ну вроде как особо заинтересованное лицо, вникающее во все подробности человеческих переживаний и настроений. Каков он, этот ангел-хранитель, никто толком не знает, да и как узнать, если ты весь в суете и даже ночью снятся тебе то деньги, то их недостаток. Его ведь, ангела, не схватишь рукой за крыло, не сфотографируешь налету айфоном, и сколько не удручай себя тщетным напряжением зрения, перед тобой одни только пустые места. Пожалуй, следя за порхающей бабочкой, только и можно прикинуть, ничего себе этим не доказывая, как могло бы вести себя не подчиняющееся земным законам существо: просто лететь на свет, быть светом. Так думал он накануне медкомиссии, поэтому и в армию идти было не страшно, хотя тогда многие ехали прямо в Чечню. Он стоял перед врачихой, раздетый и наголо обритый, и излагал принцип полета бабочки: без каких-либо траекторий, наугад… и врачиха напряженно кумекала: псих или притворяется. За сутки в психушке надо отдать три тысячи, жратва своя… Согласен? Теперь об этом вспоминать противно, но было ведь, замарался на всю жизнь.

Еще раз придирчиво глянув на золоченую Богоматерь, будто та, хоть и не от мира сего, могла уже теперь распорядиться насчет смягчения ему, вруну, посмертного наказания, Дмитрий неспеша обходит пригвожденных к стене местных святых и наконец с облегчением вдыхает на пороге прохладный майский воздух. Прямо напротив входа стоит полукругом двухэтажное здание духовной семинарии, старое и уютное, словно с какой-то давно уже вышедшей из моды открытки, и толстые, озабоченно снующие туда-сюда монахи в черном до пят, с изможденными насильственными бытовыми неудобствами лицами, нет-нет да и бросают исподлобья кусачий взгляд на Дмитрия: кто этот длиннобородый, не старый еще парень, с потерянным, незаземленным взглядом черных, под густыми черными бровями, южных глаз? Как будто-бы даже свой, так опасно на монаха похожий… похоже, что и сектант… И Дмитрий не прячет от них глаз и даже не скрывает своей к ним зависти: жизнь больше не домогается от них каждодневной, чаще всего бессмысленной озабоченности малым. И он идет неспеша посмотреть, как тут все хорошо устроено, с умом и вкусом: березовая аллея, цветники, бассейн с рыбами и черепахами, чистые деревянные скамейки, каменные дорожки – и всюду смиренные, богоугодные распоряжения на аккуратных табличках. И сквозь всё это умело налаженное, повернутое к людям благоустройство просвечивает далекая, прежняя картина, какой Дима захватил ее в детстве: заброшенное, беспорядочно заросшее кленовой порослью, сиренью и крапивой кладбище с остатками разрушенной еще в войну часовни и безжизненной краснокирпичной кладкой уцелевшей вопреки бомбежкам монастырской церкви и полукруглого здания семинарии. Место было жутким, как будто проклятым: сюда сносили тайком абортированных выкидышей, мертвых и еще живых, и стаи ворон на верхушках буйно разросшихся на могилах кленов гнали криками прочь всякое сожаление, досаду или раскаяние. Ходили сюда еще и для блуда, ныряя по ночам в глухую, без единого огонька и просвета, темноту и тем отгораживая себя от тщетных домогательств совести или страха. С трех сторон к этому проклятому месту подступали вросшие в землю одноэтажные деревянные домишки с удобряемыми из надворных уборных огородами, где выращивали на продажу редиску и лук, и только с одной стороны на кладбище наступала проложенная по песку и бурьяну железная дорога с одной-единственной колеей, по которой дважды в неделю медленно, хотя и успевая при этом давить людей, в огромном облаке пыли тащился нагруженный углем поезд. Этот страшный, ревущий в пыли, красноколесный, с великанской одышкой, паровоз Дмитрий видит теперь как наяву, и такой же, как в детстве, ничем не объяснимый ужас подбирается под самое сердце, сминая мысли и вдавливая волю в чугунную тяжесть бездействия: никуда с тех пор эта наступающая прямо на тебя сила препятствий не подевалась и стала, напротив, еще более изобретательной и жестокой. «Сила препятствий…» – с внезапным ознобом в теле думает Дмитрий, ища, за что бы такое обнадеживающее зацепиться взглядом или мыслью. В глубоком, с проточной водой, бассейне блаженствуют в солнечных полосах розово-золотистые караси, на каменном, выступающем из воды островке греется, закрыв морщинистые веки, круглая, как коровья лепешка, черепаха, и где-то совсем рядом, но незримо, должно быть, в кустах белой сирени, вопрощающе страстно и самозабвенно щелкает на утреннем солнце соловей. Да как же это сразу не приходит в голову, хоть тебе уже под пятьдесят, что ничего, кроме любви, от этого мира не останется… нет, больше ничего… и столько всего напрасного, гиблого, что качает из тебя силы и жизнь… Но кто-то ведь сажает тут цветы, стрижет косилкой под березами траву, подвязывает розы. У кого-то есть на это неустанность и охота. С трех сторон здание семинарии и церковь обступают бессмысленно одинаковые пятнадцатиэтажки, люди смотрят из окон на зеленый внизу остров и наверняка недоумевают: почему до сих пор все это не застроено? А стоит кому-то из них ступить на эту мягкую и чистую, пахнущую дождем траву, так и отлетают прочь высокоэтажные, множащие себя с каждым новым поколением зоботы: здесь, на этой земле, твоя сила. Вон как играет в свежей пахучей зелени утренний солнечный свет! И легкие березовые тени, то и дело набегающие с ветром на пеструю смесь тюльпанов и нарциссов, доходчивее каких-либо в мире обещаний утверждают в своей мерцающей мимолетности ту силу жизни, которой в тебе самом так разочаровывающе мало… так ты перед препятствиями нестоек и слаб. Но эти откормленные монастырской кашей семинаристы со всем имеющимся у них терпением и прилежанием пропалывают, стоя на коленях, цветочные клумбы, посыпают гравием дорожки… Дмитрий представляет себе на миг, что это он сам все и проделывает, и тут же отвращается от этой мысли, как от нелепой и скучной, и ноги сами несут его прочь, мимо спрятанных за кустами жасмина скамеек и каменных террас со снежно-белыми иберисами и фиолетовыми крокусами, мимо отстроенной заново нарядной круглой часовни, мимо высоких, с крестом на каждой створке, ворот…

За воротами, прямо на асфальте, сидят нищие: несколько обрюзгших, неряшливо одетых баб с бумажными стаканчиками для мелочи и двое грязных бомжей, один из которых, растянувшись во всю длину, беззаботно храпит под рваной кожаной курткой. Они собираются тут с раннего утра и в любое время года, и не столько ради брошенной мелочи, сколько уже по привычке казаться всему миру такими вот обделенными и никому на свете не нужными. Эта жалость к себе по-своему согревает их, выявляя в замороченном и одуревшем от мелочности переживаний рассудке какое-то подобие счастья, хотя бы даже отупляющего и отбирающего надежду на перемены. Мелочи в кармане у Дмитрия нет, и он, ни на кого не глядя, проходит мимо, и бабы по привычке сонно крестятся ему в след. И тут его кто-то окликает, вопросительно и настырно, как будто своего знакомого, и даже по имени:

– Синёв! Димочка!

Подумав, стоит ли оборачиваться, Дмитрий все же глянул косо назад, и скорее почувствовал, чем узнал, в сидящем на асфальте бомже бывшего своего… начальника. Вот так-то, Ваня… да. Сходу и не узнаешь: исхудал, лицо болезненно-желтое, и взгляд такой извиняющийся, просительный, как у голодной, бездомной собаки. Это ж надо, так опуститься, так себя, совершенно уже не уважая, потерять. А был ведь… Неуклюже, видно, совсем без сил, поднявшись, бомж уже тащится следом, и чтобы враз от него отвязаться, Дима достает пятидесятирублевку, протягивает, не оборачиваясь, и тот неприлично жадно хватает бумажку вместе с диминой рукой, облапав чистую манжету рубашки и успев дохнуть на Диму удушливой вонью лука и пива.

– Привет всему семейству, – сипло и беззубо кудахчет бомж, – счастья и благоденствия, и брату особенно, Женечке…

Так и не глянув на Ваню – а то еще подумает, что с ним хотят иметь дело – Дмитрий торопливо идет прочь, почти бежит к остановке маршруток, и по пути сворачивает в банк: затеряться в очереди, пропасть…

2

Отстояв перед кассой очередь и для чего-то поменяв несколько тысяч рублей на евро, словно ему было куда ехать, он присаживается на жесткий пластмассовый стул у стены, закрывает глаза, гоня прочь назойливое, невнятное жужжание посетителей и желая наконец дознаться, больше из самого себя, откуда у судьбы такие крутые, такие несправедливо суровые повороты. С Ваней его свела безнадежность перестроечной молодости: куда себя деть, если на мир и глянуть-то порой тошно, везде одно надувательство и вранье, хоть выкалывай себе глаза и затыкай пробкой уши. Родишься на свет, чуть подрастешь, а тебя уже поджидает гремучий змей, пускает по тебе вонючую слюну, заранее над тобой глумится, над твоей пока еще не окостенелой душонкой. И хотя видишь ты порой на картинках, как рубит этого змеюгу сверкающий на солнце меч, в жизни ты этого никогда не встречаешь, никто к этому сегодня не готов. И чем ты, спрашивается, лучше других? С какой это стати именно тебе вдруг приспичит с драконом разбираться? Одна только глупость, если рассудить по существу. По существу этой, какой бы тошной она ни была, данной тебе для счастья жизни. Что жизнь дается каждому для счастья, ни у кого сомнений нет, хотя само это счастье на редкость увертливо и часто подсовывает вместо себя кукиш. Уже из одного только этого счастье надо хватать и крепко держать, а еще лучше – тут же и задушить в объятиях, чтобы уж точно никуда не сбежало. Счастливы те, кому удается хотя бы слегка расслабить узел существования, чтоб сдернуло с петель двери и повышыбало форточки, чтоб из щелей потянуло волей, а сама воля чтобы при этом сладко спала в глубоком, темном подвале. Чтобы тебя, короче, несло, как соринку в потоке воды, к величественному, захватывающему дух обвалу, за которым только грохот, стон и невесомость предметов и тел, и нет уже больше никакого обратного хода, никакой силы подъема, а только манящее в бездонность темное дно, последняя точка материальности, крайний упор отлетающей прочь мысли… Так уж Дима с рождения устроен: чуть какое-то неудобство, обида, муки совести или страх, и уже хочется улизнуть из собственного тела, бросить его где-нибудь посреди дороги, идя дальше налегке, плывя… но куда… да не все ли равно. Годам к двадцати, правда, произошло в нем какое-то внутреннее укрепление, словно кто-то умело поставил его на якорь и больше не позволял ветру напропалую шалить: появилась охота к учебе, хоть и ненадолго. Он ходил на открытые лекции в политех, слушал профессорскую болтовню о Блаватской и о Ницше, смотрел на весь этот показушный кукольный спектакль натренированного рассудка, и… ничему не верил. «Но я-то, причем тут я?» Много читал сам, постоянно рискуя отвалить от твердой почвы обыденного и уплыть… ах, если бы знать, куда… Дважды пытался сдавать в политех вступительные экзамены, зная многое сверх программы, и дважды проваливал собеседование: военный билет с прочерком, справка из психушки. И зачем только ангел-хранитель избавил его от армии, от гнусной дедовшины и гиблой Чечни? Почему не подсобляет теперь? Может, что-то с этим ангелом не так?.. может, передумал?.. забыл о своих прямых обязанностях?.. Сколько ни шарь среди мечтаний и снов, сколько ни обращай беззвучной, чтобы никто не раскритиковал, молитвы к запропастившемуся куда-то хранителю, все напрасно: пустота, немота, тьма. Как-то Диму осенило, что хранитель пошел нынче не тот, и просто так, задарма, не станет напрягаться, а уж тем более, сам напрашиваться на службу, и надо поэтому как-то его, небесного, приманить, расположить к себе, задобрить… то есть вроде как самому сделать наверх шажок, вскарабкаться хотя бы на первую небесную ступеньку… Морока, скажем так, на всю жизнь, и еще не известно, куда вывезет. Ну конечно, духовное… должно же оно где-то быть, только вот где… где? Всюду отстраивают церкви, одна на другую похожие, всюду торгуют освященными крестиками, образками и колечками «спаси и сохрани», и попы сплошь молодые и не бедствуют, и вера как будто у людей есть, но такая разумно-куцая, что лучше б уж ее и не было вовсе… да и что это значит, верить, если при этом отказываешься знать? Ты веришь в то, что видишь перед собой дом, или ты знаешь, что это дом? В том-то все и дело, что Бога никто уже не чует, а тем более – в самом себе, а если в себе Бога нет, то нет Его и снаружи, сколько не молись и не кланяйся. Эта страшная догадка, обушившаяся на Дмитрия двадцать с лишним лет назад, повергла его тогда в безобразный запой, и никакие разумные разъяснения не годились для спасения его тонущего в умственных недомоганиях рассудка, и если бы не внезапный приезд брата Жени, он, может, выпрыгнул бы из окна… но нет, не выпрыгнул. Женя приехал из Одессы на пару дней, но не один: с ним был стеснительный, удручающе вежливый Марк Матвеевич Сандлер, и приглашены были оба на какую-то телепередачу, им даже проезд издалека оплатили. В тот же вечер Дима все сам и увидел, сев перед дрянным, путающим цвета телевизором: в студии поставили посреди невысокой сцены стул, нагромоздили со всех сторон софиты, чтоб получше осветить предполагаемые фокусы, расселись в кресла по краям, приготовились… И вот выходит мелкими семенящими шажками этот самый Марк Матвеевич, садится, застенчиво, едва-едва, глянул на собравшихся и, словно уже утомленный проделанной работой, устало закрывает глаза, нахохливается, как мерзнущий воробей, на своем одиноко стоящем стуле, как будто бы заранее сдается перед всей этой показухой… И тут один за другим начинают лопаться с ужасным треском включенные на всю мощь софиты, словно кто-то бьет по ним со всей дури тяжелым молотком, и те, что до этого удобно расположились в креслах, вскакивают, как ошпаренные и дают со сцены деру. Хорошо еще, что кто-то догадался выключить за сценой рубильник, не дав дымящимся лампам стать причиной пожара. Марк Матвеевич же, словно его все это не касалось, продолжал скучно сидеть на стуле и вроде как дремать, свесив лобастую лысоватую голову на расстегнутый воротничок белой рубашки, только смугловатые кулаки его были сжаты, костисто, жилисто, непреклонно. И вот наконец он глянул прямо в направленную на него камеру, и взгляд был вызывающе-твердым, торжествующим, удовлетворенным. Это все он, он один, ни в ком из присутствующих не нуждаясь, натворил! Один такой невзрачный, скучный, такой насквозь будничный еврей. Планировали, впрочем, другое, и кому-то теперь за эти софиты придется платить… В прямом, как это говорится, эфире понапоказывают еще и не такое, только на этот раз все было, похоже, всамделишным: слишком много явного беспорядка. Всё объявили, разумеется, шуткой, и Дима, может, в это поверил бы, если бы не узнал в одном из телеведущих знакомого фэесбэшника. Нет, эти ребята искали научный ко всякой необъяснимой тайне подход и уже готовы были долдонить про биополе и сверхэнергии, заодно руша слабые дилетанские догадки о сверхчувственном: им надо было заранее обезвредить и посадить на цепь, а еще лучше – ликвидировать сами эти искательные настроения. Но куда им, фээсбэшным тупицам, против упертого рогом в свою кровосмесительную наследственность еврея, который к тому же сомневается в полезности самой этой каннибальской наследственности… да, тяжелый случай. Перебив дорогостоящие лампы и тем самым высмеяв безгонорарный ангажемент, Марк Матвеевич Сандлер взял да и нарушил свой же наследственный запрет на свободу мысли, тем самым введя в страшное сомнение не только устроившихся в креслах фээсбэшных кренделей, но также и ни в чем не провинившихся зрителей. И сомнение это состояло именно в этом: всегда ли один уступает всем?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14