Ольга Лодыженская.

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники



скачать книгу бесплатно

На другой день мы должны были идти в Малый театр на пьесу Сумбатова «Старый закал». Аня Шевченко взяла ложу, и мама должна была поехать с Колей и Юрой и с нами. Сумбатов – это настоящая фамилия народного артиста Республики Александра Ивановича Южина. Знаменитый артист был также и автором многих пьес, которые постоянно шли в разных театрах до революции. Состав участвующих артистов был историческим: героя играл сам Южин, героиню – народная артистка Союза Александра Александровна Яблочкина, вторую героиню – народная артистка Союза Вера Николаевна Пашенная, а ее жениха – Максимов. Спектакль нам с Ташей очень понравился. <…>

Наутро, не успели мы проснуться и высказать свое мнение о том, как не хочется в противный институт, послышался стук в дверь, и вошедшая горничная сказала:

– Там вас спрашивает какая-то женщина.

– Пусть войдет, – сказала мама, накинув пеньюар и выходя из-за ширмы.

И тут же мы услышали ее голос:

– Ах, Мотя, здравствуйте.

Мы, довольные, повскакали с кровати. И хотя Мотя была тепло одета, от нее сразу запахло морем и Крымом, вернее, все это ярко выплыло в нашей памяти. А мама быстро одевалась и говорила:

– Хорошо, что вы приехали, я как раз недавно говорила о вас с управляющим, а мужа вашего, наверно, взяли на фронт?

– Нет, он забракованный, глаза у него плохо видят; он со мной приехал, сидит внизу в прихожей.

Уходя, мама спросила Мотю:

– А вы знаете, что полагается вносить залог, у вас есть деньги?

– А як же, мы все знаем.

Мама ушла, а Мотя рассказывала нам, как трудно было ей уговорить своего «сумеречного» собраться в Москву – он предлагал ей после окончания сезона в Крыму ехать в деревню. Мотя отказывалась: приехать на готовый урожай, «не робивши летом», значит, надо отдать «гроши», и тогда не будет «залога». Остановились они у Мотиной тетки: она замужем за дворником, хибара маленькая, трое детей, В то время дворники всегда жили в маленькой избушке, построенной около ворот.

Тетка встретила их не очень радостно. Видно, не верила в то, что они сумеют устроиться в Москве на работу, и «сумеречный» стал еще мрачнее. Мотя вздыхала и поглядывала на дверь.

И вдруг вошла мама, а за ней вовсе не сумеречный Петро, Мотин муж.

– Ну вот и устроилось все как нельзя лучше, – весело сказала мама. – Управляющему, оказывается, сейчас нужны официанты, и вас, Мотя, он берет. Я сказала ему, какая вы услужливая и хорошая.

– Какое же вам спасибо! – У Моти на глазах были слезы, а Петро вдруг низко, до полу поклонился маме.

Когда они ушли, я невольно задумалась. Как легко и весело делает мама добро людям – случай с блузкой, сейчас с Мотей – и ничего не проповедует. А что я сделала хорошего людям?

В институте все шло по-старому. Темпов я не снижала. Тамара Кичеева тоже взялась за уроки. Как-то вечером она подошла ко мне, разрумянившаяся, с расстегнутой верхней пуговкой кофточки, и сказала:

– А правда, Лелька, интересно учиться?

А я сама только что об этом подумала.

Жить в институте стало интереснее еще и потому, что мы много читали. Доставали нелегальным способом Белинского и Добролюбова. В институтской библиотеке этим авторам быть не полагалось. <…> За чтение я взялась очень горячо и любила рассуждать по поводу прочитанного, за что получила прозвище «философа». <…>

Еще с самого начала войны у меня явилось желание написать о жестокости и безнравственности военных действий, нечто антимилитаристическое. Стихи не получались, и я стала писать сказку. Называлась она «Незабудка». Конечно, она была в высшей степени сентиментальна и наивна. <…>

Несмотря на ходульный конец и беспомощные рассуждения о пользе человечеству, сказка имела успех, ее читали и переписывали. <…>


На Рождество меня отпустили домой из лазарета на неделю раньше всех воспитанниц. Мама решила не ехать в Отяково, а подождать Ташу.

Мы остановились на этот раз у дедушки Сергея, чтобы не переплачивать в гостинице. Уже года три мы не были там. Все по-прежнему. Дедушка все служит, такой же интересный, так же следит за собой и увлекается. Коля и Аля стали взрослыми, но гимназию не закончили. Коля женился на богатой купчихе, и мама поехала со мной в его семью отдать визит новой родне. <…>

Оттуда мы поехали к Лодыженским. Миша Сухотин снял им квартиру в Хлыновском тупике, у Никитских ворот, обставил полученной из Пензы мебелью, перевез и уехал.

– Квартирка маленькая, но уютная, – говорила бабушка Оля, – время особняков прошло. Сейчас война.

А нам с Ташей, привыкшим к трехкомнатному деревенскому домику, она казалась богатой. <…>

Дуняша, проработавшая у бабушки больше тридцати лет, вынянчила дядю Илюшу, очень любила его и называла его «наш Илья Михайлович».

Когда мы приехали с мамой, застали и его там. Оказывается, он в армии использовался по своей специальности, как коннозаводчик: он работал в комиссии по приему лошадей и был все время в разъездах. В настоящий момент он сидел в кресле рядом с бабушкой и был центром всеобщего внимания. Вошла Дуняша с блюдом каких-то пышек и поставила его на стол.

– Я вижу, Дуняше очень хочется поцеловать нашего Илью Михайловича, – сказала тетя Натуля.

– А что ж, и почелую, – серьезно ответила Дуняша, вытерла губы фартуком и чмокнула его в лоб.

– Смотрите, он сейчас замурлыкает, – продолжала шутить тетя Натуля.

– Услышал Бог молитвы матери и сестры, – сказала, крестясь, набожная Дуняша, – от фронта его спасает.

Вдруг улыбка сползла с лица дяди Илюши.

– Ну уж лучше фронт, чем моя работа.

Тетя Соня насторожилась, а бабушка даже вязать перестала.

– Ведь я имею все время дело с поставщиками для армии, а это жулики высшего калибра: стараются всунуть бракованных лошадей или незаконно повысить цену. Все это было бы терпимо, если бы члены комиссии не брали взяток, а большинство берет, и такие, как я, как белые вороны: нас ненавидят и мы со всеми переругались.

Дядя Илюша встал и в волнении заходил по комнате.

– Как берут взятки? – с возмущением заговорила бабушка. – Значит, в твоей комиссии не все дворяне?

– Мамочка, – засмеялся дядя Илюша, – неужели вы правда думаете, что дворяне не берут взяток?

– Они не смеют, – строго сказала бабушка, – они – высший класс, они должны быть примером для всех.

– Взятки берут и министры, и все классы, – сказал, вздыхая, дядя Илюша, садясь в свое кресло.

– А хорошо бы вообще не было никаких классов, – раздумчиво сказала я и тут только заметила, что тетя Соня, взволнованно глядевшая на дядю Илюшу, посмотрела на меня и показала глазами на бабушку.

Я поняла, что она боится ее расстроить, и замолчала. <…>

Я внимательно приглядывалась к своим родственникам, с которыми встречалась в раннем детстве, и как бы вновь знакомилась с ними. Конечно, ближе и понятнее всех мне была тетя Соня: ее самоотверженная любовь к бабушке, ее ласковость, ее постоянное желание сделать каждому приятное просто пленяли меня. Но меня также заинтересовала вторая моя тетка, двоюродная тетя Натуля.

Изящная, маленького роста, с мелкими чертами фарфорового личика, она производила впечатление хрупкой куколки. Но на самом деле это было не так. Она сама зарабатывала себе на жизнь, а в то время это была редкость среди женщин ее класса. Сестра Наталии Ивановны, Екатерина Ивановна, по мужу Барсова, работала в издательстве Саблина переводчицей, и тетя Натуля помогала ей, а иногда и брала самостоятельные работы. Она была очень остроумна и весела, писала стихи, главным образом экспромты на злобу дня. В ее облике было очень оригинально то, что при молодом лице в ее темной пышной прическе серебрились седые прядки. Я не удержалась и сказала ей:

– Тетя Натуля, вы похожи на маркизу.

– Почему ты не говоришь мне «ты», как тете Соне? – улыбнулась она.

А дядя Илюша лениво протянул:

– Да она и есть Маленькая маркиза – этим псевдонимом она подписывается в одном женском журнале, в котором ведет отдел дамских сплетен.

По наивности я громко крикнула:

– Неужели это вы?

Оба расхохотались.

В то время мама покупала отдельные номера двух женских журналов: «Журнал для женщин» и «Журнал для хозяек». «Журнал для женщин» был главным образом посвящен модам, искусству одежды и прически. «Журнал для хозяек», конечно, уделял внимание и этим вопросам, но, главным образом, его тема была домашнее хозяйство, шитье, готовка и т. д. Недавно в журнале была проведена «интересная» дискуссия: «Может ли неработающая женщина обходиться без прислуги». Дискуссия развернулась на несколько номеров, печатались письма и положительные, и отрицательные. Так вот, в обоих журналах были отделы переписки с читательницами, вернее, консультации по вопросам. Причем тема была всегда одна и та же, сугубо личная, любовная. В «Журнале для женщин» этот отдел вела Принцесса Греза, а в «Журнале для хозяек» – Маленькая маркиза. Я никогда не могла понять, что заставляло этих девушек и женщин изливаться перед чужим, даже незнакомым человеком и просить его совета – жестокое одиночество или тщеславное желание быть напечатанной? Но так или иначе, писем было много, и ответы шли довольно бойко. Хотя меня и возмущал этот отдел, я все же с интересом читала его. А Таша относилась к нему с большим презрением и говорила: «Ну как ты можешь такую дрянь читать?»

– Так неужели это вы? – повторяла я, с изумлением глядя на тетю Натулю.

– Нет, нет, успокойся, дядя Илюша пошутил, – ответила она. – Причем должна тебе сказать, что и Принцесса Греза, и Маленькая маркиза – оба мужчины, а последний толстый и лысый.

На Рождество Таша усиленно продолжала читать классиков, причем читала она не так, как я. Я выбирала произведения. «Сливочки снимаешь», – шутила мама. Я не любила долго останавливаться на одном писателе, переходила к другим, уделяла много времени журналам. В общем, разбрасывалась. А Таша, начав еще летом, по приезде из Крыма, не бросала книги, пока не осилит полное собрание сочинений, вплоть до писем. «Ну вот, Жуковский весь», – говорила она и тут же декламировала мне на память отрывки из полюбившихся ей поэм: «Наль и Дамаянти» и «Светлана».

В этом году мы с Ташей мало виделись в институте: то я занялась уроками, то попала в лазарет. Таша рассказала, что у нее появилась новая подруга, которая ей очень нравится, Марина Сахновская. Она была дочерью довольно известного искусствоведа и композитора Юрия Сахновского. Марина была хороша собой – было в ее наружности что-то от рафаэлевской Мадонны. Голубые глаза, белокурые длинные косы… <…>

Журнал

После рождественских каникул в нашей компании появилось новое увлечение, в которое мы все окунулись с головой. Это журнал, который мы решили вести сообща с выпускниками кадетского корпуса. Конечно, главными организаторами этого дела были Вера и ее брат Виктор Куртенэр. Виктор стал ходить к Вере каждое воскресенье в прием и передавал материалы. Неделю номер должен был находиться у них, неделю – у нас. Журнал был, конечно, рукописный. Начали кадеты. Первую неделю мы готовили и строго отбирали стихи, рассказы и даже статьи. С нетерпением ждали воскресенья, когда Витя принесет уже готовый номер кадетов. Следующую неделю мы будем вписывать свое творчество в эту же тетрадь и в воскресенье передадим им. Много было разговоров и споров по поводу названия журнала. Помню такие предложения, как «Светоч», «Дружба» и «По их следам»; кажется, принято было последнее, но утверждать не берусь.

И вот наконец воскресенье, заканчивается прием. Вон она, Вера, выходит из залы, сияющая идет по коридору; она немного располнела от толстой тетради, запихнутой под кофточку. Не дожидаясь ее, мы направляемся к маленькому коридорчику. Вера идет за нами. Ура! Рисовальный класс не заперт! Мы располагаемся кто где сумеет, а Вере предоставлен преподавательский столик. Она достает тетрадь, и начинается чтение. Но мы разочарованы: стихи почти сплошь декадентщина, такому слововерчению мог бы позавидовать любой футурист. Только несколько стихотворений нам понравились, рассказов нет, а статьи интересные: одна о воспитании, другая о литературе. Мы начали вписывать наше творчество, писали непрерывно то одна, то другая, даже девочки не участвовавшие, но с хорошим почерком предлагали свои услуги. Марина тут же написала критическую статью на одного из декадентствующих поэтов. Написала, по-моему, очень умно и выдержанно, ведь она сама немного увлекалась декадентством, но всякие чрезмерности всегда бывают излишни и смешны.

Быстро проходят две недели. Вот наконец воскресенье, сегодня Вера прочтет нам номер второй, в котором будет, наверно, критика наших произведений. Моих там два стихотворения. Интересно! Увы, рисовальный класс заперт. Мы долго мыкаемся, чтобы найти в громадном институте безопасный уголок. И только поздно вечером, когда свет во всех дортуарах погашен, а ночнуха мирно задремала за своим столиком посреди длинного коридора, мы собираемся в «маленькой комнатке». Пол там каменный, широкий подоконник тоже каменный, мебели никакой, кроме обязательных принадлежностей, а мы в нижних юбках, ночных кофточках и шлепанцах на босу ногу. Довольно холодно и сидеть не очень удобно на «принадлежностях», но так потрясающе интересно, что неудобств мы не замечаем. Вот она, статья о стихах, помещенных в первом номере. Сначала автор прошелся насчет наших псевдонимов. Да, забыла сказать, что, в целях безопасности, решено было произведения не подписывать фамилиями. И характер псевдонимов был очень различен. У мальчиков они звучали мужественно и гордо, например Буревестник. А мы почему-то решили подписываться цветами. Вера была Фиалка, а я Анютины глазки. Как-то не чувствовали мы в этом сентиментальности. <…>

Конечно, уровень был очень невысок. Не знали мы тогда ни Есенина, ни Ахматову и не умели да и не хотели просто выражать свои чувства, а, начитавшись модных поэтов, старались перещеголять их в «страданиях». И все же в Вериных и Ташиных стихах я чувствовала силу, дар Божий, чего абсолютно не было в моих.

Помню, стихотворение «Под музыку» я писала на полу, в темной зале, под игру на рояле Ляли Скрябиной. Мы по-прежнему любили вечером пробираться в зал и слушать учениц Вилыиау. Но мы уже стали большими и под стульями не помещались, а лежали на полу, а так как писать было темно, я подползала к тому месту, где луч фонаря освещал паркет. Свечи были настоящие. Зажигать люстру воспитанникам не разрешалось, настольных ламп и бра почему-то не было, и горничная Варя вносила упражняющимся два подсвечника. Помню, слушая музыку, я чувствовала большое вдохновение и хотелось сказать так много. Не понимала я тогда, что кроме желания высказаться нужно еще иметь и талант. <…>

Вскоре я опять начала болеть, кроме кашля и небольшой температуры по вечерам, были головные боли и ужасно мрачное настроение. Все мне казалось в черном свете, совсем исчезла моя «радость жизни», и я писала очень мрачные стихотворения. <…>

Однажды, когда я сидела в палате и создавала жестокие вирши, какая-то малышка вошла и таинственно сказала мне на ухо:

– Тебя ждет в «маленькой комнатке» Вера Куртенэр, но не в большой, а в той, которая недалеко от кабинета врача.

Я быстро пошла. Вера сразу сообщила:

– Ты знаешь, кадеты попались с третьим номером. Счастье еще, что они его начали в новой тетради. Помнишь, когда мы писали номер второй, там оставалась одна страничка. Их воспитатель по прозвищу Унтер Пришибеев был возмущен до предела: «Россия в опасности, ваше дело изучать военные науки, а вы стишки паршивые кропаете про какие-то цветочки!» В общем, влетело им здорово. Но, видимо, он не понял, что журнал совместный, и потом, Витя говорит, хоть он и Пришибеев, но в нем нет этого садистического желания разоблачать и пригвождать. Велел «прекратить» и разорвал тетрадь, так что журнал наш прекратил свое существование, – с грустью закончила Вера.

И странное дело, еще недавно я говорила, что не буду больше участвовать в этом журнале, а сейчас готова была заплакать /…/

После разговора с Верой мне захотелось выйти в класс, узнать все подробности о нашем журнале. Я заявила доктору, что чувствую себя лучше, и попросилась выписаться. Оказывается, Иринина статья и рисунок имели большой успех среди мальчиков, и почти вся их «редколлегия» была на нашей стороне. Расстаться с журналом им тоже не хотелось, и они не теряли надежды, что нам удастся возобновить наше творчество.

Фибка и девочки

Теперь о так называемой Фибке – нашей классной даме, работавшей у нас третий год. Став старше, я приглядывалась к классухам и задавала себе вопрос: «Неужели все они равнодушные, холодные куклы, следящие только за нашими манерами и разговорами на иностранных языках?» Юлию Адольфовну Габеркант у нас не любили. Она была высокая, худая, с немного надменной физиономией. Мы знали, что она старая дева. Она одевалась очень скромно, а в «царские дни» нацепляла на грудь шифр. Было ей лет сорок – в то время этот возраст казался нам старым. Она говорила воспитанницам «вы», голоса не повышала и унижать не любила, но ее насмешки были иногда очень ядовиты. Прозвище ее почему-то было Фабрикант. Отсюда пошло и Фибка. Она часто краснела, особенно это бывало в столовой, когда она важно, у всех на виду, восседала во главе стола. Вдруг вся вспыхнет, глаза станут несчастными, и она опускает их. «Фабрика горит», – шептали мы и тихонько хихикали. Я тоже смеялась вместе с девчонками. Но однажды я поймала ее несчастный взгляд, и мне стало жалко ее.

Я вспомнила один случай с нею, еще в пятом классе. В младших классах, в вечернюю прогулку от четырех до пяти, мы очень любили толкаться около кухонных окон. Они были в полуподвале и выходили в сад. Обычно в это время повар резал хлеб на ужин. Форточка в окне всегда была открыта, и мы тихонько просили: «Дайте нам, пожалуйста, хлебца!» Повар, высокий, немолодой, был, видно, очень добрый, он никогда не оставлял нашу просьбу без внимания. Высунет свою голову в белом колпаке в форточку, оглядится, нет ли поблизости классух, и сует нам в руки тоненькие нарезанные порции. Мы бывали счастливы.

Однажды, поев хлеба, я зачем-то тут же подошла к Юлии Адольфовне. О чем-то мне нужно было спросить ее. Мы были одни.

– Вы опять клянчили хлеб у повара, от вас пахнет черным хлебом, – заметила она.

– Неужели это такое преступление! – пожала я плечами.

– Вы не понимаете, что вы этим подводите повара и он может из-за вас лишиться хорошего места.

– Подумаешь, хорошее, на триста человек готовить, – буркнула я.

– Да, но все в свое время, и с восьми часов он свободен, а вы не знаете, как в некоторых домах заставляют поваров и ночью готовить. Впрочем, вы ничего не знаете, но послушайте меня и не подводите больше повара.

Этот разговор заставил меня ненадолго задуматься, но вскоре я забыла о нем. Когда в первой половине этого полугодия я училась на одни 12 (четвертей у нас не было, а отметки выставлялись два раза в год), Юлия Адольфовна вдруг резко изменила ко мне отношение.

– Я знала, Лодыженская, что вы очень способны, и никак не могла понять, почему вам не хочется учиться.

И ее большие глаза замороженного судака, по моему же выражению, посмотрели на меня ласково. В дальнейшем девочки мне рассказывали, что в начале моей болезни, однажды в субботу, когда Гжа читала всем отметки, Фабрикант обратилась к начальнице с просьбой позволить ей носить мне уроки в лазарет, на что Гжа величественно ответила:

– Ах, ма chere (моя дорогая), – когда Гжа говорила эту фразу – а говорила она ее довольно часто и с очень милой улыбкой, – это означало «какая же ты дура». – В лазарете хозяин – доктор Покровский, и в его хозяйство я не вмешиваюсь, а он говорит, что больным заниматься нельзя.

Как-то, увидя, что я хватаюсь то за одну, то за другую книгу и достаю страницы заданий, пропущенных мною, она подошла ко мне и предложила помочь. Она хотела поговорить с учителями о том, как лучше мне догнать пропущенный материал. Я поблагодарила ее, но на другой день опять заболела. А выйдя из лазарета, согласилась с популярным у нас Козьмой Прутковым, говорившим, что «нельзя объять необъятного», и махнула рукой на уроки.

Однажды в церкви, постом, на какой-то длинной службе, я вдруг потеряла сознание. Юлия Адольфовна приняла во мне очень горячее участие. Так что отношение мое к ней в корне изменилось, несмотря на то что она иногда говорила мне с иронией:

– Знаю, у вас хорошие мысли и идеалы, но как вы думаете выполнять их с таким отсутствием воли? – А это было мое больное место.

В классе относились ко мне все очень хорошо и почему-то считали меня гораздо лучше, чем я была на самом деле. Писали в лазарет, куда я очень часто попадала, длинные письма, а когда появилась мода писать друг другу характеристики, меня так захваливали, что я даже очень расстраивалась из-за этого. <…>



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17