Ольга Лодыженская.

Ровесницы трудного века: Страницы семейной хроники



скачать книгу бесплатно

На другой день Лида все-таки попала в лазарет. Оля ходит расстроенная, пишет ей записочки, я тоже написала Лиде и Тане Трескиной. Настроение у меня так и оставалось пониженным.

Дня через два я почувствовала легкую простуду и пошла утром к врачу, в лазарет меня не взяли, но гулять не разрешили, и то ладно. Во время прогулки Таня Кормилицына предложила мне вместе с ней сделать упражнение по-русски.

– Оно очень трудное, может, поможешь мне, – сказала Таня.

«Ну-ка, преодолею свою бестолковость», – подумала я.

Таня Кормилицына была с нами и в приготовительном классе. Тихенькая и старательная девочка, со светлыми двумя косами и совершенно белыми бровями и ресницами. Она и Соня Ханыкова были из имений, находящихся в Рязанской губернии, Сапожковского уезда. Соня Ханыкова училась хорошо, а Тане было трудно, но она очень старалась. Упражнение оказалось понятным, и хотя я редко слушала объяснение в классе, как его писать, сообразила.

Только мы достали с Таней тетради и стали выводить первые предложения, как в класс гурьбой ввалились девочки. Пошел дождь, и прогулка была прекращена.

Высоцкая и Кичеева быстро прошли и сели за преподавательский столик. В руках у Высоцкой была какая-то тетрадка.

– Господа, – торжественно обратилась Кичка ко всему классу, – сейчас мы с Максиком прочтем вам дневник одной девочки. Никогда не думала, что наша Фуф такая плохая.

Я стала искать глазами Веру Куртенэр. Вот она, сидит за своей партой и опустила голову.

– Вера, ты сама дала им дневник? – громко спросила я.

– Нет, они у меня его утащили. – И она опять опустила голову.

– Как же ты могла это сделать, Кичка, уж от тебя я этого никогда не ожидала, – возмутилась я. – Это же нечестно.

– Ладно, честно, – перебила Сейдлер, – ты послушай только, что она здесь пишет! Девочки, садитесь ближе и слушайте.

– Не желаю слушать. – Во мне все кипело. Я повернулась к ним спиной и пошла к Кормилицыной.

Таня невозмутимо писала упражнение, я села рядом и стала выводить буквы. В классе стоял шум, многие девочки подошли к столу, слушали и возмущались. Белка тоже села ближе, но молчала. Кира Ушакова со своего места бросила несколько реплик, осуждающих Куртенэр. Но больше всех возмущалась Сейдлер: она так чернила Веру, как будто та действительно была негодяйка. Я взглянула на Веру, она как-то странно улыбалась.

И вдруг я почувствовала на себе Кичкины объятия.

– Господа, вот кто у нас самый честный человек в классе. Ведь это мы все придумали, Максик, Фуф и я, никакого дневника Фуф не писала, мы сочинили его сами; мы разыграли вас, чтобы узнать, кто честно откажется слушать украденный дневник, и честной оказалась одна Лелька Лодыженская.

– Неправда, – говорила я, освобождаясь от Кичкиных объятий, – Таня Кормилицына тоже не стала слушать вашу ерунду, а потом, ведь в классе нет Лиды Дрейер, она в лазарете, нет Тани Трескиной.

Вера Куртенэр тоже подошла ко мне.

– Я знала, что ты так поступишь, – сказала она и добавила, обращаясь к Высоцкой: – Вот видишь, Максик, я оказалась права.

Остальные девочки были как-то озадачены.

Оля Гиппиус и еще несколько тихеньких вообще ничего не поняли, так что эксперимент не удался. Сейдлер обиделась и сказала: «Мы не куклы, чтобы в нас играть». А Белка, как всегда, молчала.

Дни проходили. Лида вышла из лазарета. Гулять стало веселее, выпал снежок. Братья-разбойники опять носились вместе и придумывали все новые шалости. Кому-то пришло в голову, что разбойники должны выглядеть по-мальчишески и кос не носить. Короткие волосы были у Высоцкой, Кичеевой и у меня. Сейдлер не задумываясь решила отрезать свои толстенные косы. Вера Куртенэр тоже, а Белка и подавно – косичка у нее была тоненькая. Решили в этот же день удрать с прогулки и в коридорчике между классом и маленькой комнаткой проделать эту операцию. Причем нужно еще было покороче постричь волосы у меня и Высоцкой, у Кички стрижка была короткая. Так как дел предстояло много, решили удрать с самого начала. Ирине Высоцкой примкнуть к нам не удалось, она была дежурной по классу, а одной из скучнейших обязанностей дежурных была ходить на прогулки с классухой. Вот мы уже в коридорчике, Кичка, как парикмахер, щелкает ножницами, а Сейдлер распускает свои косы.

– Эх, жаль, ножницы одни, – говорит Фуф, – а то я бы пока подстригла Белку.

Несколько минут, и чудные каштановые волосы лежат на полу. Сейдлер лихо встряхнула стриженой головой. Потом поглядела на волосы, видно, ей стало жалко их, и она собрала их в бумагу: «Это для мамы, может, она захочет сохранить на память».

– Ты отдохни, Кичка, а я постригу Белку, а потом ты меня, – сказала Фуф.

Белкину косичку остричь недолго. Фуф еще стоит наклонившись, а Белка решила, что все уже кончено, и как тряхнет головой – и прямо затылком угодила в рот Куртенэр. Звякнули упавшие ножницы, плачут обе: у Веры весь рот в крови, у Белки кровь на затылке. Что делать? Кичка и я ведем обеих в лазарет. Белке выстригают затылок, там оказывается ранка, ей сделали перевязку, а у Веры разбита губа и искривлен передний зуб.

Евгения Петровна идет с пострадавшими и с нами к Алисе. Картину мы застаем такую. Сейдлер стоит посреди класса, гордо подняв стриженую голову, а Алиса наступает на нее, размахивая руками. Когда открылась дверь и в класс вошла процессия с ранеными и с Евгенией Петровной в белом халате, Алиса вообще потеряла дар речи. Потом собралась с силами, вздохнула и сказала:

– Я должна все это доложить Ольге Анатольевне.

И вот началась расплата сразу за все прегрешения. Ольга Анатольевна пришла к нам в класс. Больше всего ее возмутило само название «братья-разбойники».

– И это в стенах института! – говорила она, высоко поднимая палец. Потом, крепко сжимая сложенные руки и слегка потрясая ими, добавила: – Всех вас исключу немедленно.

Стало очень жутко. В дальнейшем мне приходилось не раз слышать эту фразу, и, конечно, такого впечатления, как в первый раз, она на меня уже не производила.

Кончилось тем, что все пять человек, участвовавшие в стрижке, были на Рождество оставлены без каникул.

Высоцкая сама созналась, что она тоже принадлежала к братьям-разбойникам, но Алиса сразу вступилась за нее и сказала, что она всю прогулку проходила с ней и в стрижке не участвовала. Гжа ограничилась по отношению к Высоцкой строгим внушением и снижением отметки за поведение. Конечно, это наказание сразу ввергло нас в уныние. Лишиться поездки домой на целые две недели! Обычно незадолго до каникул чья-то рука неизменно выводила на классной доске после занятий цифру дней, оставшихся до роспуска воспитанниц. Стали мелькать цифры – 20,18,13, но нас они уже не радовали.

Я написала маме, в ответ получила очень грустное письмо. «Очевидно, тебе не хочется домой и не нужны родные, любящие тебя», – писала она.

Все-таки как в детстве и юности много эгоизма, легкомыслия и как мало чувства любви и признательности к близким! Конечно, не во всех, но во многих. Да, мы переживали тяжесть наказания, но не так, чтобы это сдавило нас и не дало бы возможности веселиться и развлекаться. Нет, мы продолжали пошаливать и лодырничать. Самый тяжелый день был 22 декабря, когда после уроков начали приезжать родители за девочками. Мы сидели грустные, но никто не плакал, крепились.

Ужинать пошли как-то непривычно, осталось от всего института человек 18, были и большие девочки, мы, седьмушки, были самые маленькие, приготовишек не было.

Среди наказанных была Катя Постникова из шестого класса – та самая черненькая девочка с капризным лицом, которая дразнила меня в прошлом году. Я невольно старалась держаться от нее подальше, но она первая подошла ко мне и сказала:

– Вот какая ты боевая стала.

Вообще, она все время заговаривала со мной. Перед прогулкой я заметила, что она надевает высокие, по колено, ботинки на меховой подкладке с привинченными к ним коньками. У нас в классе ни у кого коньков не было. Катя каталась очень хорошо. Заметив, что я слежу за ней, Катя сказала:

– Хочешь, в следующую прогулку я тебе дам надеть свои коньки и немного поучу тебя?

– Конечно, хочу, – отвечала я, не веря, что может быть такое счастье.

На следующую прогулку Катя выполнила свое обещание. На всю жизнь мне запомнилось это радостное ощущение, когда я натягивала ботинки, а потом, постукивая коньками по каменному полу, прошла в сад на каток. Там, конечно, вела себя как медвежонок и часто падала, но, когда удавалось проскользить несколько шагов, было какое-то изумительное чувство полета. Катя сказала мне, что она наказана на три дня, а 25-го, в первый день Рождества, за ней с утра приедет мама, но коньки она с собой брать не будет. Мама не хочет с ними возиться.

– Так что можешь кататься на них все каникулы.

Радости моей не было границ. И невольно мелькнула мысль в голове: как все-таки странно устроено все в жизни. Сколько неприятностей и страданий доставила мне эта девочка в прошлом году и какую радость принесла сейчас. А чувства меры, вернее, критического чувства соразмерности событий и поступков у меня, конечно, не было.

Старшие девочки затеяли устраивать спектакль. Нашли какую-то мелодраматическую пьесу и главную роль поручили Вере Куртенэр. <…> И тут мне стало понятно, почему меня так тянуло к ней: в ней чувствовалась одаренность, с ней всегда было интересно. Она очень хорошо рисовала, пела, танцевала, декламировала… <…>

Три дня пролетели незаметно, и вот 25 декабря, первый день Рождества. К нам приходит Ольга Анатольевна, поздравляет нас с праздником и вдруг объявляет, что она прощает всех наказанных. Москвичам дадут знать сегодня же, а остальным напишут письма. Затем она сообщила нам, что после обеда мы приглашены в гости к ее бывшей воспитаннице, а теперь известной певице Кошиц. Она замужем за управляющим Петровским дворцом, и квартира их находится в Петровском парке. Мы осмотрим дворец, погуляем в парке, а вечером будем слушать пение замечательной певицы. Москвички, за которыми могут приехать сегодня, останутся в институте, остальные поедут все. Заказан специальный вагон трамвая. Вера Сейдлер, Вера Куртенэр и Тамара Кичеева остались ждать своих мам. Девочки были очень рады этой прогулке, но меня она нисколько не радовала. Все мои помыслы были возле коньков, остальное казалось не стоящим внимания. <…>

На другой день я проснулась с радостной мыслью: «Сегодня буду кататься на коньках обе прогулки». Какое-то особое чувство овладевало мной, когда я натягивала ботинки, ощущая запах кожи и еле уловимый запах металла. А когда коньки касались льда и издавался легкий скрежет, он казался мне волшебной музыкой. Я стала делать заметные успехи. Девочки очень терпеливо помогали мне, особенно Белка.

И вот 28 декабря, прямо с дневной прогулки, меня зовут, приехала за мной мама. Я рада, конечно, но с коньками расставаться жалко. В вагоне поезда начинаю рассказывать маме о своем новом увлечении.

– Я видела такие ботинки, – говорит мама и добавляет: – Нет, не смогу тебе их купить, они стоят 14 рублей, это слишком дорого.

Радость домашней обстановки опять охватывает меня, и я чувствую себя предательницей. Как могла я изменить самому дорогому. В глазах няни осуждение. А в Ташиных глазах удивление и вопрос. Вдруг няня не выдерживает:

– Как же это у тебя так получилось? – спрашивает она, перебирая наше белье в комоде. – Ведь тебя туда учиться отвезли, а ты учиться не хочешь и балуешься так, что даже на праздник домой не отпустили?

Я ожесточенно оправдываюсь:

– Да, пожила бы ты в этом институте, небось не то бы запела. Там с ума сойти от тоски можно, а когда шалишь, забываешься.

– Погоди, погоди, ведь тебя туда не просто жить отправили, тебе есть где жить, вон без тебя здесь все скучают, а тебя учиться отвезли, а ты не хочешь уроков учить, ну пусть бы шалила, ладно, но ведь ты и за книги браться не хочешь. – Няня задвинула ящик комода и села на стул. <…>

Рождественские каникулы пролетели быстро, не успела опомниться, как опять уже – в институт. С первых же дней нас поразила страшная новость: умерла Таня Трескина, дома на праздниках. Этого мы никак не ждали. В моем представлении осталась она веселая и розовая. Мы очень грустили. Попросили Антонину Яковлевну отдать нам на память Танины тетрадки. Долго у меня хранилась дома тетрадка, исписанная круглым детским почерком, с розовой промокашкой.

А жизнь шла своим чередом. <…>

Незадолго до елки, после очередной репетиции полонеза, Ольга Анатольевна задержала нас в зале. Она, как всегда, дождалась полной тишины и обратилась к нам с речью. <…> И вдруг кто-то громко крикнул:

– Аэроплан!

И классных дам, и воспитанниц как ветром сдуло к окнам. Я оказалась на подоконнике на коленях. Большая птица пролетела не очень быстро и не очень высоко, но разглядеть я ничего не успела. Первой очнулась Гжа, она тоже оказалась у окна.

– Все на место, – строго сказала она, – и пять минут будете стоять не двигаясь.

Когда я рассказала об этом пришедшей ко мне в прием маме, она рассмеялась. «Подумай, со мной было то же самое, и так же я была в младшем классе, и так же торжественно «весь институт» был выстроен в зале, но только крикнули не «аэроплан», а «велосипед».

– Велосипед! – ахнула я. – Да что же в нем удивительного? – Представь себе, нам было очень удивительно, как человек катится на колесах.<…>


А по возвращении в институт после Масленицы я вдруг тяжело заболела, оказалось, что это рожа. Сразу подскочила температура, я еле доплелась до лазарета. Меня положили в отдельную палату. Я то ли теряла сознание, то ли крепко засыпала, но помню отдельные моменты. Просыпаюсь – у меня забинтован правый глаз, другой раз просыпаюсь – около меня сидит Галина Павловна и вяжет. <…>

Когда я наконец поправилась и вышла в класс, это было незадолго до Пасхи, девочки встретили меня очень приветливо, рассказали мне, что, когда я была плоха, за меня молились всем институтом, в утреннюю молитву включили несколько слов обо мне. А по вечерам в дортуаре, когда был погашен свет и уходила классуха, молились всем классом. Все это меня очень растрогало. А Вера Куртенэр и Кичка отвели меня в сторону и сообщили: – Ты знаешь, тебя не оставят в классе, мы все твои отметки исправили в журнале. Шестерки на восьмерки, а двойки на двенадцать.

Я очень обрадовалась, а Белка сказала:

– Не радуйся, я уверена, что это так не пройдет, наверняка преподаватели где-нибудь себе еще записывают отметки, которые ставят в журнал.

Вера и Кичка накинулись на Белку, чтобы она не каркала, а мне стало тревожно за них. И Белка оказалась права. Следующий урок был немецкий. Хер Лерер заметил меня (нас выпускали из лазарета в синих кофточках и белых косынках), сказал: – Фрейляйн Лодыженская, вы выздоровели, вам много придется нагонять, болели вы долго, да и отметки у вас плохие. – Он раскрыл журнал и провел пальцем около моей фамилии. Озолинг всегда носил прическу ежиком, а тут мне показалось, что его рыжеватые волосы стали дыбом. Он быстро достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку и стал сверять отметки. Потом встал и, не закрывая журнала, пошел к столику классной дамы.

Антонина Яковлевна читала журнал и записную книжку и бледнела. Потом спросила усталым голосом:

– Кто это сделал?

Мы встали втроем.

– Сядь, Лодыженская, – тем же голосом сказала Зотова, – ты только что вышла из лазарета. Когда вы сказали ей об этом?

– Десять минут назад, – ответила Кичка, как всегда, подняв голову и глядя прямо в глаза собеседнику.

– Как вы могли это сделать? – как бы в раздумье произнесла Зотова.

– Антонина Яковлевна, – горячо заговорила Тамара, – ведь она так тяжело болела, и мы не хотели, чтобы ее оставили в классе.

Вдруг Озолинг что-то зашептал Зотовой на ухо. Она покачала головой и опять спросила:

– Вы что же, сделали это по всем предметам?

– Конечно, по всем, – гордо и наивно ответила Куртенэр.

И вот опять начались тяжелые дни расплаты. Сознание, что Вера и Тамара сделали это для меня и будут страдать из-за меня, давило сердце тяжелым камнем. А вдруг их исключат? От этой мысли я вся холодела. На другой день, во время вечерней прогулки, в 4 часа, вдруг весь институт пошел строиться в зал. По какой причине – неизвестно.

– Что-нибудь объявят, – предположил кто-то.

Мы трое сразу насторожились. Воспользовавшись беспорядком в дверях залы и суматошливостью Алисы, мы потихоньку сбежали. Спрятались в ближайшем от залы пустом классе. Он оказался четвертым. Там парты были высокие, без скамеек, к ним приставлялись стулья. Мы втроем забрались под одну парту, прижались друг к другу и стали строить различные предположения, одно другого страшнее.

– Объявят об исключении, – сказала Вера.

– А вдруг выпорют перед всем институтом, – проговорила Тамара.

– Что ты, – возмутилась я, – теперь не порют, даже у Чарской не пороли.

И вдруг сразу единогласно решили:

– Давайте помолимся Богу, чтобы ничего дурного не случилось.

Каждая залезла под отдельную парту, и начали горячо молиться. Шум приближающихся девочек заставил нас вскочить. Первой в класс влетела Маруся Ляпунова, ее знали все институтки. Она была очень хорошенькая, очень шаловливая и лучше всех делала гимнастику на гимнастических вечерах – это была наша прима.

– Ну что, что? – кинулись мы к ней.

– Вы про что? – удивилась Маруся. – И почему вы здесь?

– Это не важно, скажи, зачем собирали? – нетерпеливо спросила Тамара.

– А-а-а, учили придворные реверансики делать, как ручки, как ножки держать, великая княгиня изволит посетить наш институт.

И Маруся, смеясь, стала показывать, как нужно делать придворный реверанс. Но мы не смотрели, радость охватила нас, и мы, взявшись за руки, побежали к своим.

Окончилось все довольно благополучно, с нашей точки зрения. Родителям Веры и Тамары послали предупреждение, девочек наказали на два дня на Пасху и взяли обязательство с родителей, что их дочери будут вторично говеть на Страстной неделе дома. Весь институт исповедовался и причащался на четвертой неделе поста. Когда я думаю о двух наших преступлениях – стрижке и подделке отметок, – мне они кажутся совершенно несравнимы, и я понять не могу, почему второе наказание было слабее первого. Очевидно, это было обычное институтское легкомыслие. <…>

Однажды Лида Дрейер тихонько сказала мне:

– Попроси Алису, чтобы она разрешила тебе позаниматься со мной, я хочу тебе кое-что рассказать.

Заниматься с «тихой» Дрейер Алиса мне разрешила. И вот, глядя во французскую грамматику, Лида начала свой рассказ. Оказывается, в нашем классе появилась мода, как она выразилась, дразнить и изводить некоторых девочек. Лида столкнулась с этим впервые, и на нее этот факт произвел отталкивающее впечатление.

– Сначала дразнили Соню Спечинскую, но она вообще избалованная и капризная, часто ссорится, а потом вдруг стали дразнить Олю Менде – уж она-то никогда никого не задевает. Сидит тихо в уголке. А совсем недавно, перед твоим приходом, дразнили твою Кичку. Вот так, неизвестно почему и когда, начнут дразнить и так же неожиданно бросят. По-моему, зачинщица этого Сейдлер, и есть девочки, которые ее очень поддерживают.

Мне стало грустно от Лидиного рассказа. Значит, это заразное заболевание пришло и в наш, такой хороший, класс.

Пасха 1910 года

В этом году Пасха будет поздняя. Уже совсем тепло. Опять любимая Вербная суббота, и мы, взволнованные и счастливые, стоим в церкви. Переночевали у дедушки Сергея и рано утром уже на вокзал. Ташенька ждет. Страстная неделя дома! <…> Все пасхальные обычаи исполнялись у нас старательно. Сначала генеральная уборка всего дома. Затем в четверг красили яйца, запекали окорок, а в субботу пекли куличи. И, конечно, нянины были особенные. Какой же красивый стол бывал у нас на первый день Пасхи! Крашеные яйца, кулич, пасха, окорок, переплетенный разноцветными бумажками. Еще няня приготовляла какую-то украинскую колбасу, и, хотя жирного у нас в семье никто не любил, ее ели с соусом из горчицы и уксуса и похваливали. Бывало, выйдешь утром в столовую – глаза разбегаются. Стол так и не убирался до вечера. То священники приедут, отслужат молебен, то из города приезжали некоторые знакомые с визитом. Троицкий попик был старенький, к еде и выпивке относился равнодушно и устало закрывал глаза, а дьякон, здоровенный, с кудрявой по плечи гривой и громогласным басом, выпить любил. Он крякал после каждой рюмки и закусывал маринованными грибами. Потряхивая своей лохматой гривой и смешно шевеля пальцами, он при этом приговаривал: «У Наталии Сергеевны грибочки – первый сорт, первые грибочки!» Это вошло у нас в поговорку.

Когда мы с Ташей хотели упрекнуть друг друга в растрепанной прическе или попросту в лохматости, мы трясли головой, делали движения пальцами, как дьякон, и говорили: «первые грибочки». Помню, это бывало очень обидно.

На второй день Пасхи мама съездила в Можайск и привезла Маню и Нину. Это было неожиданной радостью. А тут и Дуня пришла. Мы все отправились в старый фруктовый сад смотреть, скоро ли зацветут яблони. Сад находился по ту сторону проезжей дороги. Одним концом он упирался в деревню Отяково, а в другом конце был большой, тенистый пруд Агуменник.

Пробежав по саду, мы оказались около пруда. Как там хорошо! Широкие вязы и плакучие ивы склонились к самой воде. Летают стрекозы. Их крылышки разноцветно блестят на солнце. А вот мостки. Я первая вскакиваю на них и… бултых в воду. Здесь неглубоко, и общими усилиями меня вытаскивают. Но какой плачевный вид! Белое пикейное платье стало зеленым от тины и ила, волосы и голубые банты висят сосульками. А главное, я очень испугалась и почему-то решила, что теперь умру. С воплями бросилась домой. Ошарашенная компания бежала следом. Мама быстро раздела меня, протерла спиртом и уложила в постель. Верная Маня осталась со мной. Остальные убежали.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17