Ольга Лодыженская.

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники



скачать книгу бесплатно

Режим дня мне казался очень трудным. В 7 часов утра оглушительный звонок, зажигается электричество, и мы должны тут же вскакивать. Каждая минутка рассчитана: нужно постелить постель без единой складочки, вымыться до пояса, еще мне не надо причесываться. Одеться. В 20 минут восьмого приходит дежурная классная дама. Она просматривает тумбочки, постель и спускается с нами в столовую. Там мы минут 15 слушаем молитвы, читают по очереди воспитанницы третьего класса. Пьем чай и опять же парами поднимаемся в класс. Мы приходим в 8 часов, а уроки начинаются в 8 часов 30 минут. Так вот, вместо того чтобы дать девочкам свободно повторить уроки, за эти полчаса нас заставляют заниматься с дежурной классухой по ее языку. С полдевятого до полпервого четыре урока с десятиминутными переменами. В полпервого мы направляемся, конечно парами, на третий этаж мыть руки и потом спускаемся в столовую обедать. В час обед кончается, и мы до двух часов гуляем. С двух до четырех еще два урока. С четырех до пяти у малышей опять прогулка, у старших спевки и уроки музыки. В пять ужин. С полшестого до полвосьмого приготовление уроков. Из класса выйти нельзя, обстановка почти как на уроке. Я делала все как автомат.

Самый трудный момент была для меня прогулка. Мы ходили взад-вперед по саду под бдительным присмотром классух. В саду было две площадки, одна для старших, там играли в теннис, а зимой катались на коньках. Вторая для младших, на ней играли в «знамя» и в «казаки и разбойники». Оттуда доносились веселые крики. Но ни меня, ни Менде, ни Полякову в игры не принимали. Да я, по правде сказать, и не пошла бы, если позвали, боясь сделать очередную оплошность. Я иногда задавала себе вопрос: «Что же со мной случилось?» Я всегда была такая неугомонная, «егоза» – звала меня няня. Но ответа найти не могла. Становилось холодно. Мы старались ходить ближе к входной двери, из которой появлялся долгожданный швейцар Иван с колокольчиком, извещающий о конце прогулки. Тот самый швейцар в ливрее и с бакенбардами. <…>

А в смысле цветов преобладал белый – стены, потолки, двери и окна. Да и одежда воспитанниц имела преимущественно белый цвет. Белые кофточки, правда юбки синие, но они больше чем наполовину закрыты белыми передниками, а красные кожаные пояса вообще малозаметны. Наша форма была задумана в виде национального царского флага. Белый, синий и красный. <…>

– Барышню Лодыженскую на прием, – сказала, открывая дверь, старшая нянечка Варя.

«Кто бы это? – думала я по дороге. – Мама в Отякове».

В дверях залы стояли две дамы в шляпках. Сашенька и Машенька! Я не сразу узнала их, потому что никогда не видела Сашеньку в шляпке, обычно она носила на голове какие-то черные кружевные косынки. Я бросилась к ней на шею.

– Боже мой, Лелечка, да какая же ты худая и бледная, а где же твои косы? – приговаривала Сашенька, целуя меня… У Машеньки в руках был громадный торт.

– Вот, мы тебе привезли, – протянула она мне коробку.

Я пришла в ужас.

– Что вы, нам не разрешают здесь торты, – соврала я, представив себе, как я потащу его в класс и как будут надо мной смеяться.

Но Сашенька протестовала:

– Не может быть, возьми, Леля, там твои любимые безе и крем.

Я упрямо мотала головой.

И у меня даже не появилась мысль о том, что девчонки, наверное, с удовольствием съели бы со мной этот торт.

– Ну что ж делать, мамаша, – сказала Машенька, – если не разрешают. У нас в пансионе разрешали.

– Ну, Бог с ним, расскажи, как ты живешь, как учишься? – говорила Сашенька, усаживаясь на стул.

– Ничего, – ответила я, чинно садясь рядом, хотя раньше бы обязательно села к ней на колени.

Я опять впала в свою апатию и очень вяло отвечала на их вопросы. Затем взглянула на большие часы, висевшие на стене, и сказала:

– Вы знаете, ведь сегодня приема нет и меня отпустили ненадолго.

– Что приема нет, я знаю, еле допросилась тебя вызвать. Ну и строго у вас, настоящая казарма. – И, вздохнув, Сашенька добавила: – Вон как ты переменилась, прямо на себя не похожа!

Вечером меня обрадовала Нина Константиновна:

– Стрижок, тебе письмо, – и подала нераспечатанный конверт. Письмо было от мамы. Она писала, что в конце октября два дня праздника и что она обязательно приедет на эти дни в Москву, а я, со своей стороны, должна постараться, чтобы меня отпустили домой. На воскресенье и праздники воспитанниц, имеющих хорошие отметки за поведение и по предметам, отпускали домой. Я обрадовалась: хоть ненадолго выйду из этой тюрьмы. Теперь буду считать дни до 21 октября, их не так уж много, даже можно до 1920-го, ведь мама приедет в Москву 1920-го и, наверно, придет ко мне в прием.

И вот долгожданный день наступил. Меня отпустили. За поведение у меня меньше 12 ни разу не было. А это самое главное. Когда я сняла с себя институтские вериги и надела все домашнее, которое так замечательно пахло домом, мне показалось, что я не одета, – такое все легонькое. Мы едем с мамой на Петровку к дедушке. Извозчик уже на санках.

Дедушка встречает меня ласково и, показывая мне зелененькую бумажку, говорит:

– А это знаешь что такое? – Я не знаю. – Это ложа в Большой театр, на оперу «Руслан и Людмила».

– Как ложа? – не понимаю я.

– Ну, билет на ложу, бестолковенькая, – и, обращаясь к маме: – Ты знаешь, не так просто было достать, поет Нежданова.

– Спасибо, папа. – Мама поцеловала дедушку Сергея в щеку.

Первый раз я была в Большом театре! Сам театр поразил меня. Этот красный бархат с бахромой и кистями, повсюду золото. Необыкновенные люстры с блестящими подвесками. Раньше я не знала, что такое ложа. В маленьком отделении нас оказалось трое: дедушка, мама и я. Заиграла музыка.

– Это увертюра, – сказала мама, – слушай и сиди тихо.

Мне не надо было говорить, я и так вся внимание. Красивые декорации, музыка, но больше всего мне понравилась Людмила. Мужские голоса и хор как-то на меня не производили впечатления, а голосом Людмилы – Неждановой я была очарована, точно какие-то колокольчики звенели, особенно в сцене в саду. Мама и дедушка почему-то решили, что мне больше всех должен понравиться Черномор.

– Смотри, смотри, сейчас его бороду понесут, – говорили они.

Но я это место не запомнила.

И вот опять я в институте. Уже в швейцарской вспомнила, что у меня нет кружки для чистки зубов. Туалетные принадлежности полагалось иметь свои. Мама обещала завтра прийти ко мне в прием и принести кружку. Ну, слава Богу, еще завтра увижу маму.

В классе мне очень хотелось поговорить с Олей Менде о театре. Но только я начала ей расписывать свои впечатления, как она прервала меня:

– Я видела несколько раз, ведь мы в Москве живем. По-моему, «Лебединое озеро» лучше.

И я замолчала, ведь я не знала, что такое «Лебединое озеро». На другой день мама принесла мне очень хорошенькую стеклянную зеленую кружечку, если смотреть через нее на лампу, получалось очень красиво и напоминало разноцветные стекла окон кабинета большого дома. Я простилась с мамой надолго, больше чем на полтора месяца, до Рождества. <…>

…Прошло дня два <…> и я заболела ветрянкой. <…> Меня тут же отправили в заразный лазарет. <…> А на четвертый день туда пришли еще двое, Тамара Кичеева и Муся Янковская. Муся была дочка институтского зубного врача. На третий день привели девочку из нашего класса, Олю Зограф. Тихонькая, как мышонок, с черными глазками и с желтой нечистой кожей лица, живая и хорошенькая, она своим задорным личиком и подвижной фигуркой напоминала французского гамена с картины Марии Башкирцевой. <…>

Домой в новый дом в Отякове

В начале декабря приехала мама.

– Ты знаешь, завтра я приеду за тобой и возьму тебя на все Рождество, до 7 января. Месяц ты будешь дома. Ольга Анатольевна (начальница) тебя отпустила.

Трудно даже выразить, как я обрадовалась. За последнее время, в почти домашней обстановке заразного лазарета, я понемногу стала отходить. Но приступы тоски иногда все-таки были. А сейчас, мне казалось, счастливее меня, наверно, нет человека на земле! Внизу швейцар Иван с всегдашними поклонами подал маме чемодан.

– Ведь мы сейчас прямо на вокзал – я велела Якову выезжать к трехчасовому поезду на станцию.

Мамины слова звучат волшебной музыкой. В вагоне я все приставала к ней:

– Смотри не пропусти и скажи мне, когда наши ели будет видно.

– Чудачка, сейчас будет только Кубинка, а усадьбу нашу будет видно после Шелковки. Да надо скорей одеться, в Кубинке я горячих пирожков в буфете куплю. Ты ведь голодная.

– Лучше не надо, мамочка, а вдруг ты опоздаешь на поезд.

У мамы есть эта привычка: она любит выходить на станциях и любит садиться в поезд с последним звонком. Так и на этот раз, я уж начала волноваться, и вдруг она появилась:

– Кушай скорее!

Я уплетала пирожки с большим удовольствием, и мне вспомнилось, как в институте все это время ела насильно. Сидя рядом с классной дамой, принуждена была нехотя запихивать в себя пищу. И, точно чувствуя мои мысли, мама сказала:

– В институте ты, наверно, плохо ела, иначе не была бы такая худая.

– Заставляли, – ответила я с набитым ртом.

Вот они, наши елочки. Усадьба на горке, а ели такие высокие, что их видно издалека, когда проезжаешь мимо Рылькова. Милые елочки! Поезд промчался быстро. Наконец станция Можайск. За белым двухэтажным зданием небольшая площадь. Там извозчики, розвальни крестьян. Яков, увидя нас, подает санки, запряженные Красоткой. Какие хорошенькие саночки, с полостью, отделанной мехом. Это я или не я сажусь рядом с мамой?! Яков в тулупе приветливо улыбается. Может, и не было никогда этого института? Красотка прямо с хода пошла рысью. А как все бело кругом, из-под копыт вырываются комья снега. Вдали чернеет Шишкинский лес.

– Интересно, – говорит мама, – как понравится тебе наш новый дом.

Мы едем быстро-быстро. Красотке, видно, тоже хочется домой. Здравствуйте, столбы и часовенка! А почему Яков не сворачивает на мостик? Наша усадьба окружена рвом, и сделано два мостика для въезда: один около большого дома, второй у флигеля. Яков его пропустил. А, вот что, сделан третий мостик! В спустившихся сумерках вдруг сразу виден ярко освещенный наш новый дом. Какой он маленький и какой милый! По каждому фасаду три окна. Прямо крыльцо, направо большой балкон с лестницей, налево кухонное крыльцо и только сзади одни окна. Мы подъезжаем к крыльцу, оно все резное, такие красивые узоры, а крыльцо большое, на нем вполне можно пить чай. Дом бревенчатый, не обшитый.

Не успели мы выйти из санок, как дверь открывается, появляется няня, и слышно, как она отгоняет от двери Ташу. Я целую няню, и тут же прыгает Таша. Маме не терпится, чтобы я посмотрела дом.

– Правда, хорошая передняя, большая?

Я осматриваюсь. По бокам входной двери два длинных, узких окна. Направо дверь в мамину спальню. В ней три окна. Два на восток и одно на юг. Налево дверь в детскую, в ней одно окно на юг и два на запад, а прямо дверь в столовую. Столовая намного больше двух первых комнат. В ней направо большая, наполовину застекленная дверь на балкон, выходящий на восток, а прямо два окна на север, по этой же стене в углу дверь в сени, а из них в кухню.

– Нравится? – спрашивает мама.

– Очень, очень, а как пахнет смолой!

– А ее у нас много, – показывает Таша на стены, и я смотрю на янтарные капли. – А у нас Аришки нету, – весело сообщает Таша, – она в Москву уехала покупать манто и шляпу.

Мама смеется:

– Она давно хотела в Москву, ее сестра Маша устроила на место.

– Идите кушать, – говорит няня.

В столовой я вижу высокую голубоглазую девушку. У нее светлые волосы и румяное лицо. Она кажется очень добродушной и спокойной.

– Это наша Параня, – говорит Таша. – Она дочка Крайнего. Да, Леля, ты знаешь, какие лыжи сделал нам Крайний! Мы с Дуней уже катались на них, теперь с тобой поедем.

Какое счастье просыпаться утром дома. Первой мне бросилась в глаза лежанка. Она была белая, кафельная и украшена сводными картинками. А вот знакомые зеленые занавески с белыми лилиями. А вот тоже знакомое зеленое кресло. И здесь оно стоит у окна. Ташин стол весь заставлен разными зверушками. Нянин диван… Она уже, конечно, давно встала.

А мой столик пуст. Я вчера еще разбиралась в своем хозяйстве. Посредине стоит большой пузатый комод. На нем зеркало. Около лежанки умывальник. Над кроватями висят наши полочки.

Господи, как хорошо! С утра мы пошли с Ташей кататься на лыжах. Я таких лыж никогда не видела. Они короткие и не загнутые.

– Это – охотничьи, – поясняет Таша. – Крайний всегда на таких на охоту ходит.

Сначала я проваливалась, а потом приспособилась, но Ташу, конечно, догнать не могла.

Потекли счастливые дни. Как-то, незадолго до Рождества, мама позвала меня к себе в комнату.

– Прислали твои отметки за первое полугодие. Очень плохие. Я ведь не говорила тебе, Леля, что после Рождества ты пойдешь в приготовительный класс. Причин к этому много. У тебя пропущенных дней оказалось больше, чем учебных. Плохие отметки. В этом частично и моя вина: ты была очень плохо подготовлена. И, наконец, ты моложе всех в классе. В седьмом полагается быть десяти-одиннадцати лет, а тебе девять. Одна только Муся Янковская тебе ровесница. Но с Мусей, конечно, тебя сравнивать нельзя. Ты сама знаешь, как она учится. Хорошо говорит по-французски.

Мама говорила долго, она старалась успокоить и убедить меня. Но я приняла эту новость равнодушно. Прежде всего, не хотела отравлять себе пребывание дома и решила об институте не думать совсем. «А может быть, в приготовительном мне будет лучше», – иногда мелькала ободряющая мысль.

В сочельник Крайний привез елку. Она была такая кудрявая и вышиной до самого потолка. А потолки у нас были не то что в можайских квартирах – высокие. Ее поставили пока в сенях. Тут же Крайний начал мастерить крест, то есть подставку под елку. Интересная личность – Алексей Крайний. Высокий, очень красивый, с черными, полуседыми кудрями. Глаза у него большие и синие, и что-то в них детское – может, от длинных ресниц, а может, от его доброты. Для нас с Ташей Крайний был кем-то вроде Деда Мороза. Всегда мы получали от него что-нибудь приятное: то салазки, то лыжи, то горку зальет в саду для катания. Крайний очень любил говорить про политику и здорово разбирался, так и сыпал разными фамилиями. Мама всегда оставляла ему газеты. Причем он использовал их вовсю. Сначала прочтет от начала до конца, а потом крутит из них цигарки. Курил он очень много, и самосад его был довольно ядовит.

Елку делали, как обычно, на третий день праздника. У нас была традиция: елку всегда наряжали мама с няней, а мы с Дуней сидели в детской и обвязывали пастилу, яблоки, орехи. На нас надели наши парадные, красные в клетку, шерстяные платья. Дуня тоже принарядилась, она пришла в розовой кофточке и белом платочке. Как ни уговаривала ее мама не носить платок в комнате, а также летом, в жару, Дуня не соглашалась.

– Я раскрымши ходить не буду, – твердо заявила она.

Когда елка была готова, нас позвали в столовую, и мама заиграла на рояле веселый марш. Очень интересно было находить на зеленых ветках знакомые, но за год забытые игрушки, а игрушек у нас этих было много, причем сохранились еще купленные папой, и каждый год прибавлялись новые. Потом мы садились за стол, на подносах стояли пастила, орехи, пряники, яблоки, всего этого можно было есть сколько хочешь. А сладостями, вообще, нас ограничивали: в старину считали, что от сладкого бывает золотуха (наверное, по-современному – диатез) и портятся зубы. Пока мы насыщались, мама с няней делали какие-то манипуляции около елки. И наконец мама сказала:

– Пусть каждый найдет себе сверток с записочкой под елкой.

Дуня нашла белый шерстяной платок полушалок с яркими цветами. Таша – очередную лошадь, но на этот раз она превзошла всех предыдущих: шерсть у нее была как настоящая, коричневая, и даже похожа немного на Красотку. А я – книгу в красивом переплете, с золотым обрезом: Чарская, «Записки институтки». Я была в восторге:

– Мамочка, можно я возьму эту книгу в институт?

– Что ты, Чарскую читать там не разрешают. Прочти ее дома.

– Интересно, а почему не разрешают?

– Прочтешь, тогда увидишь, – уклончиво ответила мама.

Книжка мне очень понравилась. Многое похоже на наш институт, но многое у нас лучше. Там девочки зовут начальницу «мадам», а друг друга называют «медамочки». А мы зовем начальницу Ольга Анатольевна, она нас называет «дети», «enfants», а друг друга мы называем «господа», как взрослые. Правда, ее героиня княжна Джаваха какая-то особенная, таких в жизни, по-моему, не бывает, но зато очень интересно. И классухи, которых они называют синявками, выведены правильно – или смешные, или злые. Вот почему, наверное, не разрешают Чарскую в институте, догадалась я. Потом, там не отпускали на праздники и воскресенья домой, даже на Масленицу не отпускали. Мама говорит, что их институт был больше похож на институт Чарской, чем на наш.

После елки и Нового года остались считаные дни до отъезда. При мысли об институте мне становилось очень тоскливо, но я старалась себя утешить тем, что недалеко до Масленицы: нас отпускали на целых четыре дня, и мама обещала привезти с собой в Москву Ташу. А потом, может, и правда в приготовительном мне будет не так плохо, как в седьмом.

В приготовительном классе

И вот я опять в институте. Мама ласково прощается со мной.

– Ну, не тоскуй, все будет хорошо.

Я неуверенно открываю дверь класса. Какой маленький класс, как мало девочек! Они сидят на составленных стульях и играют в мяч. Я знаю эту игру: бросая мяч, нужно сказать начало слова, а тот, кому ты его бросаешь, должен закончить это слово. Классной дамы нет. Я нерешительно останавливаюсь в начале класса. Ко мне подходит высокая девочка с двумя косичками, торчащими пистолетиком.

– Ты будешь в нашем классе? Как тебя зовут?

Я отвечаю.

– Иди играть с нами, пока классуха не пришла.

Девочки смотрят так приветливо, я быстро включаюсь в игру, и вот мы уже вместе смеемся и шутим. Особенно мне понравилась очень хорошенькая девочка с двумя темными косами до пояса. У нее такое тонкое личико, а глаза какие-то удлиненные и очень красиво оттенены черными ресницами, ее зовут Таня Шатохина. Еще мне понравилась та, с косами-пистолетиками, – Вера Мартынова. У нее вздернутый нос и большие веселые глаза. Она все время делает уморительные гримаски, и особенно смешно получается, когда она вертит головой и ее косички разлетаются в стороны.

Мяч случайно вырвался у кого-то из рук. Я вскакиваю поднять и ловлю его около парты сидящей в отдалении девочки. Когда я приближаюсь к ней, она поднимает голову от книги и, насмешливо глядя на меня, говорит:

– Девочку перевели из седьмого в приготовительный класс, такой позор, а она вместо того, чтобы плакать, хохочет и играет в мяч.

Я сначала растерялась, одно мгновение, но потом как-то сразу почувствовала, что если смолчу, то будет плохо. Быстро поднимаю мяч и, глядя прямо на нее, спрашиваю:

– Тебе сколько лет?

– Ну, девять, – озадаченно отвечает она, – при чем это?

– А при том, что мне тоже девять.

– Так зачем же тебя отдали туда?

– Вот отдали, – неопределенно отвечаю я и как ни в чем не бывало продолжаю игру.

Таня смотрит на меня еще более дружелюбно и тихонько шепчет на ухо:

– Правильно с ней разговариваешь, задавака, корчит из себя что-то, княжна Ширинская-Шихметова.

«Чуть что не княжна Джаваха», – думаю я и разглядываю сердитую девочку. Нет, она не красавица, бледная и веснушек много, две каштановые косы толстые.

В класс вошла классная дама Ступина Екатерина Иосифовна, злючка и крикунья ужасная. <…> Она показала мне парту рядом с Верой Мартыновой, в последнем ряду.

– В пару я поставлю тебя с Еремеевой, только смотри, не наберись от нее упрямства и дурости.

Я невольно посмотрела на рыженькую, бледную девочку, она стояла с опущенными глазами, а когда подняла их, я заметила, что они зеленые, очень бойкие. <…>

Однажды, после прогулки, звонка еще не было, мы столпились около доски, и я что-то рассказывала. Мартышка обняла меня. Мы были так оживлены, что не заметили, как тихо отворилась дверь и в класс вошла Ступина. Она минутку постояла молча, как бы наблюдая нас, и, когда Шатошка первая, заметив ее, быстро проскользнула на свою парту, она вдруг сказала громко и насмешливо:

– Ну что же, Татьяна Шатохина, царица класса, придется, наверно, скоро уступить свое место другой.

Мы все молча разошлись по партам. Ступина несколько раз взглянула на меня своими злыми глазами. У нее была очень неприятная манера уставиться своими глазищами. Особенно когда она отчитывает кого-нибудь: поругает, а потом вдруг замолчит и молча ест тебя глазами.

– Ну, вылупилась, – говорит Мартышка.

Вечером, во время приготовления уроков, к Ступиной пришла классная дама из старшего класса. Они пошептались, потом Ступина сказала нам:

– Сидите спокойно, я скоро приду, – и они быстро пошли по коридору.

Сначала было тихо, все занимались приготовлением уроков. Одна Еремка бесцельно бродила по классу. Несколько раз она подходила к стоящему на подоконнике графину с кипяченой водой, наливала воду в стакан и пила.

– Ты что это все воду пьешь? – спросила, подбегая, Таня Шатохина. – Дай мне напиться.

– Подождешь, царица класса, напьюсь, тогда и тебе дам, – ответила Еремка, прижимая к себе графин.

Таня стала отнимать.

– Пусти, Шатохина, разобьем.

Еремка выхватила графин и быстро плеснула в стакан, а Шатошка ловко подхватила его и, смеясь, стала пить воду.

Еремка стала отнимать у нее стакан, ей мешался графин, она плюхнула его на каменный подоконник и не рассчитала… Полилась вода, и посыпались осколки. Еремка так спешила, что даже не отскочила, и кофточка, и фартук сразу стали мокрые. Я никогда не видела такого несчастного лица у самоуверенной Еремки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17