Ольга Лодыженская.

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники



скачать книгу бесплатно

Лето 1909 года. Вексель

Но вот наконец и 15 мая. Мама приехала за мной с Ташей.

– Я хочу поговорить с твоей мамой, – сказала тетя Люба и пошла вместе со мной.

Тут же вызвали и Шуру Челюскину, и мы пошли вниз втроем. В самом начале коридора, на первом этаже, налево, есть комната, которая называется тоже гимнастическая, в ней по стенам висят лестницы и разные приспособления для врачебной гимнастики. Там ею и занимаются в будни. В дни же отъезда и приезда воспитанниц она служит раздевалкой. Мы с Шурочкой так и бросились переодеваться, а тетя Люба пошла за мамой в швейцарскую и привела ее вместе с Ташей в гимнастическую. Я и обрадовалась, и удивилась, обычно родителям вход туда был запрещен. Тетя Люба совсем завладела моей мамой, они обе сели за классухин стол и о чем-то оживленно беседовали.

Мы с Шурочкой успели переодеться, сдать нянечке казенные вещи, и Шура начала знакомиться с Ташей. Обычно Таша застенчива и не очень быстро сходится с детьми, но Шурочка, очевидно, ей понравилась, и они разговорились о собаках. Когда наконец мама спохватилась, что нам пора на вокзал, а тетя Люба сказала, что ей надо в класс, мы стали прощаться. Простившись со мной, Шура также долго и крепко целовалась с Ташей, как будто они были знакомы давно. Мама и тетя Люба очень смеялись над ними.

Когда тяжелая дубовая дверь в швейцарской открывается, чтобы тебя выпустить из института, она кажется дверью в рай. Сразу солнце, шум улицы и весенний ветерок, который 60 лет тому назад почти не был пропитан бензином, а если в нем и была небольшая часть, то она мне казалась ароматом духов «Ориган» модной в то время фирмы «Коти».

– Какая очаровательная твоя Любовь Михайловна, – сказала мама.

– Не такая уж она очаровательная, но раз в сто лучше Ступиной, – ответила я.

Еще по дороге Таша мне рассказала, что она уже ела баранчики, очевидно, и я их застану. Так мы называли бледно-желтые цветочки, которые бывают недолго весной; у них толстый и сладкий стебель, а цветочки рожками, их бывает очень много на лужайках и в поле. А серпиги еще нет. Серпигой у нас называлась полевая редька, также желтые очень мелкие цветочки кистями, в ней тоже употреблялся в пищу стебель: он тонкий, и с него еще нужно сдирать верхнюю кожицу, зато на вкус он очень острый и напоминает редиску.

Первое лето в новом доме. Оно уже внешне отличалось от предыдущих лет. Старый дом и флигель стоят в густом, тенистом парке, очень много тени, таинственно, но и сумрачно, а новый дом мама поставила на возвышенном, открытом месте. Кругом деревьев много, но отступя. С парком соединяет недавно посаженная молодая аллейка из сирени и жасмина, идущая прямо от балкона. А кругом красивый луг, который часто меняет свой покров. То ромашки, то лютики, то одуванчики, но лучше всего крупные колокольчики, лиловые, красные, синие и розовые. Теперь я встречаю эти цветы на клумбах как садовые, а в Отякове их никто не сажал. Луг со всех сторон упирается в ров, огораживающий усадьбу.

Перед рвом горка, вся усаженная деревьями: кленами, ветлами, березами. Деревья, очевидно, посажены давно, потому что они очень большие. Мне нравится, как стоит наш дом, – он и открыт для солнца, и вместе с тем кругом не голо. Я слышала, как многие знакомые хвалили выбранное мамой место. А некоторые, преимущественно старые, говорили, что надо было строиться там, где строились деды. Таша рассказала мне, что ей очень нравится наша Параня, новая нянина помощница.

– Ты знаешь, сколько она песен поет, и такие песни интересные, не про глазки, а целые истории, вот подожди, она освободится после обеда и придет к нам на балкон, мы с ней часто здесь сидим, и она мне поет.

И Параня пришла, мы сели на широкие выступы балкона, сделанные вместо перил. Сначала она спела песню, которая начинается так: «На паперти Божьего храма оборванный нищий стоит…» В этой песне рассказывается, как старик нищий повстречал в «шикарной» коляске и «шикарно» одетую свою дочь. Он бросился за этой коляской, и на него не обратили внимания, только обдали комьями грязи. Вторая песня про солдата, возвращающегося домой после 25-летней службы. Он спрашивает о своих родных, и оказывается, все погибли, а дом сгорел. И все песни в таком же духе.

Мне понравилось, как она поет, но уж очень уныло содержание.

– А что-нибудь повеселее ты не знаешь? – спросила я.

– Нет, я не люблю веселых песен, – ответила Параня. – Песня за сердце должна брать.

Интересно, что ее любовь к печальным сюжетам так не соответствовала ее внешности: румяная, с такими ласковыми голубыми глазами, она как бы излучала добродушие, спокойствие и дружелюбие.

– А, пожалуй, дождь будет, – сказала Параня, – вон какая туча заходит, пойду быстрей белье сниму.

– Гром слышишь? – запрыгала Таша.

– Леля, Таша, домой, – сказала мама, поднимаясь по лестнице на балкон, – гроза начинается.

До чего же я боялась грозы в детстве! И во взрослом возрасте ее не любила, но тогда меня прямо ужас брал. Я ложилась на кровать и прятала голову под подушку. А мама с Ташей, наоборот, очень любили грозу. Им обязательно нужно было все видеть, они старались не пропустить ни одного зигзага молнии.

– Это ты так боишься? – спросила Параня, входя в детскую с охапкой белья. – Не убьет, она стороной проходит, а чему быть, того не миновать.

– Посиди со мной, – попросила я.

И вдруг свет молнии осветил всю комнату и сразу раздался грохот. Параня невольно опустилась на стул, стоящий рядом с моей кроватью, а я схватила ее за руку.

– Ну, чего ты, вот в поле сейчас страшно или в лесу, около старых деревьев, – могут упасть.

А я, невольно сжимая ее загорелую, большую руку, думала, как хорошо быть сильным и спокойным человеком.

Через несколько дней мама опять уехала в Москву. Параня собралась в город за продуктами. Приехав, она подала няне письма и газеты. Я заметила, что няня старательно разглядывала какую-то бумагу, вроде большой почтовой открытки. На ней стояли печати.

– Боже мой, – сказала няня тихонько.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего, ничего, это вас не касается. – И няня понесла почту маме в спальню.

Но я увидела, что она положила всю почту на письменный стол, а эту бумагу заперла в шифоньер. Тут вскоре пришла Дуня, я заигралась и забыла про странную бумагу.

Мама приехала через два дня, с утренним поездом, очень веселая.

– Вот, – сказала она, – всего два дня пробыла в Москве, а сколько дел наделала. И перевод от Лодыженских получила, и внесла плату за Лелю в институт (за меня платила бабушка), и в земельном банке побывала, и у своей портнихи, а там недалеко до Александры Егоровны, была и у нее. Они все такие милые, так встретили меня хорошо.

– Милые! – сказала няня возмущенно. – Посмотрите, что эти милые вам прислали.

И она принесла бумагу из шифоньера. Мама стала читать вслух:

– В комиссию при окружном суде вызывается Лодыженская Наталия Сергеевна, опекунша малолетних дочерей своих Ольги и Наталии, по оставленному им имению Отяково от Михаила Павловича Савелова, вызывается для предъявления ей векселя, составленного М.П. Савеловым на имя наследников имения Отякова по уплате Логиновой Александре Егоровне и Федотовой Марии Михайловне, урожденной Логиновой, восьми тысяч. – Последние слова мама с трудом выдохнула из себя.

– Не пожалели малолетних, – сказала няня.

А я, как водится, сразу ничего не поняла.

– Что значит «вексель»? Кто кому должен уплатить восемь тысяч?

Но мне никто ничего не ответил.

– Восемь тысяч! – как во сне повторяла мама. – Да если продать все, что у нас есть, вплоть до белья и посуды, мы не наберем столько! Нет, дедушка не мог оставить такого векселя: или это подделка, или ему дали подписать бумагу, когда он уже был не в своем уме. Что же делать? – Мама стала какая-то бледная и беспомощная.

Я ее никогда такой не видела. И вдруг она сделала над собой усилие и заговорила сразу другим тоном:

– Прежде всего надо опротестовать этот вексель, завтра с утра я еду в Москву, обращусь к Ледницкому – это замечательный адвокат, восходящее светило, – и тут же надо составить прошение в земельный банк, чтобы мне разрешили продать часть леса для уплаты по векселю. Думаю, в этом мне поможет Петр Иванович Корженевский. Няня! Велите Якову запрячь Красотку в шарабан, я сейчас поеду в Можайск, а если Петра Ивановича там нет, его отец Иван Доминикович мне поможет, ведь он был член окружного суда.

Я чувствовала, что мама вся закипела энергией, и сразу успокоилась. А Ташенька стала очень грустной.

– Ты теперь все время будешь ездить в Москву, – печально сказала она маме.

– Что же делать, детка, не по миру же нам идти!

Когда мама уехала, Таша совсем поникла.

– Ты так расстроилась из-за этого векселя? – спросила я ее.

– Не из-за векселя, а из-за мамочки.

– А по-моему, она сейчас уже не так расстроена.

– Да, но как ей тяжело-то будет! – вздохнула моя мудрая сестричка.

– Пойдем на кухню, – сказала я.

На кухне все трое – няня, Яков и Параня – говорили все про тот же вексель. Я подсела к няне и попросила мне объяснить кое-что непонятное. И все-таки в мои мозги никак не могло уложиться, что Сашенька, которая так любила и маму, и меня, могла потребовать с нас такую огромную сумму денег, зная, что у нас их нет.

– Как же она могла это сделать? – спрашивала я няню.

– Трудно сказать, – задумчиво отвечала няня, – а может, ее натолкнули на это, ведь люди бывают очень жадные, из-за денег родного отца не пожалеют.

Из этих слов я поняла, что няня намекает на Машеньку или на ее мужа, и мне как-то сразу стало легче. Вообще, должна сказать, что, несмотря на свои десять лет, я была очень легкомысленна и ни разу не задумалась над тем, каково было маме пережить это лето, которое так и прошло под знаком судов и пересудов, прошений и хлопот. Таша в семь лет понимала это лучше меня.

Мама вернулась из Можайска скоро и привезла с собой Петра Ивановича Корженевского. Мы с Ташей очень обрадовались, ведь Петра Ивановича мы считали своим гостем вроде Булановых и Дуни. Он всегда очень много уделял нам внимания. Мы сообщали ему свои новости, он рассказывал нам что-нибудь интересное, но больше всего мы любили, когда на большом турецком диване, стоящем в столовой, изображалась «куча-мала».

– Давно, давно вас не видел, – говорил Петр Иванович, – большие стали. Ну, как институт для благородных девиц? – обратился он ко мне. – Там только благородные или есть и порядочные и хорошие девочки?

– Есть очень хорошие девочки. – И я начала рассказывать про Мартышку и Марусю, не удержалась и представила Ступину, как она ест глазами свою жертву.

Петр Иванович живо реагировал на все и тут же стал расспрашивать «наездницу», так он звал Ташу, какие новые рысаки появились в ее конюшнях. Таша не замедлила притащить ему своих лошадей.

Петр Иванович обладал даром изображения детской речи, он изумительно читал стихи и рассказы от имени ребенка. Такой подлинный детский голос я слышала только впоследствии у Рины Зеленой. И тут он прочел нам стишок: «Как-то Боб своей лошадке дал кусочек шоколадки, а она, закрывши рот, шоколадки не берет!» В этом пустячке было интересно, что ребенок у него начал всхлипывать еще при слове «закрывши» и под конец разражался плачем. Затем он изображал институтку, очень глупенькую, со сложенными руками и глубокими реверансами. Она порола всякую чушь на вопросы учителя и под конец заявила, что в море вода соленая оттого, что там селедка плавает.

Мы очень любили нашего взрослого друга. Он был маленького роста, весь как будто обыкновенный, но вот глаза были у него совершенно особенные: они лучились и искрились, даже когда он молчал, а когда он рассказывал что-нибудь смешное, они просто сияли.

До «куча-мала» на этот раз дело не дошло. Мама даже с обидой сказала, что надо заниматься делом, и послала нас гулять. Петр Иванович остался ночевать, назавтра с одиннадцатичасовым поездом он должен был вместе с мамой поехать в Москву. Вечером, уходя спать, мы поинтересовались, где ляжет наш друг.

– Мы постелем ему в столовой на диване, – предложила мама.

– Если разрешите, мне бы очень хотелось во флигеле, – ответил Петр Иванович. – Хорошо помню, как еще мальчишкой я ночевал там, когда мы приезжали с отцом к Михаилу Павловичу на охоту, там столько было интересных чучел и рогов на стенах. Наверно, это все уже не сохранилось.

– Чучел нет, – ответила мама, – а рога кое-какие есть. Эх, только бы добраться до Ледницкого! – вспомнила она опять про свое.

– Доберемся, льды превратятся в послушные ручейки, конечно, с вашей помощью.

– Вы все шутите, – вздохнула мама.

Наутро Петр Иванович что-то долго не шел к завтраку, мама послала нас с Ташей во флигель за ним.

– Только постучите сначала, – напутствовала она.

Параня мыла кухонное крыльцо.

– Куда это вы так торопитесь?

– За Петром Иванычем.

– Эва хватились, он, почитай, в четыре часа в город пешком пошел, я как раз коров гнала в стадо. – Параня засмеялась. – Чудной такой, я гоню коров мимо флигеля, а он с балкона спускается, я ему говорю: «Здравствуйте, барин», а он фуражку снял, помахал ей как-то затейливо и говорит: «Мое почтение, барыня».

Мы очень расстроены. А мама, когда Параня повторила ей свой рассказ, улыбнулась, пожала плечами и сказала:

– Но он к поезду придет, я уверена.

Когда мама уехала, няня пошла с нами в лес за ландышами. Это любимые мамины цветы, и мы с Ташей решили набрать их много-много, чтобы наполнить все вазы и в столовой, и в спальне. Когда спускаешься по лестнице с балкона, направо расстилается луг, сейчас он лиловеет полевыми мелкими колокольчиками и пушится одуванчиками, налево молодая аллейка из сирени и жасмина, она упирается в беседку в начале парка. Собственно, строения там никакого нет, просто вырубили заросли между вековыми елями и поставили там стол и скамейки, получилась очень уютная беседка с живыми стенами и крышей. А прямо от балкона идет протоптанная дорожка с ходом через ров в поле. Это поле обычно бывает засеяно овсом, и сразу за полем лес, он недалеко, поэтому мы прозвали его ближним. Лес этот пересекается пополам глубоким оврагом, который в половодье бурлит рекой, а начиная с мая уже высыхает. Любили мы этот овраг за крупные голубовато-розовые незабудки, они росли на самом дне, и за красивую, липкую дрему, растущую по склонам. Лес – лиственный, там очень много березок, они такие нарядные в своих белых платьицах с зелеными лентами. На небольшой полянке за оврагом всегда бывает много фиалок «ночная красавица», белых и лиловых, сейчас еще рано, их нет. А вот во второй половине леса обычно растут ландыши. Но что-то их очень мало, редко попадаются. Мы набрали по небольшому букетику.

– Весна была ранняя, – говорит няня, – вот и отошли уже, ну, давайте привал сделаем у опушки, – и расстилает на траве свой фартук.

Мы садимся и ждем, что она нам даст. Ведь недалеко от дома отошли, а так приятно пожевать что-нибудь в лесу. Няня достает по лепешке. О няниных лепешках можно было написать целую поэму. Таких я больше нигде и никогда не ела. Знаю только, что она их делала на сметане и пекла в духовке. Они буквально таяли во рту.

– Давай бегать, кто быстрее, – предлагает Таша, – вон до той ветлы в поле.

Мы начинаем состязание, а няня ложится на землю, и фартук уже играет другую роль – он покрывает ей лицо.

Набегавшись, мы возвращаемся к няне, она просыпается.

– Заснула, – говорит она, садясь и поправляя волосы, – и во сне и то опять про вексель с кем-то говорила.

– А почему мама не поручит это все Петру Иванычу? – спрашивает Таша. – И не надо было бы так часто в Москву ездить.

– Ишь, ты как рассудила! Там хлопот знаешь сколько, хватит на всех. Вон она к какой-то знаменитости хочет обратиться, чтобы вернее было. Небось и сдерет эта знаменитость! А Петру Ивановичу большое дело надо будет сделать, добиться разрешения продать хоть что-нибудь. А то вот оно, имение, возьми откуси от него. – И, помолчав, заговорила опять: – Петр Иванович очень хороший человек, справедливый, он со многих своих заказчиков бедных и денег не берет, и за дела принимается только за такие, где обмана нет, а другой адвокат за любое дело возьмется и докажет, что черное – это белое. Он даже за одно дело сам в тюрьме отсидел.

– Как же это может быть? – возмутилась я.

– А так и может, судили красных, которые помогали рабочим забастовку делать – уж очень мало рабочим платили, и бедствовали они с семьями. А Петр Иванович и доказал, что хозяин не прав, что пить-есть каждому нужно. Вот и причислили его к красным, вроде он подстрекает людей на забастовку, и посадили. Вот таку него до сих пор ничего за душой и нет. А пословица говорит: «Кто в двадцать не умен, в тридцать не женат, а в сорок не богат, то и век так».

– Ну, он, наверно, раньше двадцати лет был умен, – обиделась за Петра Ивановича Таша.

– Умен-то конечно, – согласилась няня, – а вот остальное-то и правильно.

– Как соловьи поют, – сказала я, услышав знакомые трели, щелканье, переливы.

– А ты знаешь, – заговорила Таша, – мы с мамой, перед тем как за тобой ехать в Москву, слушали одного соловья, он живет где-то очень близко от нашего балкона, иногда садится на березку у канавки, а иногда вдруг совсем близко; мама говорит, что это он садится на кустики сирени, но ведь они еще маленькие.

Я почему-то вспомнила, как однажды у Булановых Нина спросила Ташу:

– Что ты больше всего любишь делать?

Таша не задумываясь ответила:

– Кататься верхом.

– Я тоже, – запрыгала Нина.

– И я, – присоединился Витя. – А ты, Маня?

– Конечно, читать. А ты, Леля?

– А я люблю лежать на кушетке, есть грушу и слушать соловья.

– Какая поэзия! – засмеялась Софья Брониславовна.

– Это не поэзия, а изнеженность, – сказала мама.

«Действительно, я какая-то изнеженная и хилая», – подумала я с грустью.

Когда мы поставили свои скромные букетики в вазочки, Таша прошла в детскую, я пошла за ней и увидела, что она встала около маминого портрета, висящего на стенке над ее кроватью.

– Я уже соскучилась без мамочки, – сказала она.

– Ничего, она скоро приедет, и увидишь, все будет хорошо. А почему у тебя мамин портрет такой грязный? – спросила я.

Таша засмеялась.

– А это потому, что когда я была маленькая, кормила его обедом в дни маминого отъезда. А спать я его и сейчас кладу с собой. Я тебе не читала стихотворение, которое написала?

– Нет, покажи.

Таша достала из ящика стола листочек и прочла. <…> Мне очень понравилось Ташино стихотворение.

– Ну ты молодец, в семь лет так писать. Ты прямо у нас дочка-семилетка.

У няни была книжка афанасьевских сказок, не помню, в чьей обработке, с иллюстрациями. Любимая наша сказка была про мудрую дочку-семилетку. <…>

Добраться до Ледницкого маме удалось. Она уезжала часто и приезжала то расстроенная, то обнадеженная. И наконец последнее, окончательное решение было уплатить четыре тысячи. Почему четыре, чем руководствовались, мне неясно и спросить теперь некого. Разрешение на продажу леса было дано. Мама продала 200 десятин земли, осталось 100 с усадьбой вместе.

На случайно оставшиеся деньги мама решила купить рабочую лошадь. Подобрала с помощью Гудкова и Якова небольшую гнедую лошадку и, возвращаясь уже домой, повстречалась с крестьянином, который вел на живодерню старого коня. Увидев привязанную сзади к тарантасу лошадь, крестьянин сказал маме:

– Купи, барыня, и моего Фоньку, смерть как жалко его на живодерню вести, служил он мне долго, да вот стар стал, пахать не может, надо нового коня покупать, а двоих не прокормить.

Мама посмотрела на коня. Маленький, светло-желтый, с белой гривой, а глаза большие и очень грустные, видно, чувствовал Фонька, куда его ведут. «Купить для Таши, верхом кататься, – подумала мама, – авось немного поживет, и от живодерни спасу».

Но, хоть и мало спросил крестьянин, денег у мамы уже не хватало, заняла у Гудкова, благо рядом в тарантасе сидел.

Как же Таша радовалась этому подарку! Как она целовала своего Фоньку! А на другой день вскочила рано утром, побежала к маме в спальню, разбудила ее и спрашивает:

– Мамочка, милая, правда, у меня Фонька есть?

Будить маму у нас не полагалось, но тут уж она, конечно, не могла рассердиться.

А лето проходило. Ехать в институт очень не хотелось. Я знала, что в седьмой класс поступит много новеньких. Пугала мысль о Ступиной. В общем, тосковать я начала уже с половины августа.

В седьмом классе

И вот опять мы в Москве у дедушки Сергея. Дедушка сообщает мне, что в этом году поступает в институт в седьмой класс дочка его товарища и прямого начальника, Кира Ушакова.

– Советую тебе подружиться с ней, она очень умная и хорошая девочка. Ты подойди к ней и скажи: а я знаю, что вас зовут Кира.

– Во-первых, мы все на «ты», – отвечаю я, – а во-вторых, как я узнаю, какая из новеньких Кира Ушакова, ведь их много будет.

И дедушка начинает описывать мне необычайную красавицу.

– У нее толстая, вьющаяся коса пепельного цвета, синие глаза, румяная, хорошие брови и ресницы.

– Ладно, познакомлюсь с вашей красавицей, – сказала я дедушке.

Мама сводила меня в фотографию, почему-то фотограф счел необходимым сунуть мне в руки игрушку – сломанного мопса. На карточке запечатлелась худенькая девочка в матроске, с испуганным выражением лица и с волосами до плеч.

– Волосы-то, наверно, заставят подвязывать, – говорила мама, укладывая в мою корзинку черные ленты.

И вот я опять в институте. Седьмой класс оказался в противоположном конце коридора, противоположном моего бывшего приготовительного. Он упирался в квартиру начальницы, а дверь его находилась напротив желтой парадной лестницы. Он размещался как-то совсем обособленно от остальных классов. У него даже была своя умывальная и уборная. <…>



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17