Ольга Аникина.

С начала до конца (сборник)



скачать книгу бесплатно

© О. Аникина, текст, 2017

© Ю. Беломлинская, рисунки, 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2017

© А. Веселов, оформление, 2017

* * *

Случайность

Вот он, этот участок дороги – этот или очень похожий. Всё обстояло так, как и было описано – Сергей запомнил: поворот на Петровское, развязка, за поворотом – дерево и столб. Видимо, тот самый столб. В стороне от перехода, ближе к обочине, и правда валялось что-то тёмное. Сергей развернулся, проехал немного и притормозил. Зебра и знак. Кстати, знак очень хорошо виден, подумал Сергей с досадой. Хорошо хоть камер вокруг нет.

Всё сходится, сказал он сам себе. А как бы хотелось, чтобы каким-то чудом это тёмное пятно оказалось собакой или мешком с мусором. Чтобы это была ложная тревога. Но, уже нажимая на тормоз и глядя в окно, Сергей понял, что – увы. Не мешок с мусором. Человек.

Недалеко от дороги лежал мужчина, в тёмной куртке и без шапки. Дышал он тяжело, хотя, кажется, был в сознании. Он глухо стонал на долгом выдохе и втягивал воздух гортанью с каким-то детским, отчаянным всхлипом. Крови Сергей не заметил, а лицо и руки человека были холодными – неудивительно, ведь он пролежал здесь минут сорок, не меньше. А то и больше. Странно, здесь что – за всё это время не проехала ни одна машина? Сергей посмотрел на часы. Почти час ночи. Вполне возможно, никто не проехал. А если даже и проехал, в темноте водитель мог и не обратить внимания, что за предмет валяется на обочине.

Сергей аккуратно приподнял лежащего, усадил. Мужик застонал сильнее. От него слабо пахло спиртным – «И выдул-то, поди, всего полторашку пива, вот бедолага», – подумал Сергей.

Когда он попробовал взвалить мужика себе на плечо, выяснилось, что штаны у пострадавшего мокрые и к запаху перегара добавилось лёгкое амбре свежей мочи. «Ах ты скотина», – мелькнуло в голове, но эти мысли были не вовремя, и Сергей отогнал их. Хорошо бы подстелить клеёнку, подумал он. Положив стонущего человека обратно на снег, Сергей полез в багажник, где лежали два полиэтиленовых плаща. Он взял один и развернул, бросил дождевик на сиденье. Теперь можно было укладывать пассажира.

Всю дорогу мужик постанывал и что-то невнятно говорил, словно спрашивал «кууда, кууда». Под это кудахтанье Сергей доехал до районной больницы. На дорогу ушло пятнадцать минут. Подмосковный городок был невелик, но ночные дороги мелькали огнями и светофоры ещё работали. Быстрее ехать никак не получалось. Мокрый бедняга, кряхтевший на заднем сиденье, мог в любой момент сползти на пол, мог, в конце концов, умереть, а машину мог остановить дорожный патруль. То, что ему не из-за чего бояться гаишников, Сергей позабыл.

По дороге в больницу позвонила Аля.

– Ну что там? Нашёл? – её голос всё еще срывался, но было слышно, что она уже не истерит.

– Что-что… – Сергей подумал, что пассажир может услышать их разговор, и ответил кратко. – Человека подобрал.

Везу в больницу. Что? Да, живой. Нет, потом расскажу. Как там Машка? Не проснулась? Ладно, ты тоже спи давай. Ну, выпей валерьянки. Водки. Не знаю, чего. Выпей, короче, чего-нибудь. И ложись. Приеду – расскажу. Нет, не скоро. Не знаю.

Только такой беседы сейчас ему и не хватало. Как раз когда его самого уже начинает потряхивать.

Охранник пропустил машину со стонущим пассажиром. «На дороге подобрал, возле Петровского валялся», – объяснял Сергей всем, кому нужно было это объяснение. Спустившемуся в приёмник невысокому смуглому парню с нерусским именем на бейджике, криво приколотом к зеленому карману мятого хирургического костюма, Сергей сообщил, что пострадавший, возможно, до этого долго лежал на земле и замёрз. Врач сказал Сергею, чтобы тот оставил свой контактный телефон и написал объяснительную записку для милиции, с подробным указанием, при каких обстоятельствах им был обнаружен лежащий на земле человек. Сергей подумал, что нужно будет позвонить своему московскому другу Севе – пусть тот подтвердит, как будто бы Сергей поздно вечером возвращался от него. Севе можно ничего не объяснять, он поймёт. А если не поймёт? Тогда надо будет придумать другое алиби. Хорошо, что Машка ещё маленькая и говорить не умеет. Не заложит отца, не скажет никому, что весь вечер Сергей провозился с ней и шагу из дома не сделал.

Мужик на каталке почти затих, только изредка всхлипывал. На вид ему было не больше пятидесяти. Во внутреннем кармане нашли документы – действительно, пятьдесят. Лицо неровно выбрито, одет хоть просто, но аккуратно. Какая нелёгкая понесла его в полночь на трассу?

– А что с ним, доктор? – спросил Сергей у смуглого из приёмника, когда пассажира куда-то повезли.

– Прэдположительно, пэрэлом костей таза, – покачал головой парень. – Мочевой пузырь сто парацентов разорван. Если селезёнка лопнул, то может быть кровотечение. Спасибо вам, привезли. Таких привозят к нам с шоссе – уже совсем никаких. Собьют и уезжают. Нелюди.

Сергей ещё потоптался в приёмнике. Потом вышел во двор больницы, закурил. Руки слегка дрожали. Странно, с чего бы – сейчас-то? Когда бумагу писал, не дрожали, всё было в порядке, а сейчас вот трясутся.

Сергею было страшно. Не за мужика этого даже страшно, ведь он уже под присмотром специалистов. Если можно спасти человека с такими травмами – возможно, его спасут. Хотя – что они могут, в нашей-то районке? Вон даже врачишка в приёмнике еле-еле по-русски говорит. Но тот, кого, кудахтающего, давно увезли куда-то на каталке, уже не был так важен для Сергея.

Он бросил окурок в урну, сел за руль, повернул ключ зажигания, включил фары. Выехал за территорию больницы. Проехал по проспекту, завернул на какую-то улочку, остановился. Открыл окно. Страх не проходил.

Скоро ноябрь. Вот уже и ночи холодные. В Москве такого нет – а здесь, за пятьдесят километров от МКАДа, лужи в конце октября покрываются льдом. Сергей почему-то усмехнулся: хорошо, что хоть резину поменяли вовремя.

Он снова закурил. Запиликала телефонная трубка.

Аля, конечно, не спит. Психует. Сергей дождался, когда трубка смолкнет, и вырубил связь. Он и так уже сегодня сделал для Али всё, что мог, но то, чего он не мог – было невыносимо, немыслимо. Нельзя сейчас разговаривать ни о чём. Он прекрасно понимал, что есть жена, есть Машка – их общая дочь, и есть он, готовый сделать для них такие вещи, которые он никогда бы не сделал ради себя самого. Но сейчас он не мог ни видеть Алю, ни слышать.

Он сидел и смотрел на неподвижные, ещё не голые деревья, на освещённый фонарным светом закрытый киоск, на цветные горящие буквы вывесок. Ночь уходила, светлела, и вместе с ней кончалось что-то важное, основное, то, без чего раньше он не мыслил самого себя. И это никак нельзя было удержать.

Петров и Вологодин

Петров ненавидел Вологодина глубоко и бесповоротно. И чем дольше Петров и Вологодин дружили, тем сильнее была ненависть. А дружили они уже почти тридцать лет.

Ненависть, наверное, была самым стабильным чувством, которое когда-либо испытывал Петров в своей жизни. Даже будучи влюблённым в женщину, Петров часто сомневался: а не обман ли это, не морок? Но в том, что он испытывает к Вологодину, он был уверен всегда. Причём прекрасно понимал, что, если, к примеру, ему предоставится возможность убить Вологодина, он обязательно струсит. То есть ненависть эта была не великой, как, к примеру, Каинова ненависть, и даже не братской, как зависть Иакова. Чувство Петрова было мелким, почти ничтожным – но, так как оно занимало почти всю его жизнь, Петрову было легко на этом фоне представить и свои собственные масштабы, и это удручало его ещё сильнее.

Ненависть была похожа на ожидание чего-то такого, что не случится никогда. Вкус её был солёный и горький, временами – металлический. Иногда, размышляя о несправедливости, случившейся ещё до их рождения, в каком-то высшем пункте раздачи успеха, Петров ощущал даже переполненность в желудке – такую, какая бывает, когда слишком много съешь. Особенно неприятно это было ночью, и Петров ёрзал на кровати, вставал курить – в общем, заснуть было невозможно.

Вологодин ничего не подозревал. Вся их жизнь протекала рядом: дни рождения, шашлыки на пляже, лыжи по выходным, новые года – конечно, уже не так часто, как в молодости, но всё-таки. И если дома шла речь о том, кого приглашать в гости на дачу, жена Петрова говорила: Вологодины – номер один.

Они были ровесниками, но Вологодин выглядел моложе лет на десять. Он был лёгок на подъём и постоянно путешествовал, потому что работал в конторе по продаже программ, где ступени служебной лестницы оказались не слишком круты, а размер зарплаты, наоборот, худо-бедно да поспевал за инфляцией. Петров за последние пять лет сменил три места работы и уже давно позабыл, каково это, когда перед следующей зарплатой ты никому не должен, а в заначке ещё остались свободные деньги на собственные удовольствия. Бюджет у Петровых был спланирован чётко, и непредвиденные траты, такие, например, как внезапный поход жены к стоматологу, вызывал у мужа депрессивное состояние на несколько дней. Последний раз Петровы ездили в отпуск в позапрошлом году. В Турцию.

Дети Петрова, родившиеся поздно, унаследовали всю вологодинскую детскую одежду и мебель, особенно повезло старшей, Наташке. Для младшего сына многое пришлось покупать, экономя и затягивая пояса. Но вещей для мальчиков у Вологодиных не было, да и единственная дочка их уже давно выросла. Петров даже помнил, когда она родилась. Когда оба друга учились на пятом курсе. У Петрова в это время было тяжёлое любовное фиаско, и счастливая семейная жизнь товарища на этом фоне как-то особенно чётко впечаталась в память.

Ещё Петров вспоминал, как они на третьем курсе ходили купаться на Ангарские пруды, в жару, после возлияний. Петров обратил внимание, что на левой ноге у Вологодина шесть пальцев, и возликовал. Эта аномалия была очевидным уродством, и на несколько дней Петров успокоился. Даже жалел Вологодина. Но буквально через день он случайно в разговоре узнал, что, оказывается, у многих великих людей было по шесть пальцев на руках или ногах, и это никак не сказывалось на их умственных способностях, а наоборот, считалось символом удачи, что доказывала жизнь Сталина, Мэрилин Монро или Анны Болейн. А Хемингуэй и вовсе приручал шестипалых кошек, считая их мистическими посланниками. В общем, и здесь природа была на стороне Вологодина.

Однажды в бане, опять же в институтские годы, когда оба они прошли в парную, Петров, насколько ему позволяли приличия, пристально рассматривал тело Вологодина, надеясь непонятно на что. Но это исследование, увы, только подтвердило то, что с телом у Вологодина было всё в порядке, мало того, даже вовсе прекрасно обстояли дела у Вологодина с телом.

Петров познакомился с Вологодиным на первом курсе. Этого длинного и талантливого мажорика нельзя было не возненавидеть. Или не полюбить – одно из двух. У Вологодина имелись большая квартира в престижном районе возле стадиона «Динамо» и предки, редко бывающие дома. А ещё он играл на гитаре песни Высоцкого и Галича и умел лихо пить, не мучаясь с утра похмельем. Петров злился, глядя на ватагу бездельников, шумную и жизнерадостную, которая бурлила водоворотом вокруг Вологодина. А тот после своих знаменитых вечеринок тем не менее всегда успевал на первую пару – иногда Петров видел, как на плече баловня судьбы блаженно досматривает утренний сон какая-нибудь милая головка. На вечеринки Петрова тогда не звали, и он презирал компанию сибаритов, пытаясь взять реванш усидчивостью и хорошими оценками на экзаменах. Но, удивительным образом, зачётка Вологодина, неясно из каких запасов, пополнялась отметками «отл.», а дионисийские оргии под его предводительством не только не прекращались, но и входили в моду. Когда вдруг Вологодин, непонятно почему, одна жды вдруг великодушно позвал Петрова на свою очередную вакханалию, Петров, вроде бы готовый уже равнодушно помотать головой и отказаться от сомнительного удовольствия в пользу завтрашнего зачёта по сопромату, вдруг с удивлением услышал собственный радостный голос и обещание достать выпивку. В тот день Петров, идя на тусовку, спёр стаканы из институтского буфета. Так они с Вологодиным стали приятелями, а после и друзьями.

И завертелось. Бывало, что ненависть приглушалась, испарялась талой водой, впитывалась в почву и утекала подземными мутными потоками. Но она была нескончаемой возвратной лихорадкой, спазмом, внезапно сжимавшим свои кольца глубоко в груди Петрова, она была изматывающе яркими вспышками прозрения, после которых хотелось ослеп нуть. Иногда Петров совершенно всерьёз, искренне желал, чтобы никакого Вологодина, а значит, и ненависти к нему – больше не было в его жизни. И месяцами он не звонил другу, не спрашивал о нём. Но это ровным счётом ничего не меняло. Существование Вологодина постоянно напоминало о себе и о давнем недуге: оно проявлялось то в случайном разговоре с шапочными знакомыми, то в виде заметки в новостной ленте, то случайным сновидением. А иногда Петров и сам, тоскуя и мучаясь, начинал гуглить фамилию друга, и все старания отделаться от него шли прахом.

И вот однажды Петрову позвонила Татьяна. Жена Вологодина. Коротко поприветствовала и попросила встретиться. Не дома, не в гостях. В «Граблях» на Тверской.

Петров никогда не вникал в то, как оно у Вологодиных там, дома, вне глаз любопытных. Давно, ещё когда их дочка была совсем маленькая, кажется, у кого-то в этой семье был роман на стороне, может, даже у обоих одновременно – Петров помнил, какие тяжёлые разряды трещали в пределах нескольких сантиметров около товарища и его жены, сидящих за столом на давней рождественской вечеринке, – как напряжены были их лица, изо всех сил старавшиеся казаться непринуждёнными. Все вокруг тогда боялись разговаривать с ними по душам, и Петров тоже, а Вологодин вызванивал его, Петрова, вечерами, ждал в рюмочной, наливал, пил сам и ничего не рассказывал. Петров понимающе смотрел на Вологодина, и это было невыносимо. Потом всё утрамбовалось, зашлифовалось, кто старое помянет – глаз вон. А сейчас вот Татьяна. Явилась не запылилась.

– Здравствуй, – она сидела за столиком на втором этаже с чашкой дешёвого чая. – Внизу можно заказать что-нибудь. Если ты голодный.

– Хорошо.

Он спустился, взял кофе и два круглых песочных печенья с цукатами. Просто чтобы хоть что-то стояло на столе. Вернулся, расстегнул куртку, а зонтик повесил сбоку на спинку стула. Обещали дождь.

– Ты как? – спросил Петров, отхлебнув из чашки.

– Хорошо. Вернее, не очень, – она посмотрела по сторонам, словно искала знакомых. Потом успокоилась. – Я сейчас соберусь и скажу. Сразу трудно.

Он молчал. Последний раз они с Татьяной сидели так вдвоём лет двадцать назад. За двадцать лет многое произошло, может быть, даже больше, чем Петров мог предполагать.

– Очень непросто всё это, – Татьяна потёрла вис ки и уставилась прямо перед собой, глядя в единственный слепой глаз расстёгнутой верхней пуговицы на куртке Петрова. – Я не буду вспоминать старое. Но мне нужна помощь.

– Всё, что ты хочешь, Танечка.



– У Саши обнаружился… ну, ещё не точно, но… я уверена, что он нас с дочкой бережёт, поэтому, наверное, всё-таки, точно… в общем, мы делали МРТ, это какой-то ужас, это неожиданно… неожиданно для меня, конечно… мне кажется, Саша всё уже давно знал, я только хотела спросить, не рассказывал ли он тебе, ведь ты его единственный…

Таня упёрлась локтями в столик и закрыла ладонями лоб.

Петров молчал. Потом разлепил губы.

– Нет. Александр ни о чём со мной не говорил.

Он вдруг почувствовал горькую обиду. Ему на какое-то мгновение показалось, что Татьяна вызвонила его сюда совсем по другой причине, он даже начал было вспоминать какие-то старые видения, перед его глазами весь вечер после Татьяниного звонка мелькали цветовые пятна – почему-то вдруг вспомнилась выставка Шагала, на которую они с Татьяной однажды неожиданно пошли, вернее, он вытащил её, уставшую от бесконечных простуд годовалой дочки, вытащил непонятно зачем, повинуясь голосу, еле слышному, но бунтующему и опасному, голос появлялся в височной доле слева. Тело сопротивлялось, а голова летела вперёд, дурная голова, взлетала над городом, подхватывала оторопевшую Татьяну, а вокруг плыли крыши и люди с коровьими лицами. А потом – вечер, рюмочная, пьяный Вологодин, утренняя порция стыда и тошноты.

И самое паршивое заключалось в том, что нужно было сейчас изображать сразу две вещи: то, что он расстроен из-за новости о болезни друга, и то, что он когда-то имел отношение к этой чужой женщине, совсем ему не близкой и не понятной. Он устало опустил голову и закрыл глаза.

– Вот так судьба, – повторял про себя уничтоженный, растерянный человек, идущий домой от метро. Снова выпала фишка «пусто-пусто», два чистых квадрата. Ничего не оказалось на этой фишке, ни красивой жизни, ни красивой смерти, хотя бы вот такой, какая будет у Вологодина. Сволочь ты, судьба, прошмандовка, гадина.

Дедушка

I

Он был принципиален, как Даниил, и бескомпромиссен, как Павел. И очень горяч.

Он мог запустить алюминиевой кастрюлей в бабушку, пытавшуюся вызвать ему карету скорой помощи, если при давлении 220/100 считал, что чувствует себя хорошо. На кухне было полно кастрюль странной формы, с отбитыми ручками и вмятинами по бокам.

Дедушка не вступил в партию ни в сорок втором, ни в пятьдесят четвёртом, когда большинство его друзей, обзаведясь заветным билетом, поднялись на головокружительную высоту и их карьерный полёт можно было наблюдать разве что в телескоп. Он говорил: «Это низко, стать коммунистом, только чтобы получить должность». В итоге главным инженером Нска в те годы стал человек с гораздо более приземлёнными взглядами на жизнь.

Но, даже не состоя в партии, дедушка верил в коммунизм безоглядно, как ребёнок. Он рассказывал нам с сестрой фантастические истории в стиле Рэя Брэдбери о Нске будущего, и наш город, в изложении деда, находился буквально в двух шагах от того, чтобы стать главнейшей научной столицей СССР. Когда умер Брежнев, а за ним Андропов и Черненко – дедушка садился напротив телевизора, худой и бледный, и по лицу его текли слёзы. К нему было лучше не приставать с вопросами и играми, и мы с сестрёнкой, во время похорон одного из генсеков, в соседней комнате однажды начали тоже понарошку хоронить кукол, так же торжественно и пафосно, как и было продемонстрировано нам на экране. В самый интересный момент, когда над гробом умершей куклы мы читали торжественную речь, в детскую внезапно ворвалась бабушка, залепила нам с сестрой по подзатыльнику и конфисковала наших кукол на неделю, а мы узнали новое слово – «кощунство».

Когда в середине восьмидесятых в Нске пошли первые слухи о начинающейся приватизации, дедушка, к ужасу всей семьи, отказался приватизировать государственную двухкомнатную квартиру на Красном проспекте, напротив Театра оперы и балета, где как раз мы все и жили. «Мои дочери, в отличие от меня, увидят коммунизм! – рубя воздух ребром ладони, говорил он, и его левый глаз с желтоватым веком чуть-чуть подрагивал. – Я на жильё заработал сам, и дочери мои тоже, как миленькие, заработают». После такого заявления бабушка слегла с желудочным приступом дня на три. Но дедушка был непреклонен.

Дедушку, когда я училась в первом и втором классах, два года подряд девятого мая приглашали в школу. В качестве ветерана. Дедушке было что рассказать, он дошёл до Сталинграда, получил ранение.

Демобилизовали его после контузии, и дослужился он всего лишь до старшего лейтенанта, но я мало что понимала в офицерских чинах. Зато знала, что война – страшное и великое дело, а все, кто вернулись – герои. И ещё я гордилась тем, что дедушка победил в войне, и считала это в некоторой мере и своей заслугой тоже.

Когда дедушка пришёл на классный час в первый раз, я сияла от гордости. Он рассказывал нам о великих битвах, о Сталинграде, Москве и Берлине, до которого он, конечно, не дошёл, но мне так хотелось, чтобы дедушка на этот раз хоть немножечко соврал и рассказал, какого цвета была Берлинская стена и как он писал своё имя на развалинах рейхстага.

Во второй раз всё пошло не так. Дедушка начал не с того. Я точно помнила, что нужно было сначала говорить про Сталинград, потом рассказать про битву на Курской дуге и про открытие легендарного второго фронта, а там уже и до победы недалеко. Это и так все вокруг, наверное, знали – но вдруг ребята забыли прошлогодний рассказ, а что касается меня, то уж я-то могла слушать эту историю и сто раз, и двести. Сначала я думала, что дед рассказывает то же самое, что и в прошлом году, но более подробно. С пространным вступлением. Но вступление никак не кончалось.

Он говорил, с каким отчаянием наши части отступали в первые дни и месяцы. Как немец дошёл сначала до Смоленска, потом до Киева, как пал Севастополь. Как вся страна поднимала свои последние резервы и как всё шло прахом. Дедушка рассказал, как они с другом Аркадием по кличке Аркан разминировали поле, и друг подорвался на последней мине. Не сразу погиб, сначала ему оторвало ноги. И, несмотря на эту жертву, исход последующего боя был неудачен: освобождённое от «консерв» (так называли мины) поле снова отошло к немцам, а наших отбросило на несколько километров назад.

– И мы думали, что вскорости прогоним врага, как паршивую собаку, а сами все оказались по госпиталям, и ещё ответ держали перед командованием… В первые годы войны мы как раз и понесли самые большие потери. А впереди ещё Ленинград и Москва…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное