Ольга Книппер-Чехова.

О.Л. Книппер – М.П. Чехова. Переписка. Том 1: 1899–1927



скачать книгу бесплатно

© И.Н. Соловьева, предисловие, 2016

© З.П. Удальцова, подготовка текста, составление, комментарии, 2016

© ООО «Новое литературное обозрение», 2016

© Музей МХАТ, фотография на обложке

Жизнь без cокращений

Переписка Ольги Леонардовны Книппер, вдовы Антона Чехова, и Марии Павловны Чеховой, сестры писателя, издается в том объеме, в каком она была сохранена ее участницами и после их кончины поступила в отдел рукописей (фонд А.П. Чехова) библиотеки, в тот момент называвшейся Библиотекой имени Ленина.

Еще в пору, когда библиотеку звали Румянцевской, здесь завели «комнату Чехова». В 1926 году библиотека взяла под опеку дом в Ялте, где жили мать и сестра писателя.

О М.П. Чеховой в «Литературной энциклопедии» (т. 8. М., 1975, с. 495–496) сказано: «рус. сов. мемуарист и текстолог». Мемуаров она не писала; от книжки, выпуск которой ей навязывал соавтор – племянник Сергей Михайлович, – она открещивалась. А вот в издание писем А.П. Чехова, в первое их собрание (шеститомник, 1912–1916 гг.), она вложилась с великой пользой для дела; «Именной указатель» не только эпистолярии Чехова, но всей его жизни расшифрован во многом благодаря ее памятливости и включенности в жизнь брата.

С 1921 года, когда остававшийся в ее владении дом в Ялте стал официально Домом-музеем Чехова, М.П. «по самые смерти» пребывала здесь заведующей. Имела по службе дела с местным начальством (уставала клянчить материалы на ремонт и пр.). В дирекцию «Ленинки» ежегодно шли отчеты по плану культурно-просветительной деятельности Дома. Писанина отнимала уйму времени, Мария Павловна сердилась, но отчеты приятно удивляли руководство положительностью.

Популярность Дома угрожала строению, не рассчитанному на ежедневные десятки, потом сотни экскурсантов. Натаптывали, надышивали. Дом шатнуло в знаменитое ялтинское землетрясение 1927 года. Крым область сейсмоопасная, в письмах М.П. пойдет постоянно – как опять трясло, как ведет себя оползень под домом. Но это будет позже, с двадцатых годов.

Об Ольге Леонардовне можно взять выписку из другой – Театральной – энциклопедии. Она окончила Филармоническое училище по классу драмы в начале 1898-го, была среди тех выпускников, кто уже знал свое место в театре, который должен открыться осенью этого года и получит имя Московского Художественно-общедоступного.

Книппер с лета репетирует роль царицы Ирины в готовящейся премьере, где на заглавную роль царя Федора Иоанновича несколько соискателей, в том числе ее однокурсник Всеволод Мейерхольд. Играть будет не он, а другой – тоже ученик Немировича-Данченко, Иван Москвин. У Мейерхольда после несыгранной роли надолго шрам, а пока свежая рана и над ней облачко боли. Тут, как вы поняли, вроде цитаты из Ахматовой: «Всё это станет для людей / Как времена Веспасиана, / А было это только рана /И муки облачко над ней».

Утрату роли могло бы возместить то, что Мейерхольд играет Треплева в другой премьере, в «Чайке» Чехова, собственно, и знаменующей начало нового театра.

У ролей сыгранной и несыгранной в самом деле связь. Облачко боли будет сопровождать Треплева – Мейерхольда с первого акта как страх неудачи при жажде удачи и надежде на удачу. Потом будет нестерпимость поражения, изъязвленность жизнью-незадачей, в которой всё одно к одному – обтерханный пиджак, остановленный смешками показ пьесы о Мировой душе, ревность, бинты-чалма, выдающие, что «недозастрелился».

У Книппер с Мейерхольдом в третьем акте «Чайки» большая сцена: Треплев просит Аркадину, чтоб она сменила ему повязку – у матери легкие руки. Потом оба срываются, крик груб.

Автор «Чайки» в первый раз услышит актрису не в роли Аркадиной, а на устроенном для него прогоне «Царя Федора Иоанновича». Книппер опишет этот прогон, когда в двадцать первом году – во время зарубежных скитаний Качаловской группы – у нее попросят воспоминаний о Чехове. Она вспоминала: играли в помещении еще не обустроенном. Огарки в бутылках вместо освещения; в зале кутаются в пальто. «Репетировали сцену примирения Шуйского с Годуновым, и так было волнующе, трепетно слышать звуки наших собственных голосов в этом темном, сыром, холодном пространстве, где не видно было ни потолка, ни стен, с какими-то грустными громадными ползающими тенями, и радостно было чувствовать, что там, в пустом темном партере, сидит любимая нами всеми “душа” и слушает нас».

Царица Ирина просит князя Ивана забыть свою вражду:

«Моим большим поклоном прошу тебя…

– Ты на меня

Повеяла как будто тихим летом…»

У Книппер был низкий, почти контральтовый голос, теплый, ласкающий. Чехов передает: «Голос, благородство, задушевность – так хорошо, что даже в горле чешется… Если бы я остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину» (письмо к А.С. Суворину от 8 октября 1898 г. – в питерском театре Суворина, опережая МХТ на два дня, ставят ту же старую пьесу, впервые допускаемую на сцену).

Ольге Леонардовне в эту пору тридцать, Марья Павловна старше на пять лет. Она еще в 1886-м окончила Высшие женские курсы Герье, с тех пор преподает в гимназии Ржевской: заведение слывет в Москве одним из лучших, строго отбирают и педагогов и учениц (когда придет время начинать обучение Киры, дочки Станиславского, родители попросят Марью Павловну о протекции, что ли). На служащей тут незамужней М.П. весь дом брата, родители, хозяйство в Мелихове, и даже на врачебных приемах Антону ассистирует она же. По ее инициативе и ее хлопотами в Мелихове идет строительство школы (М.П. потом не забывала поправлять тех, кто эти труды числил за А.П.).

Обе женщины, можно сказать, принадлежат к одному поколению и к одному женскому варианту в этом поколении. Трудоспособные и обретшие профессию россиянки обретают и независимость, не слишком тому радуясь. В первом акте чеховских «Трех сестер» Ольга, которую хочешь не хочешь к четвертому сделают начальницей гимназии, рада свободному дню: «Всё хорошо, всё от Бога, но мне кажется, что если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше. (Пауза.) Я бы любила мужа».

Чтение долгой переписки, едва начавшись, станет опять и опять наводить на мотивы Чехова.

Летом 1899 года Мария Павловна и Ольга Леонардовна уже хорошо знакомы. Письмо М.П. должно найти О.Л. на Кавказе, где О.Л. проводит отпуск после первого сезона МХТ. М.П. с братом в Мелихове, июнь дождлив. «Холодно, холодно и потому – пусто, пусто, пусто».

Это станет чем-то вроде их шифра: окликают узнаваемой, чуточку измененной цитатой из А.П. Договариваясь о чем-то, станут писать: «Идёть?» Цитата из «Дяди Вани».

Мелихово, в котором О.Л. успела побывать гостьей, пустеет – «Антон сдирает все со стен и посылает в Ялту. Удобное кресло с балкона уже уехало. Одну из Чайкиных групп брат подарил мне, и я, конечно, торжествую, она будет у меня в Москве, другая пошла в Крым».

К письму Марии Павловны приписка: «Здравствуйте, последняя страница моей жизни, великая актриса земли русской!»

Переписка предопределяется присутствием Антона Чехова, он входит в нее как участник. Он предлагает шуточную форсировку тона, женщины ее поймут, но не очень поддержат. У обеих основания для серьезности.

Приписку А.П. заканчивает: «Напишите, когда будете в Ялте».

Кто бы пророчил, сколько зим Чехов перезимует там, в его «теплой Сибири», и какие отчеты М.П. станет слать оттуда ежегодно. И что будет происходить с ними со всеми и со всем их миром, пока эти две женщины будут регулярно обмениваться недлинными письмами.

Интерес к переписке исходно определен присутствием Чехова, в поле которого она начинается, а также присутствием Художественного театра. Эти бумаги не раз перебирали. Слава Богу, что нынче они публикуются все. Бумаги утомлены, особенно более поздние. Еще немного, и иные станут нечитаемыми (М.П. и О.Л. с какого-то момента уж не приносят извинений за то, что пишут черт знает чем и на чем. Обе привыкают – не только почтовой бумаги, чернил не достанешь. О труде публикатора следует говорить отдельно. Как и о благородной молчаливости комментария, о глубине его).

Чеховеды и историки МХТ находили и брали нужное им, но эти многие сотни недлинных писем оставили при себе свое в своей совокупности.

Есть выигрыш однообразия. Пишут, погостивши одна у другой, тотчас после проводов – открытка с дороги, потом рассказ, как доехала, какие попутчики попались; благодарят за снедь, положенную в дорогу. Рассказывают, кто встретил, что застали дома. Потом идут письма, где просят извинтить их задержку, бегло о текущих делах, из-за которых замотались. Непременно семейные новости. Отчитываются в порученном – М.П. присматривает за дачкой в Гурзуфе, подаренной Чеховым жене. О.Л. приходится проталкивать в Москве интересы Дома-музея, интересы бывают подчас драматические. Сдержанные отклики на культурные события, еще сдержаннее – оценки общего положения. В тридцатые годы обеих волнует происходящее с Мейерхольдом и его театром: Всеволод Эмильевич близок еще и через Чехова. Чехов этого артиста любил, слово за него однажды замолвил резко (впрочем, безрезультатно. Речь шла о том, кого брали или не брали в пайщики, сезон 1901/02 года. Чехов считал, что в любом вопросе – нужна ясность правила, последовательность проведения его).

По письмам можно из месяца в месяц, из десятилетия в десятилетие прослеживать русскую нескладеху вплоть до ее советских мутаций.

Словцо «нескладеха» применительно к нашей жизни вводил Немирович-Данченко, репетируя «Иванова». Время этой пьесы Чехова Немирович маркировал восьмидесятыми годами XIX века. Катаклизмы ХХ века катаклизмами, но к тому еще и нескладеха.

Не революция, не гражданская война, не Первая и не Вторая мировые – но из Москвы в Крым приходится слать сухари, ячменный кофе (настоящего и в Москве нету), сахар, сливочное масло, крупу «геркулес» (получившая крупу восклицает в письме: «какое счастье!»). Не разруха, а все хуже работает почта. Не рассчитаешь, когда встречать поезд, на сколько запоздает – запоздает непременно. Нужное на ремонт не покупают, а достают. И вот уж и достать для поддержания Дома-музея ничего нельзя.

Народных артистов Республики (О.Л. имеет это звание) в начале тридцатых поощряют поездкой за рубеж, давши немного валюты. О.Л. привезет в подарок чулки, из Берлина пошлет М.П. посылку на 10 кг: белая мука, оливковое масло. Вообще-то из Таврии до недавних лет вывозили пшеницу, в том числе твердую, идущую на макароны.

Нескладеха со всеми ее мутациями явствует из письма в письмо; на нее не ропщут, как не ропщут на климат, что не может соответствовать в самый раз (епиходовская фраза из «Вишневого сада» входит в шифр окликаний). Слава Богу, возможность с кем-то передать посылочку всегда находится. Свет не без добрых людей.

Свет не без добрых людей; письма подтверждают житейскую верность русских присловий.

Не то чтоб в потоке писем отразилось время. Сам этот поток – часть жизни.

Аханье: «Это про всю нашу жизнь!» – раздается обычно совсем не к месту. В данном случае хочется сварьировать: не про всю нашу жизнь, а она сама без сокращений.

Первые письма, которыми обмениваются М.П. и О.Л., пишутся недели три спустя после того, как Станиславский дописывает режиссерский экземпляр «Дяди Вани».


«Войницкий плачет. Звон колокола, дождь об стекла. Теперь какая-то торжественно-грустная тема у Телегина. Храп Марины, перелистывание листов и чтение, монотонное, Марии Васильевны, шептание молитвы Сони, всхлипывания Войницкого. Сверчок.

Тихое, медленное задвигание занавеса.

Кончил 27 мая 1899.

К. Алексеев».

«Дядя Ваня» второй после «Чайки» спектакль Чехова в МХТ. Его тональность глуше, предметный мир отяжелевает.

Отдельной строкою у К.С. запись: «Да и сама по себе жизнь глупа, скучна (чеховская фраза – выделить)». Во фразе из роли Астрова про жизнь еще, что грязна.

Жизнь на протяжении без малого шестидесяти лет, пока длится переписка М.П. и О.Л., не опровергнет горечи сказанного доктором Астровым. Обеим – и сестре, и жене Чехова – она явит себя, какая будет. Пробегитесь мысленно по датам с 1899-го по 1957-й, когда на девяносто четвертом году скоропостижно скончается старшая участница переписки. В 90-летний юбилей ей присвоили звание заслуженного деятеля искусств.

Ни той, ни другой не выпало ни сумы, ни тюрьмы. За той и за другой было преимущество – невеселое, но несомненное – по русскому присловью: «Одна голова не бедна, а бедна, так одна». Впрочем, и О.Л. и М.П. были из тех, кого хвалят: «они родственные!» Марии Павловне досталась тяжесть ухода за матерью, которая болела долго-долго. В разнообразно трудные времена к дому в Ялте братья М.П. лепились с женами и детьми. О.Л. была горячо привязана к детям брата. В годы, когда ее со всей Качаловской группой носило по русскому югу и Качаловы терзались без вестей от ушедшего с деникинцами сына, Ольга Леонардовна так же жила в тревогах за племянника Леву. Судя по всему, тот тоже был с белыми. Так что в советские годы страх за него не мог пройти. Но Ольга Леонардовна «авансом» ничего не переживала. Как если бы берегла душевные силы на случай, когда впрямь потребуются.

Случаи, когда силы потребуются, выпадали ей по-страшному, но уж не страшнее пережитого в Баденвейлере.

Похороны Чехова описывали многие. М.П. и О.Л. – так вышло – были не рядом в процессии, направляющейся к Новодевичьему (М.П. привезла в Москву мать, бедную Евгению Яковлевну, и так потерявшуюся после смерти мужа, новой бедой совсем убитую). Охотников судить-рядить всегда было много, а тут такой повод.

Фигура Чехова, сблизив их, после смерти могла стать фигурой их разъединяющей, если не превратившей во врагов. То, как эти две женщины сладили с тем, что могло сделать их несовместимыми, – не тут ли держащий едва ли не всю переписку сюжет и смысл ее.

Любили ли друг друга прожившие бок о бок М.П. и О.Л., – это в конце концов не наше с вами дело. А наше с вами дело понять, как можно изо дня в день, из года в год, десятилетия вести себя друг с другом так, как положено вести себя родным и любящим.

Вот вам неожиданное торжество установок по «системе Станиславского». К.С. знает: чувству на сцене – как и в жизни – не прикажешь, но актера к нему – к неподдельному чувству – подведет верно направленное действие, точнее – последовательность множества психофизических действий, в том числе и мелких, сцепляющихся, подталкивающих одно другое. Иначе сказать: действуйте так, как если бы вы любили.

Читая эту переписку в ее полноте, вычитываешь этот подсказ.

Не попробовать ли вести себя так, как если бы мы любили. И как если бы были благородны.

Стоит остановиться в моменты, когда ритм переписки сбоит. Это случается нечасто – в письмах О.Л. чаще, чем в письмах М.П. Например.

«Что-то ворвалось в жизнь до того чудовищное, страшное, что не знаешь, за что хвататься, как поступать. Иногда даже рассмеешься – до того все кажется невероятным». У О.Л. беда с братом.

Константин Леонардович Книппер занимал высокий пост. Он срочно отстранен от исполняемой должности, его выселяют из казенной квартиры, семью выселяют и т. д.

На дворе не 1937-й, как легко подумать, а 1915-й.

Сбой в ритме писем, он же сбой самой жизни. Кончается первый год Первой мировой войны. Вести с фронтов не духоподъемны. В стране подхлестывают антинемецкие настроения. На фоне того, что в Москве вознамеривались громить Марфо-Мариинскую обитель, где раненых как сестра милосердия выхаживает создательница ее великая княгиня Елизавета Федоровна (сестра царицы и, стало быть, немка) – на этом фоне в порядке вещей, что, согласно распоряжениям главнокомандующего, из мест, находящихся на военном положении, высылают снятого с должности действительного статского советника К.Л. Книппера (немец ведь). См. прим. 1 к письму № 4. К этому же письму прим. 5: «27 и 28 мая прошли немецкие (а заодно и еврейские) погромы; власти вмешались только на третий день (см. об этом: Рябиченко С.А. Погромы 1915 г. Три дня из жизни неизвестной Москвы. М., 2000)».

«Милая моя Оля, я очень болю сердцем по тебе! Постарайся поскорее приехать в Ялту и привози с собою твою маму. Анне Ивановне будет у нас хорошо».

О.Л. приехать не может. Все лето, думает она, уйдет на хлопоты, на хожденья по всяким кабинетам. Очередное письмо в Ялту она пишет из разоренной петроградской квартиры брата – среди мешков, рогож, стружек… Она уже была принята председателем Государственной думы («Родзянко меня очаровал своей милотой, простотой»), принял ее и министр путей сообщений – прямой начальник К.Л.

О.Л. и дальше не раз будет хорошим ходатаем. Мы обмолвились, что дела Дома-музея бывали драматическими; так вот, под решения о депортации подпала в 1948 году Елена Филипповна Янова, сотрудница М.П. Елену Филипповну высылали как гречанку. О.Л. не вникала в логику, по какой из Крыма выселяют греков; о том, как О.Л. действовала, можно сказать: «она пустила в ход все обаяние имени и все личное обаяние» и можно сказать: «О.Л. разбивалась в лепешку». В итоге Е.Ф. Янова осталась в Ялте, продолжала работать в Доме-музее, после смерти М.П. приводила в порядок ее архив.

Ольге Леонардовне как ходатаю было на пользу то, что она верила благожелательности тех, кого просила (на занятиях по «системе» был этюд: в каком состоянии вы – проситель – входите? Войдите в убеждении: человек в кабинете хочет вам помочь, подсказывайте ему, как это сделать).

Летом 1915 года О.Л. писала в Ялту своей Маше: «Слава Богу, мать ведет себя геройски, не плачет, семья брата тоже, все твердо верят, что все рассеется, что правда есть на земле…»

«Но что здесь происходило, Маша!»

Что происходило в майские дни, расскажут другие. Из огромного окна на верхнем этаже фирмы музыкальных инструментов сбрасывали рояли. Тротуар у «Издательского дома И. Кнебель» был засыпан битым стеклом. Переколотили негативы. Для следующего тома истории русского искусства были отсняты великие деревянные церкви на Севере и дальние усадьбы – шедевры русского классицизма и ампира. Чтобы сделать эти снимки, снаряжали экспедиции. Так вот, переколотили негативы. Повторить снимки не удастся, потому что вскоре погибнут сами здания.

В письме к Маше вырвется: «Если бы ты знала, как я страдаю!» Но никаких страшных описаний.

Маша за О.Л. и за ее близких в самом деле сердцем болеет. О.Л. не пересказывает ей, что видела и о чем слышала. Не дублирует ужасающее рассказом об ужасающем. Таковы правила переписки.

Маша все понимает. При родных нельзя показывать, как ей, Ольге Леонардовне, сейчас плохо, но Маша роднее родных, когда надо кому-то сказать: мне плохо! Не могу больше. А должна. Должна, и делаю.

Речь о том, как вести себя в положении конкретно тяжелом. Положение вокруг Константина Книппера с семейством отрегулируется (не выправится, но отрегулируется, станет сносным). Вопрос в том, однако, насколько перестает быть сносным ход жизни. Море бед и судьба-обидчица, как говорится в «Гамлете». Что делать, как быть тогда.

Переписка и раз, и другой, и третий подводит к таким именно моментам. В эти моменты обнаруживается в обеих женщинах свойство вообще-то исключительное, но обеим равно свойственное. Как проясняется по мере чтения сотен неговорливых, несентенциозных писем, обе женщины не то что терпеливы. Они, если можно так сказать, не кричат на жизнь, идущую нехорошо, не устраивают ей скандалов. Великодушна способность хорошего человека простить жизни, что она идет нехорошо. Нет, это не терпеливость и еще менее это покорность. Больше всего это похоже именно на великодушие.

Из центра уходит когда-то – как итог работы над пьесой Чехова – выдвинутое в центр ощущение: жизнь сама по себе глупа, скучна, грязна. Не всегда же. Не во всех же своих проявлениях.

Отсюда – мотив леса, который взращивает тот же Астров, отсюда – мотив сада возле дома Чехова в Ялте.

Хорошие люди, живущие в переписке, и их жизнь. Великодушие их к этой жизни не стоит им усилий, потому оно и незаметно.

Мотив сада проходит так же без усилий, легко, спокойно.

Мотив сада мягко сдвоен со сходным ему мотивом Новодевичьего монастыря. О.Л. там бывает часто. Чаще, чем нам думалось. Там хорошо. За цветниками чудесный уход. Монахини милые.

Сочельник в квартире О.Л. на Гоголевском бульваре в советские годы справляли и по старому и по новому календарю. Всегда было много гостей.

В словаре О.Л. похвальных эпитетов больше, чем в словаре М.П. Похвальные эпитеты достаются не только всему цветущему – они здесь достаются исполнению музыки, балерине, музейной экспозиции, прогулке. Они легко придаются тому, что на столе: чудесным бывает хлеб, вино, груши, виноград, домашний пирог тоже чудесен. Чудесно пели. Посчитайте, сколько чудесных минут. В самом деле – хорошо.

В переписке мало о театре, почти ничего о ролях О.Л. Пожалуй, тут след того, как стояла тема театра при жизни Чехова, обостряясь его смертью. Считалось, что любовь О.Л. к сцене была в общей драме таким же слагаемым, как бациллы TBC. К этой теме в переписке ни разу не возвращаются. Как если бы тут исходно стояло: поле заминировано. Замечательно, как поле со временем разминировали. Замечателен и такт, с которым его все же обходят.

Чего бы читатель ни искал в этой книге, – он оценит простоту и открытость и не найдет в этой жизни без сокращений ровно ничего на прокорм пересудам.

Читатель может порадоваться уму и сердечности, с какой одна научается принимать другую с ее способом жизни, столь отличным от твоего собственного.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7