Ольга Лодыженская.

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники



скачать книгу бесплатно

– Родители, останьтесь в коридоре, а дети идите за мной в залу.

Нас рассаживают за столы. Рядом со мной оказывается очень милая девочка, у нее большие синие глаза и короткие, распущенные по плечам волосы. Она их все время приглаживает и дружелюбно поглядывает на меня. Мы начинаем знакомиться, ее зовут Тиной Жардецкой, она тоже поступает в седьмой класс. В институте счет наоборот: самый старший – первый класс, а самый младший – седьмой. А приготовительный – до седьмого. Начинаются экзамены. Я еле-еле натягиваю на семерки, только чтение хорошо. Да, отметки в институте 12-балльные, семь – удовлетворительно, а шесть – плохо. Когда я писала диктант, как всегда, испачкала все пальцы чернилами. Ко мне подошла высокая молодая дама, тоже в синем платье: «Ты что же пальцы о чулки вытираешь? Пойдем со мной, вымоешь руки». И она повела меня из залы по широченному коридору. В конце коридора – окно во всю стену, а по бокам – двери в классы. Во всех классах шли занятия. Только в последнем классе направо, видно, учительницы не было и девочки толпились около двери, чуть приоткрывая ее. Они с любопытством разглядывали меня, а я – их, но разглядеть мне их не пришлось. Моя спутница строго прикрикнула на них, и они скрылись за дверью. Одеты они, мне показалось, очень странно: юбки до полу. В конце коридора мы свернули налево, в маленький коридорчик. Там была раковина, и сердитая дама сама принялась отмывать мне руки, что-то приговаривая о моей беспомощности. Когда мы вернулись, девочки выходили из залы к своим родителям.

– Ну, хорошо хоть, без переэкзаменовок, – сказала мама.

Дома няня и Таша с интересом слушали мой рассказ об институте. А когда я начала делиться своими впечатлениями с Дуней, она сделала совершенно неожиданный для меня вывод:

– Счастливая ты, Леля, учиться будешь, как интересно! Мне четвертый класс не хотят дать закончить, а ты в институт поедешь!

– Да провались он, этот институт! – возмутилась я. – Небось не то запела бы, если бы тебя заперли туда на целую зиму, среди этих злючек, классных дам!

– Ничего. Для того чтобы выучиться, можно и потерпеть, – твердо, глядя мне в глаза, сказала Дуня.

Удивительное лицо у нашей Дуни. Оно напоминало мне лики святых на иконах. Сама смуглая, а глаза глядят так прямо и строго, и черты лица правильные и строгие. Можно подумать, что она и веселиться-то не умеет. А на самом деле она так любит и так понимает шутку и с ней всегда очень интересно мне и Таше. Мы сидим на балконе флигеля. Дом будет готов только к осени.

– А ты там, в институте, руками не махала? – вдруг спросила Таша. – Ты знаешь, Дуня, когда Леля чего-нибудь боится, она вот так вот машет руками и кричит: «Ай-ай-ай!»

Дуня смеется, а мне очень обидно, хотя это и верно.

– А ты вот так обедаешь. – Я обнимаю левой рукой невидимую тарелку и с присвистом прихлебываю суп с ложки, которую будто бы держу в правой руке. На этот раз обижается Таша.

– Ташенька, не сердись, – говорит Дуня. – Она очень смешно представляет.

Представь меня, Леля.

Я приседаю, чтобы сделать платье подлиннее, хватаюсь за подол и говорю: «Батюшки мои, какую мне юбку мать короткую сшила! Скажут: „Украсть украла, а не сообразила, еле попку прикрыла“. А где же моя покрышка? Что же я простоволосая расхаживаю? Скажут: „Угорелая из бани выскочила“. Ах, вот она. – Я хватаю салфетку со стола и покрываюсь, как Дуня, с козырьком, но козырек прикрывает все лицо. – Ну вот, теперь можно и на люди показаться, ничего не скажут».

Хохочут обе. «Скажут» – любимое Дунино слово.

– Пойдемте на стройку, – предлагает Таша.

– Ну, что там интересного, – говорю я, – гнать нас будут. Лучше пойдемте сирени наломаем.

– Ладно, – говорит Дуня и благоразумно добавляет: – Только маму спроситесь.

Мама разрешила. За старым домом между старой липовой аллеей и молодой елочной – заросли сирени. Издали слышен ее замечательный запах, и издали слышно также, что там уже кто-то есть. Раздается смех и похрустывание веток. Это, конечно, отяковские мальчишки. Завидев нас, они убегают. Но, присмотревшись, что с нами нет взрослых, остаются невдалеке и напевают: «Леля – Таша – щи да каша». <…>

Нас встретила няня.

– А мама разрешила вам разуться, – сказала она. – Сегодня жарко.

– А где мама?

– Она уехала одна в шарабане на почту.

Первый раз в этом году мы пойдем босиком! Почему-то этот день у нас всегда запоминался, и даже иногда счет событий велся от этого дня: это было тогда, когда мы еще не ходили босиком. Я понимаю, что Таша ценила этот день потому, что она так с тех пор и не обувалась до осени, разве только уж очень холодно станет. Ну, в город, конечно, разутой не возьмут. А дома даже приезд гостей не заставит ее надеть на ноги туфли. А ведь мне это очень скоро надоедало: день-два, и я уже обуваюсь. Как особенно легко себя чувствуешь, когда в первый раз выйдешь босиком на траву. Ногам так мягко и хорошо, хотя иногда что-то покалывает ступни. Но я молчу и не показываю вида, ведь моя сестричка так терпелива, что мне стыдно признаться в том, что мне колко. А один случай особенно поразил меня. Это было, еще когда мы жили в большом доме, Таше было не больше трех лет. После дождя няня обула нас, и, хотя опять светило солнце и стало сухо, она больше разуваться не разрешила. Тогда мы решили сделать это самовольно: скрылись с няниных глаз и блаженствовали босиком. А когда няня позвала нас, я быстро помогла Таше надеть и зашнуровать башмачки. Через некоторое время Таша пожаловалась няне, что у нее в правом башмаке сидит лягушка. Няня не поверила, но предложила посмотреть.

– Ну ладно, не надо, – сказала Таша, и мы занялись какой-то игрой. А вечером в ее башмачке действительно оказалась раздавленная лягушка, с которой она проходила полдня.

Мама долго не возвращалась из города, а когда приехала, в руках у нее оказался сверток с розовым ситцем, и они с няней тут же на балконе разложили его на столе. Стали что-то размерять.

– Мне хочется, – сказала мама, – чтобы рукавов совсем не было. Сделайте мне большие крылышки.

– Нам будут шить платья с крылышками, – весело заявила я.

– Какое же это платье без рукавов? – задумчиво сказала Дуня. А Таша, как всегда, терлась около мамы.

– Ну, что вы здесь мешаетесь, – сказала мама, – уж сегодня и Дуня к вам пришла, идите играть. <…>

Розовые платьица у няни получились очень хорошенькие. Мы так их и называли – «с крылышками». В первое же воскресенье няня нам их надела, и я не утерпела похвастаться Дуне:

– Ну как, бывают платья без рукавов?

Дуня посмотрела весьма критически и сказала:

– Вы маленькие, вам можно.

А лето проходило, близился день отъезда, и все чаще появлялась в моем сердце льдинка. Но показывать свои переживания я никому не хотела. И на надоедливые вопросы знакомых: «Не хочется тебе в институт?» – равнодушно пожимала плечами и говорила: «Все равно».

В конце лета у нас случилось приятное событие. Еще весной мама, разбирая старые дедушкины бумаги, которые не взяли с собой Сашенька с Машенькой, нашла акцию. Я плохо разбираюсь в этом деле, но знаю, что по некоторым акциям можно было получить деньги. Мама обратилась к сведущим людям, и ей выдали двести рублей. Тут же было решено купить лошадь. На помощь пришел Гудков, и появилась Красотка – чудесная породистая лошадь коричневой масти. И хотя она, как и Змейка, с норовом, от нее все были в восторге.

Глава III
Учеба
Первые дни в институте

30 августа Яков подал впряженную в пару лошадей коляску. Как во сне, я прощалась с Ташей и няней, как во сне, садилась с мамой в коляску. Вообще, с этого момента я почувствовала, что события разворачиваются помимо меня и мое участие в них какое-то отчужденное. Как будто я сплю и вижу все это во сне. Мы остановились опять у дедушки Сергея. <…>

Институт показался мне еще противнее, чем весной. А когда большая дубовая, какая-то особенно тяжелая дверь захлопнулась за мной, я почувствовала себя в тюрьме. Простилась с мамой как-то равнодушно. Нянька повела меня по длинному коридору первого этажа. Мы прошли мимо громадной столовой, миновали лестницу и вошли в небольшую комнату, где на скамейках девочки переодевались в казенную форму. В углу стоял стол, за которым неизменно присутствовала классная дама. Нянька подала мне ворох одежды и сказала:

– Запомните, ваш номер будет 17.

Первое, что меня поразило, – это рубашка. Она была из грубого полотна и очень длинная. Шелкового белья тогда я еще не видела, трикотажа тоже не было еще, во всяком случае, в широкое пользование ни то ни другое еще не вошло. Белье шилось тогда из мадаполама, побогаче – из батиста. Из такого же грубого полотна мне подали и остальные принадлежности. Затем дали белую кофточку, синюю юбку, белый фартук и красный кожаный ремень. Юбка просто изумила меня, она была такая тяжелая, что, мне кажется, больше трех юбок я бы поднять не смогла. Материал этот назывался «камлот», и, кроме института, я нигде и никогда больше такого материала не видела.

– Тут нет чулок, – робко сказала я.

– А вот они.

Таких чулок я тоже никогда не встречала, ни до ни после института. Они были связаны из суровых желтоватых ниток. Ботинки еще ничего, я видела такие у няни, назывались они «полусапожки». Сзади и спереди ушки, за них очень удобно тянуть, когда обуваешься, а по бокам вшита резинка, она тоже помогает, как бы растягивает ботинок. По крайней мере, хорошо, что нет ни пуговиц, ни шнурков.

Я оделась с грехом пополам. На спинке кофточки была пришита пуговица, на нее надо было пристегивать эту тяжеленную страшилище-юбку, и она тянула тебя назад. «Вот они, Манины власяницы», – мелькнуло у меня в голове.

– Ну, готовы? – торопила нянька.

Я заметила, что девочки называют ее «нянечка». А в дверь вошла другая нянечка, собрала мое белье и платье и унесла. «Наверно, к маме», – с грустью подумала я. И нас повели в баню. Еще немного по коридору и вниз в подвал. По дороге нянечка обратилась ко мне:

– Чтой-то вы чулки-то не пристегнули, они вон на ботинки спустились. У нас резинки полагаются свои.

– А я не знала, – растерялась я и невольно рванулась назад, туда, где еще должна была находиться мама.

– Куда вы, туда нельзя, идите в баню, а пока вы моетесь, я схожу за вашими резинками.

В бане стоял пар. Ко мне подошла еще третья нянечка и, погладив меня по стриженой голове, сказала:

– Давайте я вас вымою, вас легко мыть.

Я забыла сказать, что мама накануне сходила со мной в парикмахерскую и решила остричь меня наголо. «Тебе легче будет без волос, ведь в институте надо самой причесываться, а ты не умеешь». И на это я никак не реагировала. Процедура мытья кончилась быстро, зато в предбаннике я долго бегала в накинутой на плечи простыне и не могла найти свое белье. Все кучки были совершенно одинаковые.

– Вот оно, твое белье, все развалено, не потрудилась сложить. Седьмой класс, 17-й номер – твое? – Это говорила пожилая женщина в синем платье.

– Мое, мое, – обрадовалась я.

Она подошла и стала тереть мне спину, приговаривая:

– И откуда их только, таких слюнтяек занянченных, набирают? Хорошо еще мать догадалась постричь, а то ходила бы Степкой-растрепкой.

Впоследствии я узнала, что это была так называемая «пыльная дама», она была начальницей над всеми няньками и ведала баней и душем воспитанниц. Звали ее Анна Алексеевна. Когда мы оделись, она выдала нам темно-синие суконные жакеты и белые косынки на голову. Причем велела обязательно подвязать косынки под подбородок. Вдруг открылась дверь в предбанник, и кто-то громко сказал:

– Лодыженскую вызывают в залу на прием.

Меня в первый раз назвали по фамилии. Девочки взялись проводить меня. Мама стояла в дверях зала. Когда я подошла, на ее лице была грусть и жалость, но она ободряюще мне улыбнулась и сказала: «Тебе бы только грабли в руки». Воображаю, как смешна была моя маленькая фигура в длинном платье со спущенными чулками… Мама отвела меня в уголок, встала на колени и пристегнула резинки к лифчику. Она перекрестила меня и сказала:

– Ну, иди с Богом, я еле выпросила, чтобы тебе разрешили ко мне прийти. Твой класс вот он, рядом с залой. Иди и не шали, – добавила она. Я вздохнула и подумала: «Какое уж тут шалить! Как бы только все это осилить».

Когда я открыла дверь в класс, меня оглушил шум. Как много народу! Классной дамы не было. По партам прыгала черноглазая девочка в очках, я слышала, ее называли Тамара Кичеева. Я подошла к ней поближе.

– Вы тоже новенькая? – спросила я.

– Во-первых, говори мне «ты», у нас весь институт на «ты», даже самым старшим мы говорим «ты», а во-вторых, я не новенькая, а старенькая, я в прошлом году училась в приготовительном, – и запрыгала дальше.

Мне хотелось поговорить с ней еще, и я спросила:

– А как здесь кормят?

– По-разному, – уж издали донесся ответ, – иногда хорошо, а иногда и гречневую кашу дают.

В этот момент ко мне подбежала та девочка, которая экзаменовалась со мной вместе.

– Леля, здравствуй, а я все тебя искала.

Я очень обрадовалась ей, но, к стыду моему, совершенно забыла ее имя и фамилию. Она не обиделась и назвалась еще раз Тиной Жардецкой.

Всем разрешили выйти погулять по коридору. Мы с Тиной расхаживали под ручку. Я почувствовала, что льдинка в моем сердце начинает понемногу таять.

– Ты подумай, Тина, мы уже институтки, – гордо говорю я.

Зазвенел звонок. Мы вернулись в класс, и классная дама стала строить нас в пары, чтобы вести в столовую. Я оказалась меньше почти всех ростом, и меня поставили во второй паре. Маленькие шли впереди. Со мной рядом оказалась черненькая девочка с капризным лицом.

– Я хочу с Томой Бугайской, – сказала она классной даме.

– Слово «хочу» забудь, будешь ходить, с кем тебя поставили.

Пока мы спускались по лестнице, я почувствовала, что у меня немного кружится голова. Мы вошли в общую столовую, уставленную длинными столами. Каждый класс имел свой стол. Рассаживали тоже по росту. Но я не успела сесть на свое место, мне вдруг сделалось совсем нехорошо.

Не помню, как меня доставили в лазарет, очнулась раздетая, в кровати. Около меня суетилась востроносенькая дама в белом халате. Звали ее Евгения Петровна. Она мне дала какое-то лекарство и велела спать, чтобы завтра проснуться здоровой. Пробуждение в институте, на другой день приезда, всегда бывало очень грустным. Но этот, самый первый, раз я вообще ничего не помнила. Проснулась в большой, очень белой и высокой комнате. В ней стояло пять кроватей, кроме моей, все белые. Очень большое окно и дверь, тоже белая, плотно закрытая. Вспомнила вчерашний день и поняла, что я в лазарете, стало очень тоскливо и одиноко.

Часов в 10 пришел врач, молодой и довольно приветливый, Владимир Григорьевич Покровский, он не нашел у меня ничего, но, для профилактики, решил подержать дня три в лазарете. Когда назначенный им срок прошел и он последний раз осматривал и прослушивал меня, Евгения Петровна (надзирательница) спросила его:

– Так что же это все-таки с ней было?

Доктор пожал плечами и ответил:

– От избытка впечатлений организм переутомился.

– Что же ее под стеклянным колпаком, что ли, держать?

На четвертый день, после обеда, я пришла в класс. Был урок немецкого языка.

Немецкий начинали учить с седьмого класса. Причем это был уже третий урок. Я французский-то плохо знала, а тут совсем почувствовала себя пешкой. Я заметила, что девочки уже пообвыкли, научились откидывать парту, быстро вставать и громко и непринужденно отвечать на вопросы. Учительница немецкого языка меня не вызывала, только сказала мне, что надо догнать пропущенное. Следующий урок был русский. Вошла пожилая дама, она посмотрела в журнал и сказала:

– Девочка Лодыженская, пройдите к доске.

Я не сразу вылезла из-за парты и как-то боком вышла на середину класса. Отвечала плохо, и, когда она заставила меня писать на доске, строчки неуклонно ползли вниз. В переменку я заметила, что Тина сдружилась с компанией девочек, с ней была моя пара с капризным лицом и ее подруга Тома Бугайская. Я чувствовала себя как-то на отшибе. Когда вечером все сели за приготовление уроков, стеснялась спрашивать: мне казалось, что показывают мне нехотя, каждый хочет отвязаться от меня, а обратиться к классной даме мне не пришло в голову.

Вообще, роль классной дамы в институте – это далеко не то, что современный классный руководитель. Классухи, как их прозвали девочки, абсолютно не интересовались ни психологией, ни переживаниями своих воспитанниц, их, по-моему, даже не интересовала успеваемость: хотя они и ругали нас за плохие отметки, но это было чисто формально, потому что отстающим они никогда не помогали, а может быть, и не умели помочь. В поле их зрения были: языки, манеры, порядок и послушание.

Каждую субботу выводились индивидуальные отметки: за поведение, за порядок, за французский и немецкий разговор. В классе могли происходить разные события, организовались две партии, враждовавшие между собой, весь класс мог дразнить и изводить какую-нибудь одну несчастную за проступок или просто так, без причины, – классухи делали вид, что они ничего не замечают, хотя не заметить это было невозможно. В общем, это был не руководитель и не воспитатель, а надсмотрщик, который обязательно читал твою переписку с родителями и следил, чтобы ты не вышла лишний раз в коридор. Тогда, запуганная и удрученная, я, конечно, этого ничего не понимала, но чувствовала, что классная дама ко мне так же безразлична, как и начавшие меня презирать девочки. От этих мыслей я все больше и больше мрачнела и тупела.

Следующий день была суббота. До всенощной нам разрешили немного отдохнуть и поиграть. Девочки пошли к своим корзинкам и шкатулкам. В конце класса, у стен, стояли большие шкафы. Один был с книгами, в нем находилась классная библиотека, весьма скудная (цензура была жестокая), а в двух других помещалось наше скромное имущество – можно было иметь при себе: почтовые принадлежности, фотокарточки и, в младших классах, любимые игрушки. Все это складывалось в небольшую корзинку или шкатулку. Когда я достала свою куклу Наташу, мне показалось, что запахло домом, так живо вспомнились мама, Таша, няня, захотелось заплакать, но я сдержалась. Должна сказать, что за весь длинный период моих первых в жизни грустных переживаний я ни разу не плакала. Может, оттого мне так и тяжело было.

– Какая у тебя красивая кукла, – сказала Тома Бугайская, – иди играть с нами в институт.

Я согласилась. Сдвинули парты, положили книги, как будто столы, и стали рассаживать кукол.

– Моя будет княжной Джавахой, – заявила моя пара, ее звали Катя.

– Моя Людой Власовской, – поспешила Тома, – а твоя, хочешь, будет Бельской, – обратилась она ко мне.

Я согласилась.

– Ну, что ж ты, Бельская, не шалишь? – спросила Катя.

– А почему должна шалить Бельская?

– Так мы же играем в Чарскую, ты что, не читала «Записки институтки»?

– Нет, – растерялась я.

– Ну, с ней неинтересно играть, я не хочу, – сказала Катя. И я, забрав свою Наташу, уныло поплелась на свою парту.

На другой день неприятности меня ждали уже с утра. Когда наша классная дама Нина Константиновна Гаусман строила нас в дортуаре в пары (дортуаром назывались спальни, помещавшиеся на третьем этаже), моя пара Катя заявила, что она со мной ходить не будет.

– У нее уши грязные.

– Пойди и быстро вымой уши, пока я проверю у всех ногти, – сказала мне Нина Константиновна.

Я выполнила приказание.

– Все равно они у нее грязные, – капризно протянула Катя, когда я встала опять с ней рядом.

Нина Константиновна молча взяла меня за руку и поставила в первую пару. Не отпуская моей руки, она стала спускаться по лестнице в столовую, а за нами потянулся весь класс.

– Будешь ходить в первой паре, стрижок, – вдруг ласково сказала она.

Я стала молча разглядывать ее. Форменное платье на ней было наряднее других. Оно все отделано мелкими складками, из воротника и рукавов выглядывают кружевные белые рюшки. Причесана она тоже затейливо, на лбу и шее много кудряшек. Позднее я узнала, что классухи делились на вредных и безвредных. Нину Константиновну относили к самым безвредным. Она была некрасива, но в глазах ее было что-то доброе. Я разглядела также свою новую пару. Звали ее Оля Менде, она перешла в седьмой из приготовительного, но держалась как новенькая – робко и обособленно. Лицо у нее было старообразное, какое-то птичье. Вот кого она мне напоминала – сову! Глаза такие же мрачные и посажены близко к носу. Завтрак, как и полагалось, прошел в молчании. Когда мы пришли в класс, Оля обратилась ко мне:

– Хочешь дружить со мной?

– Ладно, – равнодушно сказала я.

Было воскресенье, нам разрешили до обедни заняться игрой или чтением. Оля пришла и села ко мне на парту. Но разговор не вязался.

– Давай письма домой писать, – предложила я. – Я еще маме не написала ни разу.

– Давай, – согласилась она.

Я пошла достать почтовые принадлежности. Когда проходила мимо последней парты, меня окликнула очень толстая девочка, Нина Полякова, тоже из породы тихонь.

– Я тебе секрет скажу, – и зашептала мне на ухо: – Не дружи с Менде, ее дразнят и тебя будут дразнить. Лучше ни с кем не дружи, как я.

Мне было все равно. Потянулись длинные, унылые дни.

Мама часто писала мне. Дом уже готов, они переехали в него: «Думаю, что он тебе понравится». Еще бы не понравиться. Но все это далеко и кажется нереальным. Я отвечала ей официальными, вымученными письмами. Классухи требовали, чтобы мы обязательно сообщали родителям свои отметки, а порадовать маму мне было нечем.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17