Ольга Лодыженская.

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники



скачать книгу бесплатно

– Сейчас, бауня, – с готовностью последовал ответ.

Окна в спальне были открыты. Я стала вылезать в окно, зацепилась за гвоздь и, пока отцеплялась, слышала нянин голос. Слов я не разобрала, но, видимо, она отговаривала маму. Мамин крик разносился по всему дому.

– Тем хуже, что она в 12 лет такие гадости делает… Справлюсь, Ариша мне поможет, подержит ее…

Наконец я отцепилась, спрыгнула на землю и последнее, что услышала:

– Нашла палача! – сказала няня, выходя на балкон.

Согнувшись, я мчалась пулей прямо, не по тропке, через луг, через канавку и мимо овсов в лес. Пробежала насквозь ближний и спряталась в кустах оврага. Меня не столько пугал сам процесс порки, как казалось это позорным и унизительным, и Аришка, торжествуя, будет держать меня. Запрятавшись в кусты, я тяжело дышала. Тишина и какая-то своя, особая жизнь леса действовали успокаивающе. Пахло малиной, смородиной. Легкий ветерок шелестел листьями деревьев, точно они перешептывались друг с другом, а когда закинешь голову и посмотришь на верхушки, они кажутся совершенно неподвижными и так четко вырисовываются в голубом, начинающем слегка розоветь от вечерней зари небе. Здесь как-то все просто и тихо, впрочем, если вслушаться, лес полон своими таинственными шумами. Вот где-то близко вспорхнула небольшая птичка, вот упал отломившийся сучок, а вот прошлепала лягушка по дну оврага. Лягушка! Как могла я сделать такое, ведь это же издевательство над скромным, ни в чем не повинным человеком! А теперь струсила, сбежала от наказания. Нет, надо идти домой, а то мама еще больше раскипятится. Я медленно пошла по направлению к дому. Перебежав канавку, остановилась на горке и, спрятавшись в ветках большого клена, стала наблюдать за домом. Что-то никого не видно, меня не зовут, может, и не ищут.

Сколько времени я отсутствовала? Не больше часа. И вдруг я решила помолиться Богу. Сказать, чтобы я была религиозна, не могу. Но когда со мной случалось что-нибудь неприятное или страшное, я молилась Богу, думая исправить этим свои прегрешения. Так мы делали и в институте. В раннем детстве няня утром и вечером ставила нас на молитву, и мы повторяли за ней слова об «усопшем папе и братце Мишеньке» и просили здоровья «маме, Леле, Таше» – «и няне», всегда добавляла моя сестричка. А я любила попаясничать: вместо «Таше» говорила «Кабаташе», а после слов «сила и слава» добавляла «Софья Брониславна». Няня сердилась. В настоящее время она уже не руководила нашими молитвами. Чтобы меня не увидели, я подлезла под куст сирени, росший рядом с кленом, но спрятала только голову, как страус, и не заметила, что в просвете между ветками видны мои ноги в коричневых сандалиях. Их и заметила мама из окна своей спальни. Увидев меня молящейся, мама решила не подрывать во мне веру и отменила наказание.

Я долго не решалась войти в дом. Таша и няня ничего мне не сказали, а мама заставила просить прощения у фрейляйн Эльзы и строго добавила:

– Все будет зависеть от твоего дальнейшего поведения.

Мне стыдно было смотреть на всех и очень неприятно – на Аришку.

На другой день, когда мы с утра сели заниматься с немкой, то есть выполнять работу, заданную мне на лето, я проявила необычайное усердие и не хотела прекращать занятия, даже когда истекло назначенное время.

– Если вам нужно идти к Таше, – сказала я фрейляйн, – идите, пожалуйста, а мне разрешите еще пописать немного.

Внимательно посмотрев на меня, она разрешила.

Усердие мое продолжалось и в следующие дни. Таким образом, к 1 августа вся работа была закончена.

Воспользовавшись этим, немка попросила маму отпустить ее раньше – видно, здорово я ей досадила. Мама согласилась, но случай с «немочкой» она запомнила на всю жизнь и упрекала меня им даже тогда, когда я уже стала взрослой.

Проявив усердие, я не ограничилась немецким, а стала также читать то, что нам рекомендовали по-русски. «Гуттаперчевого мальчика» Григоровича нам мама прочла еще в прошлом году, и этот грустный рассказ произвел на нас с Ташей большое впечатление. Еще рекомендовалось «Детство Багрова-внука» Аксакова.

Мама абонировалась в Библиотеке Лидерта в Москве. Библиотека эта находилась где-то недалеко от дедушки Сергея, не то в Петровских линиях, не то в Пассаже, не помню. Я там иногда бывала с мамой и очень любила, когда она брала меня с собой. Первый раз, помню, я пришла в восторг от громадного количества книг – мне показалось, что там какой-то особый, очень приятный воздух, а библиотека, наверно, небольшая, в десять раз меньше наших районных, и пахло, как и всюду, книжной пылью. Но больше всего меня поразил невысокий человек, которого все звали Александр Иванович и который так быстро находил всем книги и столько помнил фамилий писателей и названий сочинений. Он мне казался феноменом. И не знала я тогда, что сама посвящу почти всю свою жизнь этой профессии.

Так вот, у Лидерта мама и взяла мне Аксакова. Книжка была очень толстая, в ней было два сочинения: «Семейная хроника» и «Детство Багрова-внука». Мама сказала:

– «Семейную хронику» можешь не читать, – потом добавила: – Ни к чему тебе ее читать, слышишь?

– Слышу, – сказала я и тут же подумала: «Обязательно прочту». <…>

Начинался вечер, липовая аллея была еще освещена заходящим солнцем, а от еловой аллеи тянуло прохладой, и там уже начинали сгущаться сумерки. Мы только что окончили игру, которая у нас называлась «закруживать». Одному из играющих повязывали глаза платком, и он должен был немножко покружиться, а потом идти прямо в любом направлении и отвечать на вопросы: где дом? где пруд? где деревня? и т. п. Мы устали, у всех немного кружилась голова, и мы сели на скамейку под самой раскидистой липой. Солнце исчезло как-то сразу, как будто утонуло в пруду за большим домом. И вдруг послышалось отдаленное мычание и блеяние – это пригнали скот на деревню. <…>

Приезд в институт императорской семьи

И вот уже осень. Опять институт. На этот раз со мной в классе остались Вера Куртенэр и Наташа Велихова. Я была очень довольна. <…>

Осенью я получила от Таши письмо, она писала, что к нам поступила Даша из деревни Маслово, которая должна была к нам прийти после летних работ. Она очень веселая и очень ей нравится, но совершенно неграмотная, и Таша взялась учить ее. «Она хорошо все понимает, – писала Таша, – только любит посмеяться. Букву „0“ она называет баранкой, а „Г“ – крючочком».

Когда я, приехав домой на Рождество, увидела Дашу, она мне тоже понравилась, и, пожалуй, с ней мы были дружнее всего; она была высокая, с черными, кудрявыми волосами, а в синих глазах ее всегда играли смешинки; она любила и понимала юмор и очень заразительно смеялась, причем, хохоча, как-то наклонялась и притоптывала ногой, глядя на нее, мы с Ташей тоже начинали хохотать. <…>

Последнюю зиму проводила моя сестрица дома, а на следующую осень она должна была ехать в институт. Когда кто-нибудь заговаривал об этом, я замечала в ее глазах испуг и тоску и всячески старалась уверить ее, что в институте весело и интересно.

Ранней весной у нас распространился слух, что в конце мая, к выпуску (это был уже второй выпуск с открытия), к нам в институт приедет вся царская фамилия. Все стали тщательно готовиться к этому чрезвычайному событию. На ходу подмазывали и подбеливали в зале и в коридорах, а старшеклассницы на уроках рукоделия и по вечерам шили полное приданое для большой куклы-институтки, которая предназначалась в подарок младшей государевой дочке Анастасии. Эта кукла с ее гардеробом нас всех очень интересовала, мы сами были не прочь поиграть в нее, но в класс, где готовились эти подарки, никого постороннего не пускали. В другом классе вязались рукавицы из разноцветного бисера наследнику. В каком случае жизни он мог их применить, для меня осталось загадкой. Когда на газонах нашего сада появились желтенькие цветочки мать-и-мачехи, которые мы все так любили, седьмушек освободили от уроков и заставили все цветы вырвать, а затем появились садовники и насажали уже распустившихся роз и других пышных садовых цветов. Но самый капитальный ремонт произвели в галерее. По всему фасаду здания, противоположного зданию с классами и дортуарами, выходящему в сад, шла широкая и длинная галерея, она вся была украшена колоннами, а в просветах, вверху, виднелись маленькие кругленькие окошки с толстыми стеклами. Прошел слух, что на галерее царскую фамилию будут угощать чаем. Вся эта суматоха нам очень нравилась, и, хотя мы ворчали на то, что нас задерживают, – шестушек обычно распускали в начале 1920-х чисел мая, а теперь раньше 1 июня домой не попадешь, – все же мы ждали какое-то интересное развлечение. Что же касается патриотических чувств, то классные дамы и, главным образом, начальница их старательно раздували. Они внушали нам, что государь – это что-то очень высокое, «помазанник Божий», почти святой.

В день приезда в Москву царской фамилии нас выстроили недалеко от института, они должны были проехать мимо. Уж сам выход из четырех стен на улицу нас радовал. Сначала было интересно: толпы народа, много военных, разряженные городовые очистили нам первые ряды. Но ждать пришлось долго – часа четыре, наверное, мы млели на жарком солнце. Вот когда захотелось в прохладный институт.

Но вот послышалось отдаленное «ура». Вдали показалась тройка, запряженная в карету типа ландо. Все семейство поместилось там. Царь, царица, четверо дочерей и наследник. Нас интересовали младшие дети. Мария и Анастасия были в белых платьях, с распущенными длинными волосами и с белыми бантами на голове. Проезжая мимо института, Анастасия показала на нас пальцем, и старшая, Ольга, отвела ее руку. «Ничего они не особенные, а такие же девочки, как и мы», – подумала я. Возвращаясь, думала с огорчением: «Так и забыла посмотреть, как классные дамы делали реверанс». Через день царь с царицей и со всеми пятью детьми должны были приехать к нам.

Программа торжества намечалась следующая. Первым делом они проходят в зал. Там их ожидает вся администрация, учителя и воспитанницы с четвертого класса. Младшие же должны были сидеть за своими партами в ожидании, если высокие гости захотят осмотреть классы. В зале проходит награждение лучших выпускниц. Награды раздает сама императрица. Затем хор исполняет кантату и подносятся подарки. Потом воспитанницы должны спуститься вниз и в саду построиться шпалерами от входной двери до галереи. Таким образом, гости и вся свита должны были пройти живым коридором. Несмотря на то что мы в зале не были, мы потом узнали все подробности.

Оказывается, из царских детей были только две старшие дочери. Когда начальница со всякими ужимками выразила сожаление, что не приехали младшие, и сказала, что институтки им приготовили подарки, царь ответил, что Алексей подрался с Анастасией, а Мария их стала разнимать и он наказал всех троих. Подарки он взял. Причем, разглядывая рукавицы, добавил:

– Года на два Алексею хватит.

Никто не понял, шутка это или всерьез.

Во время раздачи наград получился небольшой конфуз, но все сделали вид, как будто ничего не произошло. Царица, раздавая медали, протягивала руку для поцелуя, и все старательно ее чмокали. <…>

И вот они входят. Впереди царь под руку с нашей начальницей, которая млеет от восторга, а царь невысокого роста, в форме полковника, лицо обыкновенное. За ними наш главный опекун, Александр Дмитриевич Самарин, почтительно ведет царицу. Она красивая, но лицо холодное и немного надменное. Старшие дочки идут за ними. Девочки хорошенькие, одеты скромно. Старшей, Ольге, лет 18, второй, Татьяне, – 16 или 15. Дальше великие князья, почти все в военной форме, причем с разными аксельбантами, пышнее, чем у царя. Когда процессия стала подниматься на галерею, нам разрешили ходить по саду, но только парами.

Было отдано распоряжение, что, как только мы увидим спускающуюся по белой лестнице инспектрису, мы должны опять строиться на свои места. Но это не вышло – очевидно, очарованная царской компанией, инспектриса упустила момент. И гости обратно прошли как-то быстро и без всяких приветствий. Все ринулись за ними. Институтки совсем ополоумели. Они прорвались в передние комнаты и влезли на подоконники. Гости в это время садились в карету. Орали «ура». Высадили окно, и несколько человек выскочило на тротуар.

Но мы с Верой не побежали за толпой, нас больше интересовала галерея. Поднялись наверх – там пусто. Столы полны сладостей, а у боковых столиков с громадными хрустальными кувшинами, наполненными крюшоном и лимонадом, стояли выдрессированные официанты из Дворянского собрания. Они такие важные, во фраках, с белыми манишками, их не отличишь от сиятельных господ государевой свиты. Мы с Верой, косясь на важных дядей, стали потихоньку поедать пирожки и пирожные. На их лицах ничего не отразилось. Скоро мы заметили, что девчонок на галерее уже много, все столики атакованы и жадные руки расхватывают что попадется. Я решила взять что-нибудь еще, напоследок. На столе, около которого я находилась, стоял маленький хрустальный приборчик для перца, соли, уксуса и горчицы. «Значит, их не только чаем поили», – мелькнуло у меня в голове. А рядом, на крошечной подставке, возвышалась очень хорошенькая корзиночка, она была сделана из теста, так аппетитно подрумянена и наполнена чем-то желтым и, наверно, вкусным. Я быстро схватила ее и отправила в рот. Ну и ну! Это же майонез! Правда, он тогда назывался соус провансаль, но вкус от этого не изменился. И после пирожных и конфет полон рот жирной и острой массы, а плюнуть некуда – кругом все так блестит. Кое-как расправившись с этим угощением, я заметила, что Вера и внезапно появившиеся Тамара и Белка о чем-то совещаются около кувшинов с лимонадом.

– Почему вы нам не наливаете лимонада? – храбро обратилась Вера к одному из официантов.

– Распоряжения не было, – почтительно ответил он.

И вдруг я услышала знакомый голос начальницы, она появилась у входа в галерею, окруженная воспитанницами, и твердила одно и то же:

– Сегодня самый счастливый день моей жизни!

Тамара быстро учла обстановку и, подскочив к ней, сказала:

– Ольга Анатольевна, ради сегодняшнего дня, можно нам лимонада?

– Все, все можно, – отвечала та в какой-то прострации.

Потом мы узнали, что царь, оказывается, похвалил наш институт (что он видел?) и представил начальницу к ордену.

– Она теперь будет дама – кавалер ордена и т. п., – вещала всем Тамара.

Что началось после разрешения наливать нам лимонад! Бокалов не хватало, все тянулись и кричали:

– А мне, а мне!

Откуда-то появились приготовишки и завопили:

– Дяденька, а нам!

Старшие стали предлагать тосты. Начали с царя, дошли до начальницы, и вдруг появился институтский кумир, преподаватель математики и физики Александр Иванович Некрасов. Половина старшеклассниц были влюблены в этого красивого молодого человека. Он держал себя очень хорошо – и просто, и вместе с тем с достоинством. <…>

Лето 1912 года. Путешествия втроем с Дуней

И вот наконец я попала домой, поздно вечером, 1 июня. Проснувшись на другой день приезда в милой детской, я села на кровать и посмотрела, спит ли Таша: нет, она не спала, уставилась на меня своими глазищами.

– Как хорошо, что ты приехала, – заговорила она, – тебя так долго не было. Расскажи, как цари к вам приезжали, какие они?

И я с увлечением стала рассказывать, представляла все в лицах, вскакивала с кровати. Таша хохотала, когда я изображала, как мы расхватывали сладости на галерее и как я от жадности подавилась майонезом. И вдруг послышался мамин голос:

– Что это вы там так весело смеетесь? Идите сюда ко мне.

– Мамочка, – взвизгнула Таша и, забравшись к ней в постель, стала целовать ее (Таша вчера уже спала, когда мы приехали). А я остановилась на пороге спальни, как очарованная. Комната вся залита солнцем, окна открыты, и пахнет жасмином, а в саду, прямо под окнами, расцвели мои любимые крупные колокольчики – лиловые, розовые, синие и белые.

– Ну, что ж ты встала? Иди ко мне, – говорит мама, – рассказывай…

И мы долго разговариваем… <…>

И опять незаметно подходит Петров день, можайская ярмарка, где нас ждет много забавных приключений. На этот раз мама отпускает нас на ярмарку в воскресенье, с Дашей. Это радует. С ней очень весело, она живо на все реагирует, только и слышно: «Да ба!» День проходит оживленно и интересно. <…>

Жестокость к вору. Бородино

<…>

Вскоре мама уехала ненадолго в Москву. Проснувшись на другой день, я увидела, что входная дверь из передней открыта – она обычно была заперта. Мы ходили больше через балкон или через сени, кухонным крыльцом. На парадном крыльце стояли няня и Даша и о чем-то беседовали. Увидев меня, Даша сказала:

– Пойдем, Леля, вора избитого смотреть, сейчас провезут его в полицию.

– Ты с ума сошла, – рассердилась няня, – не позволю детям ходить и тебе не советую.

– А что случилось, какого вора? – спросила я.

Даша рассказала, что в Косьмове вчера поздно вечером к одному мужику залез в клеть вор и хозяин с помощью набежавших соседей так избил его, что он уже сам идти в полицию не может и его везут на телеге.

– Вон лошадь за ветлами показалась, это, наверно, они, я побегу.

– Подумать только, за несколько горстей крупы или муки человека калекой сделать, а то, может, и совсем жизни лишить, – горячо говорила няня.

Во мне все закипело.

– Да как они смеют, няня, их судить за это будут?

– Судить! Кому это нужно, кто это за него заступится. Бедный-то человек и честный никому не нужен, а тут еще вор! Звери люди!

Я вдруг расплакалась. Няня стала меня уговаривать, а у самой были на глазах слезы.

– Смотри, Таше ничего не говори – не надо ее расстраивать, благо спит.

Это событие произвело на меня сильное впечатление. Я долго не могла успокоиться и, хотя няня оберегала меня от разговоров с Яковом и Дашей, все же услышала, что вор еле жив и что у него спина «как то рубленое мясо, из которого няня котлеты жарит». И странное дело, этот факт, вначале заставивший меня расплакаться, как-то ожесточил меня, я стала злее и раздражительнее.

В середине лета из института пришла официальная бумага. В ней говорилось, что в связи со столетием Бородинской битвы, состоявшейся 26 августа 1812 года, наш институт будет участвовать в торжествах. В Москву вновь приедет царская фамилия, и воспитанницы с пятого класса должны прибыть не 31 августа, как обычно, а 23-го. Младшие же классы прибывают в начале сентября, а вновь поступающие еще позднее. Конечно, Таша радовалась, а я огорчалась. Но больше всего меня печалило то, что в мамины и Ташины именины, 26 августа, меня дома не будет. А мы проводили эти именины совершенно особенно, не с гостями и пирогами.

Давно-давно в семье маминого дедушки, Михаила Павловича Савелова, создалась традиция 26 августа ехать в Бородино и служить панихиду о погибшем дедушке Михаила Павловича. Внук погибшего героя выполнял этот долг всю жизнь и перестал ездить в Бородино, когда уже плохо передвигался. Он умер 89 лет.

Когда мама еще девочкой гостила у него летом, он брал ее с собой, а так как дедушка был для мамы самым близким и родным человеком, мама продолжила эту традицию и в день своих и Ташиных именин уезжала с нами в Бородино. Чтобы попасть в церковь на общую панихиду, мы должны были выехать из дома в семь утра.

Как любили мы эти поездки! С вечера мама рано укладывала нас спать. Будили около шести часов. Мы волновались, торопились и успокаивались только тогда, когда коляска, запряженная тройкой, останавливалась у крыльца. Все так торжественно. На лошадях сбруя, украшенная серебряными пуговками и ременной бахромой, на расписной дуге качаются валдайские колокольчики, и принаряженный Яков завершает картину. На нем темно-синяя бархатная безрукавка, красная сатиновая рубаха и на голове круглая темно-синяя шапка с красными перьями. Дорога до Можайска хорошо знакома и неинтересна. Зато за Можайском все новое, хотя мы едем не в первый раз. Так бодрит утренний холодок. Легкий туман лежит на начинающих желтеть деревьях. Ведь 26 августа – это по старому стилю, а по новому это 8 сентября. Частично едем лесом. Вот пугливо убегает по веткам белочка, иногда заяц перебегает дорогу. Яков плюется: «Пути не будет». А лошади бегут ровно, и перед глазами мелькают привычные и любимые картины русской природы.

И такой большой радости меня лишают в этом году. Разве не обидно? Бывало, спохватишься к концу лета: «Боже мой, скоро опять в институт! – и тут же утешишь себя: – Ничего, еще предстоит поездка в Бородино!» <…>

23 августа подкрадывается незаметно.

– До свидания, Ташенька, – кричу я из коляски сестре, стоящей на крыльце, – скоро увидимся в институте.

По Ташиному лицу пробегает тень.

– Зачем ты ей напоминаешь? – шепчет мама.

– Не отдавала бы нас в институт!

– А что делать? – грустно говорит мама. – Были бы деньги, сняла бы квартиру в Москве и отдала бы вас в гимназию, а сама бы занялась уроками языков. Но денег нет, а жизнь на два дома слишком дорога, да и няню не разорвать пополам – ее нужно оставить в Отякове, а без нее в Москве нам тоже будет плохо.

– Без няни нельзя, – говорю я.

– Ты думаешь, мне легко смотреть, с какой тоской вы уезжаете из дома? Но что делать?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17