Ольга Лодыженская.

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники



скачать книгу бесплатно

– Давай напишем стихи об этом приключении, – предлагает Маня.

Решив, что, протертая спиртом, жить буду, я охотно соглашаюсь. Достается тетрадка и карандаш. И общими усилиями получается стихотворение, которое мы читаем маме, Таше, Нине и Дуне. <…>

Изгой

<…>

Как-то вечером в дортуаре я заметила, что Сейдлер бегает от кровати к кровати и что-то шепчет девочкам. Ко мне она не подошла. Наутро я обратилась к кому-то с вопросом и заметила, что мне не отвечают. Я все поняла. Молча стояла у своей тумбочки и пыталась завязать бант на голове. Обычно в этой процедуре мне помогала Тамара, но тут она пробежала мимо, не обращая на меня внимания. Когда мы пришли в класс, слезы душили меня: что я сделала плохого, может, они в чем-то обвиняют меня, а я даже не представляю в чем. Я открыла парту, чтоб за крышкой не было видно моего лица, и хотела заняться перекладыванием книг, но не выдержала и расплакалась. И вдруг послышался насмешливый голос Высоцкой:

– Ты же говорила, что ты никогда не плачешь, чего ж ты сейчас разревелась?

А рядом, совсем близко, я услышала другой, такой милый голос Лиды:

– Лелечка, не плачь, – она подошла ко мне, села на мою парту и обняла меня, – а я только сейчас сообразила, что они решили теперь тебя изводить. Ты же знаешь, что ты ничего плохого никому не делала, очень надо плакать, плюнь на них.

– Господа, – громко сказала Сейдлер, – с Дрейер тоже не разговаривайте.

– И не надо, пожалуйста, такие злые девочки, до слез доводят. – Последнюю фразу Лида сказала так проникновенно и вместе с тем так спокойно и искренно, что в классе вдруг водворилась тишина.

Я посмотрела на Лиду и восхитилась ее поступком, и слезы высохли на моих глазах. Неписаный закон института, что нельзя идти против класса, твердо соблюдался, даже справедливая и добрая Тамара всегда придерживалась его, а Лида так просто и спокойно встала на мою сторону и не побоялась, что ее тоже будут изводить. Ритуал дразнения обычно заключался не только в том, что с тобой не разговаривали, кроме того, тебе всячески старались выразить свое презрение. <…>

Я не могу не возмутиться равнодушием к этому наших классных дам. Они замечали за нами все: как мы сидим, как держим спину, могли десять раз сказать, чтобы не клали локти на стол, и не замечали, что какая-либо девочка плачет, не осушая глаз, и служит мишенью для насмешек всего класса. <…>


Постепенно темпы дразнения начали спадать. Прошло дня два, многие девочки уже заговаривали со мной, и иногда я, с отвращением к себе, замечала в своих ответах какую-то противную готовность.

Однажды после прогулки я, как часто со мной случалось, задержалась в раздевалке: была сырая погода, и опять нужно было возиться с тесемками. Я поднималась по лестнице одна. Вдруг навстречу мне бежит взволнованная Сейдлер и сразу обнимает меня:

– Леля, а я всюду тебя искала, я сейчас уезжаю, меня берут совсем из института. Я простилась со всеми девочками еще на прогулке, а тебя никак не могла найти. – И она крепко поцеловала меня.

Несмотря на торжественность момента, я все же не упустила случая задать волнующий меня вопрос:

– Скажи, Вера, за что меня дразнили?

– Какие пустяки! – пожала она плечами. – Мы, может, никогда больше с тобой не увидимся.

Ну, прощай! – И она еще раз крепко поцеловала меня и быстро побежала вниз.

«Счастливая», – подумала я.

Но я тоже скоро стала «счастливой». Наконец пришло время отпуска на летние каникулы. Дружески простились мы с Лидой Дрейер, обменялись адресами и условились переписываться. <…>

Дома я взялась за чтение. Бичер-Стоу, «Хижина дяди Тома» – эта книга в детстве произвела на меня наиболее сильное впечатление. До сих пор я читала, и меня занимал сюжет. Мне было интересно, что случится дальше с полюбившимися мне героями. А тут, помимо переживаний за Тома и возмущения жестокими рабовладельцами, во мне рождались вопросы: почему так несправедливо устроен мир? Какое право имеет человек унижать и мучить другого? Ответа на эти вопросы я не могла получить даже и от няни, которая мне казалась верхом справедливости.

– Так уж повелось в жизни, – говорила она. – Зачем далеко к неграм ходить. А наше крепостное право? Я его, правда, почти не застала. А люди много мне порассказали. Была такая помещица, Салтычиха ее звали, так сколько она душ замучила и погубила, и только спустя много лет ее посадили.

Помню, впоследствии я делилась своими впечатлениями в институте с Тамарой Кичеевой. Она, как всегда, живо реагировала и рассказала мне, что, когда она читала об избиениях Тома, она не выдерживала, бросала книгу на пол – ей хотелось растоптать и разорвать ни в чем не повинную книгу.

Однажды, войдя в столовую, я застала там незнакомую мне молодую девушку, она сидела с мамой за столом и пила чай.

– Вот, Анна Христофоровна, – обратилась к ней мама, – это моя старшая, Леля, с младшей-то вы хорошо знакомы. А это наша новая отяковская учительница, занимается с Ташей.

Я вспомнила, что Таша писала мне в институт, что у нее новая училка, которая ей нравится. Анна Христофоровна подала мне руку и внимательно посмотрела на меня. Она была очень молодая, небольшого роста, худенькая и черная, как жучок. Глаза, волосы и даже брови – все очень черное. Лицо у нее было приятное, и взгляд прямой и открытый.

– Я встретила Ташу, – сказала она, – когда шла к вам. Летит верхом довольная, разрумянившаяся, увидела меня, остановила Фоньку и говорит с испугом: «Здравствуйте, Анна Христофоровна». «Здравствуй, – отвечаю, – что же ты, испугалась, что я приехала заниматься с тобой? Нет, не бойся, у меня каникулы, это я по делам на один денек». «Да, – сказала она радостно, – до свидания, Анна Христофоровна», – и помчалась дальше.

Все засмеялись.

– Да, Наталия Сергеевна, – опять заговорила учительница. – Вы мне начали рассказывать про нашего инспектора народных училищ Банковского, про то, как он организует реальное училище в Можайске на свои деньги, это очень интересно.

– Да, вот пришла в голову человеку такая мысль – открыть в городе реальное училище, а земство денег не дает, так он и решил вложить свои собственные в это дело, и каменный дом свой отдает, да вдобавок еще хочет организовать бесплатные места для бедных.

– Господи, какой хороший человек, – оживленно заговорила Анна Христофоровна, – я сразу на него обратила внимание. Он так радушно и просто отнесся ко мне, когда меня к вам назначили, не то что другие: корчат из себя вельмож, подают два пальца. А что, он очень богат?

– Да в том-то и дело, что нет, живет на жалованье, наверняка в долги влез. И тем не менее я уже слышала, что некоторые купцы желают своих сынков протолкнуть на бесплатные места. Боюсь, прогорит он скоро.

Мама задумалась, а потом сказала:

– А меня это волнует вот почему. Он давно любит мою подругу Софью Брониславовну, вы ее знаете, видели у меня. После смерти ее мужа он сделал ей предложение и сказал, что будет ждать, как положено, год. Соня думает согласиться.

– У нее, кажется, дети есть?

– Четверо.

– Какой же хороший человек! – восхищалась Анна Христофоровна.

Николая Александровича Банковского я немного знала, высокий, полный, с довольно добродушным лицом. Насчет училища все прошло мимо моих ушей, но что у Булановых будет отчим, поняла. «Что ж, – подумала я, – если он хороший человек – это ничего». Анна Христофоровна мне очень понравилась, у меня к ней было такое чувство, как будто я ее знаю давно. В дальнейшем, когда мы с Ташей подросли, она стала нашим другом.

Среди лета я получила письмо от Лиды Дрейер, она писала, что ее с сестрой взяли из института совсем, они будут учиться в гимназии в Пензе. «Я так счастлива, что не поеду больше в этот институт», – писала она. Я позавидовала ей и погрустила, что больше никогда ее не увижу. Но в памяти моей Лида Дрейер осталась на всю жизнь.

Снова в седьмом классе

И вот опять уже надо ехать в институт. И опять совершенно новый класс. Теперь я на год старше многих. Они мне кажутся такими маленькими!

Ко мне относятся все очень хорошо <…> Вера Мартынова предлагает опять дружить мне и Марусе и принять к себе новенькую, Марину Шиловскую. Я смотрю на высокую, черноглазую девочку цыганского типа, и она мне кажется немного странной. Я заметила у нее склонности к ябедничанью и говорю об этом Мартышке.

– Нет-нет, она не ябеда, – заступается Мартышка. – Ты понимаешь, у нее дома есть маленький брат Котик, ей иногда его поручают, и она привыкла обо всем, что он делает, рассказывать маме, и она думает, что так надо и в институте рассказывать классухе о девочках. Ей просто надо объяснить. <…>

Девочки относились ко мне очень хорошо и даже украсили мне парту в день моего рождения, 6 марта. А парту украшали только самым любимым девочкам. В каждом классе стояла в самом конце пустая парта. Так вот, накануне дня рождения или именин (раньше праздновали и то и другое, именины назывались еще днем ангела) девочки вечером, во время приготовления уроков, собирались вокруг этой пустой парты и украшали ее внутренность разными лентами и цветами из папиросной бумаги. В младших классах ставили туда игрушки, в старших – книги и сувениры. А когда уходили из класса в дортуар, две девочки задерживались немного и передвигали украшенную парту на место той, кому она предназначалась. В этом году мне украсили парту впервые. В приготовительном классе этот обычай не был принят. В прошлом году, когда я была первый год в седьмом классе, я свое рождение встретила в заразном лазарете. Это было очень приятно – открыть крышку парты и… глаза разбегаются… мой портретик… главный организатор сделала все очень искусно. <…>

Перешла я в шестой класс с довольно приличными отметками, но свою нелюбовь к немецкому языку не сумела пересилить и получила дополнительную работу на лето по немецкому письменному. Мама решила мне взять гувернантку, как тогда называли домашних учительниц, чтобы укрепить мои слабые познания. <…>

Лето 1911 года. Немка

В начале лета, как в прошлом году, к нам приехали трое Булановых. Опять шумные игры и развлечения и уединенные беседы с Маней. Однажды, за день до отъезда Булановых, няня, которая никогда не вторгалась в наши игры, вдруг стала настойчиво звать меня и Ташу домой.

– Там приехала учительница.

У меня екнуло сердце. Мама была в Можайске.

– Идемте все.

Я стала впихивать всех в столовую. На пороге стояла маленькая, худенькая женщина, у нее было растерянное лицо, а испуганные глаза стали еще круглее, когда она увидела пять разгоряченных сорванцов.

– Вы не пугайтесь, – ласково сказала няня, – наших только двое. – И она увела ее в детскую.

«Зачем няня лебезит перед ней», – подумала я со злостью и обратилась к ребятам:

– Ведь мы же собирались пойти в лес. Чего ждать? Идем.

– Не надо! – попросила Маня, но остальные изъявили готовность.

– Можно предупредить, – предложил Витя и, пройдя в переднюю и наклонившись к замочной скважине двери, ведущей в детскую, громко крикнул по-немецки: – Мы идем в лес.

Все опрометью кинулись из дома. Одна Маня пыталась удержать то одного, то другого, но безрезультатно; когда она поймала меня за руку, мы были уже в поле, за канавкой.

– Леля, Леля, – говорила она запыхавшись, – неужели тебе ее не жалко, вон она бежит за нами, ведь она не знает, куда идти. Представь себя на ее месте, в чужой стране, в чужом доме…

Что-то шевельнулось во мне, но злость моментально поборола это чувство. И почему-то не приходило мысли в злую голову, что в появлении гувернантки виновата я сама и только я.

Немка нагнала нас, мы пошли рядом. Маня, подбирая слова, заговорила с ней по-немецки, она с готовностью отвечала. Я смотрела на Маню и думала: «Вот так друг! Она не на моей стороне, а на ее, предательница!» И вместе с тем что-то говорило мне, что Маня права.

Вот с такими противоречиями в самой себе я встречалась часто. Фрейляйн Эльза звали мою первую гувернантку, а я прозвала ее за глаза «немка», и так же стали ее звать Таша, Аришка и Яков. Мама с няней звали ее ласково «немочка», они ей симпатизировали. <…>


Мое же время, кроме обязательных занятий по немецкому, главным образом уходило на чтение. Любимые книги были: «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу и «Принц и нищий» Марка Твена, также с удовольствием читала Желиховскую и Чарскую. Сейчас эти авторы презираются, их считают сентиментальными, истеричными и недалекими. Я с этим совсем не согласна. Если автор будит хорошие чувства в душе ребенка, спокойно и последовательно, не забивая молотком гвоздей, разворачивает картины отвращения от зла, себялюбия, жадности и капризов, пытается дать ответы на бурю вопросов, обычно одолевающих детей, причем ответы понятные и гуманные, то это уже приемлемо. <…> Еще любила читать детские журналы – в те времена их было много, на любой вкус. Мама выписывала сначала «Малютку» и «Светлячок», а потом «Путеводный огонек». Недолгое время выписывали «Золотое детство», но у нас этот журнал не привился.

С ранних лет мне полюбился один рассказ в «Малютке», назывался он «Наташина звездочка», автора не помню. Там говорилось о том, как одной девочке очень понравилась блестящая звездочка на елке, но, так как украшения для елки береглись на следующий год, мама сказала ей:

– Пусть эта звездочка будет твоя, но ты будешь видеть ее только на елке, а если ты возьмешь ее в руки, непременно разобьешь – она такая хрупкая.

Девочка согласилась. На другой день к ним пришел совсем маленький мальчик, ему тоже понравилась эта звездочка. Он так умолял дать ему хоть на минутку подержать ее, что Наташа сама попросила маму исполнить его желание. И мальчик разбил звездочку. Наташа была неутешна. Она легла на постель и ни с кем не хотела говорить. Когда мама пришла вечером раздеть ее, она поднесла девочку к окну и, указывая на звезды на небе, сказала:

– Смотри, сколько звезд, выбирай себе любую.

И Наташа выбрала себе звездочку и каждый вечер любовалась на нее. Когда я стала постарше, поняла, почему мне нравился этот рассказ. У каждого должна быть своя звездочка.

Редактором «Путеводного огонька» был писатель Федоров-Давыдов, мы с Ташей любили его повести, идущие с продолжением в журнале. <…> Журнал «Задушевное слово» мне тоже нравился, но мне приходилось его видеть только у Булановых. Еще мы с Ташей любили рассказы Засодимского и небольшую книжку «Ася» Иогансона.

С этими книгами и журналами, которые ушли из моей жизни вместе с детством, мне пришлось встретиться лет через четырнадцать, в довольно оригинальных условиях. Уже будучи взрослой и работая в библиотеке рабфака МВТУ, я случайно услышала, что в библиотеке одного строительного техникума продаются как макулатура старые детские книжки. Поспешила туда, и что же я там увидела: «Принц и нищий», и сказки Андерсена, и Засодимский, и «Задушевное слово». Я взяла, сколько могла унести, и заплатила гроши.

А 29 июня, на Петров день, в Можайске ежегодно открывалась большая ярмарка, с каруселями, балаганами и множеством временных торговых палаток, поставленных на двух больших площадях, Базарной и Сенной.

Подготовка к ярмарке начиналась заранее. На поле между городом и станцией разбивались цыганские шатры, стелился дым от костров и далеко слышался гортанный гомон. Всюду ходили чернобородые цыгане, предлагающие лудить медную посуду, и яркие, красочные цыганки, в длинных, до полу, широких юбках и обязательно с накинутой на плечи пестрой шалью. Шаль эта связывалась узлом на груди. Цыганки, босые, ходили медленной, танцующей походкой и не пропускали ни одной женщины, чтобы не пристать к ней: «Дай погадаю, красивая». Забредали они и к нам в Отяково… <…>

Летняя ярмарка

И вот ярмарка открылась. Обычно мама давала нам по 50 копеек, мы могли их тратить, как нам хотелось, но просить «купи» уже больше не имели права. <…>

Особенно нам нравилось весело кружиться на каруселях под бравурную музыку. Тогда мы с Ташей забывали наши огорчения. А карусели так разукрашены! Они все в блестящих висюльках из разноцветного бисера, в золотой мишуре, и наверху позванивают тоже разноцветные стеклянные колокольчики. Уж один их вид создает праздничное настроение.

Помню, через много лет я была с мужем в театре второго МХАТа, на «Блохе» по Лескову, и как только увидела занавес, специально выполненный для этого спектакля Б.М. Кустодиевым, мне что-то радостно защемило сердце, вспомнились ярмарочные карусели в Можайске. Во время самого быстрого движения карусели сверху, на небольшом расстоянии, спускался шнур. Человек, сумевший схватить этот шнур и выдернуть его, получал право три раза прокатиться бесплатно. Хватали шнур многие, но вырвать его удавалось редко. Очевидно, помимо ловкости, нужна была еще и сила. <…>

– А вот пряники, расписные, сахарные, пятачок пара! – кричит здоровенный детина, неся перед собой лоток.

Пряники большие и так весело разрисованы.

– Давай купим! – кричу я. Тут же откусываю от пряника, а Таша предлагает половину немке.

– Кушай сама, детка, – говорит немка и гладит Ташу по голове. Я смотрю на это неодобрительно и думаю: «Ишь подлизывается».

Но наконец надо ехать домой. <…>

А ярмарка шумела и пела: там и тут играли гармошки, свистели в разные дудки и свиристелки ребята, и все покрывал торжественный гул карусели с барабанами и литаврами. С грустью прощались мы с ярмаркой до будущего лета.

Немка и лягушка

Через несколько дней к нам приехали Грушецкие со своими двумя детьми. Братья абсолютно не походили друг на друга. Старший, Володя, худенький, черненький, с большими темными глазами, – очень подвижный, а младший, упитанный блондин Коля, – флегматик. <…>

Считая, что с гостями быть неучтивым нельзя, я предложила любимую детскую игру прятки. Прячась в старых лопухах за сараем, мы с Володей увидели лягушек, их было много, и они почему-то были разноцветные, некоторые ярко-зеленые, а одна громадная желтая квакша; мы так увлеклись ими, что забыли про несчастного нашего водящего Колю. И вдруг послышался голос немки, находящейся где-то поблизости:

– Дети, так нехорошо: заставили искать самого маленького. Он никого не может найти, выходите, за сараем слышу голос Лели.

– Вот дрянь противная, – возмутилась я, – выдала, до чего же она мне надоела, всюду лезет, с удовольствием засадила бы ей за шиворот лягушку.

– Ну что ж, засади, – одобрил Володя.

– Да я их в руки не люблю брать.

– А хочешь, я возьму, а ты мне поможешь,

– Здорово, – обрадовалась я.

Выбрали небольшую зеленую лягушку. Володя зажал ее в кулак, и мы пошли по направлению к фрейляйн. Она сидела в вывезенном из сарая шарабане и что-то вязала. Коля, увидев нас, радостно побежал выручаться. Я быстро схватила Володю за руку, мы подбежали к ней сзади, и я Володиной рукой втолкнула за отложной воротничок немки лягушку. Она дико закричала, и вдруг откуда-то подлетела Таша и мгновенно вытащила у нее из-под кофточки эту лягушку.

– Ну что вы, фрейляйн, так испугались, она совсем не страшная, она хорошая, а Лелька – дрянь, – успокаивала ее Таша.

Но немка вся дрожала, она спрыгнула с шарабана и пошла быстрыми шагами по направлению к дому.

– Ну, теперь нам будет, – сказал Володя. – Если отец узнает, выдерет непременно.

– А при чем тут ты, виновата одна я, а меня не выдерут. <… >

А в это время в детской плакала фрейляйн Эльза. Таша не стала слушать уже известные ей истории, она ушла от нас и, найдя, как всегда, занятую няню, шепотом на ухо рассказала ей о случившемся. Вскоре всех позвали пить чай на балкон, еще издали я почувствовала сдобный запах няниных лепешек.

– А где фрейляйн Эльза? – спросила мама, отрываясь от разговора с Юлией Михайловной.

– У нее голова болит, она легла, отнесу ей чай в детскую, – ответила няня. Лицо у няни каменное, глаза опущены.

– Сейчас дам ей карандаш от мигрени, он очень помогает. – Ментоловые карандаши были распространены в то время, я сама не раз ими пользовалась, и если головная боль не проходила, то легче, во всяком случае, становилось, после того как натереть виски и лоб приятно холодящей палочкой.

Мама вышла.

«Ну, сейчас немка ей все расскажет», – подумала я.

– Лежит такая бледненькая, у нее, наверно, сильное малокровие, – сказала вернувшаяся мама.

И вдруг во мне что-то перевернулось, вся мерзость моего поступка дошла до сознания. Какая же я дрянь, а еще рассуждаю о справедливости. Пойти попросить у немки прощения? Нет, подумает, что я испугалась наказания. Пусть будет что будет.

После чая гости стали прощаться. Яков подал к крыльцу коляску.

– Так приезжайте к нам, – говорила мама, целуясь с Грушецкой.

– А когда мы еще приедем сюда? – спросил Володя.

– Вижу, что тебе здесь понравилось, – засмеялась Юлия Михайловна.

– Мне тоже, такие лепешки вкусные, – сказал Коля.

Как всегда, после отъезда гостей стало чересчур тихо. Я села в уголок дивана и потянула со стоящего рядом стола, покрытого плюшевой скатертью, журнал. Мама подошла к роялю.

Няня убирала в буфет чайную посуду. И вдруг, держась рукой за дверку буфета, она сказала:

– Наталия Сергеевна, а вы спросите Лелю, почему немочка заболела. Я бы не стала говорить, да очень мне жалко, когда несправедливо людей обижают.

– Что случилось? Говори сейчас же, – сразу подскочила ко мне мама.

Я молчала.

– Она лягушку фрейляйн за кофточку посадила, да еще сама брезгует лягушек брать, так Володиной рукой всунула, – сказала Таша.

Я не успела опомниться, как мама влепила мне пощечину, схватила за руку, с силой втолкнула в свою спальню и повернула ключ в двери.

– Нет, так оставить нельзя, – кричала она, разъярившись, – я ее сейчас выдеру, Ариша, наломай веток.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17