Борис Носик.

Вокруг Парижа с Борисом Носиком. Том 2



скачать книгу бесплатно

Если свернуть с Большой улицы городка Луэн на Амбарную (рю де Гранж), то можно увидеть здесь, среди прочих курьезов и древностей, солнечные часы с простенькой надписью на латыни – «Утере дум нумера», то есть «Пока жив, считай часы». Это вовсе не синоним нынешнему «время – деньги», а напротив, означает, что не надо ни спешить, ни суетиться. Вняв наставлению, постоим мирно во дворе этого старинного бенедиктинского аббатства, основанного королем Генрихом IV, – постоим и подумаем о себе и ближних, о тщете и мелочности всякой суеты и земной славы. Кстати, о славе. Монастырь прославился в веках не строгостью монашеской жизни, не старинным пением или особой задушевностью молитвы, а знаменитыми леденцами (сюкр д’орж), которые изготовляли на продажу здешние монахини. Леденцы эти и в наши дни продают в местных лавочках, и иные из моих просвещенных друзей-французов при упоминании о Море?-сюр-Луэн говорят: «А, это где леденцы». Впрочем, еще более просвещенные друзья-французы добавляют: «Как же, как же, это где церковь, которую писал Сислей». Что до самых просвещенных из моих французских друзей, то они считают, что церковь Нотр-Дам (по преданию, освященная былым архиепископом Кентерберийским Томасом Беккетом, отбывавшим в то время ссылку в Сансе), строительство которой было начато в XII веке, и безо всякого Сислея заслуживает нашего внимания как удивительный образец «пламенеющей» готики. Внимательный путник отметит, конечно, и ее портал XV века, и статую Богородицы с младенцем над входом, и статуи святой Анны и святого Себастьяна слева и справа от входа, и изображения лягушки, орла, шута и всякой нечисти на изгибе арки. Внутри церкви ценитель непременно отметит красоту хоров (XIII век), и множество архитектурных деталей чистой готики (и высокие окна, и колонны, и фрески), и ренессансный орган (в нем чуть ли не полторы тысячи труб). Самые внимательные заметят также среди имен на надгробьях имя графини Жаклин де Бюёй, которая была возлюбленной короля Генриха IV. (Это их сын Антуан Бурбонский и был первым графом Море?. Позднее он принял участие в мятеже Гастона Орлеанского и погиб в битве при Кастельнодари.)

Если вам будет лень знакомиться с редкостным интерьером церкви Нотр-Дам, можете сослаться на высокие авторитеты: вот, мол, поэтесса Марина Цветаева осталась недовольна интерьером и высказала пожелание видеть церковь пустою – «без никого и ничего». Летом 1936 года Марина Цветаева с сыном (а может, какое-то время также и с мужем) жила в угловом доме, что стоит и нынче слева от церкви, выходя фасадом на улицу Кожевников (рю де ла Таннери, 18). В письме из Море? (10 июля 1936 года), адресованном пражской подруге Анне Антоновне Тесковой и содержавшем, видимо, открытку с видом на мост через Луэн, Марина Ивановна оставила описание пейзажа и своей дачной жизни:

«Этими воротами выходили на реку, собственно – речку, с чудным названием Loing (loin[1]1
  Далеко (фр.).


[Закрыть]
).

Речка – вроде той, где купалась в Тульской губ., 15-ти лет, в бывшем имении Тургенева, – там, где Бежин луг. Но – там не было ни души (только пес сидел и стерег), а здесь сплошные «души»: дачи, удильщики, барки, – ни одного пустынного места.

Приехали – мы с Муром – 7-го, сразу устроились и разложились – и расходились: в первый же день – три длинных прогулки: и на реку, и на холм, и в лес. Мур – отличный ходок. Moret – средневековый городок под Фонтенбло, улички (кроме главной, торговой) точно вымерли, людей нет, зато множество кошек. И древнейших старух. Мы живем на 2-м этаже, две отдельных комнаты (потом приедет С. Я.), выходящих прямо в церковную спину. Живем под химерами.

Наша церковь (эта) основана в 1166 г., т. е. ей 770 лет. (И сколько таких церквей во Франции! Лучшие – не в Париже.) Но внутри хуже, чем снаружи… Церковь люблю пустую – без никого и ничего. Хорошо бы пустую – с органом. Но этого не бывает».

Дальше идет описание 75-летней бедной хозяйки мадам Тьери («с усами») и ее 45-летней парализованной дочери. Французы и их религия (их «католическая ложь» и их «орлиные носы») не внушают симпатии русской эмигрантке (так, кстати, было и в Вандее, и во всех прочих местах Франции), интересуют ее только жизнь русской колонии и, конечно, собственные проблемы, а проблем этих множество, притом самых тяжких. Упомянутый в письме С. Я., муж Цветаевой, бывший «белый рыцарь» Сергей Яковлевич Эфрон, уже несколько лет назад до этого стал агентом НКВД (платным агентом, отчего появились наконец деньги на семейные летние поездки) и привлек к своей работе дочку Ариадну. И Эфрон, и Ариадна (да и сын-подросток) рвутся в сталинскую Россию, которая представляется им в розовом свете. Марина Ивановна боится отъезда, но выбора у нее, похоже, не остается. Именно в это время она пишет прекрасные стихи о навязшей в зубах патриотической «ностальгии»:

 
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно —
Где совершенно одинокой
 
 
Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что – мой,
Как госпиталь или казарма.
 
 
Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной – непременно…
 
 
Но если по дороге – куст
Встает, особенно – рябина…
 

Последние две строки стихотворения – о рябине, об уколе воспоминания – никак все же не перевешивают тех прозрений, которые содержатся в этом произведении. Цветаева угадала по советским изданиям, которыми завален был ее дом, и ложь безудержно-подобострастных прославлений Сталина, и ужас насильственного «коллективизма». Но конечно, даже она, поэтесса, не могла представить себе всю степень страха, в котором жили тогдашние русские, не смогла ни понять, ни почувствовать, до какой степени был запуган присланный в Париж Пастернак, когда в компании стукачей и провокаторов был вынужден унизительно восхвалять «колхозы», когда его вывозили в той же компании на «экскурсии». И даже когда он, бедняга, уединялся у себя в номере гостиницы, в ногах у него неотступно сидела молодая энергичная «разведчица» (так она себя называет в более позднем, вполне интимном письме в КГБ, где об отце сообщает, что он «использовался как групповод и наводчик-вербовщик») Ариадна Эфрон. 1936–1937 годы были для «наводчика-вербовщика» Эфрона особенно хлопотными: охота за сыном Троцкого Седовым, потом за перебежчиком Рейсом, вербовка агентов для истребления троцкистов в Испании, а может, и охота за генералом Миллером из Общевоинского союза. И если благожелательная критика считает, что С. Эфрон никого не убил своими руками, то все будущие шпионы и террористы, толпившиеся у него дома и в конторе на рю Бюси, были все же завербованы им. Сбежав через год в Россию, Эфрон сдал жену на попечение своих кураторов из органов. Она была обречена на гибель, но пока, в июле 1936 года, не террористические планы Иностранного отдела НКВД, так «весомо, грубо, зримо» утвердившегося в ее семье, терзали душу молодой (ей было только 44 года), заброшенной, темпераментной женщины – сердце ее томилось без любви, она была никому не нужна, ей некого было любить. Но вот в самом разгаре ее пребывания на романтических берегах Луэна эта любовь пришла: Марина Ивановна получила жалобное письмо из швейцарского туберкулезного санатория, где маялся брошенный другом-любовником молодой чахоточный поэт-аристократ (он был барон) Анатолий Штейгер. И душа тоскующей женщины рванулась навстречу молодому страдальцу-собрату.

 
Наконец-то встретила
Надобного – мне:
У кого-то смертная
Надоба – во мне.
 
 
Что для ока – радуга,
Злаку – чернозем —
Человеку – надоба
Человека – в нем.
 

Она готова «в огонь» за эту новую любовь, но, увы, эта новая любовь была обречена на провал, хотя бы потому, что Анатолий Штейгер (как и многие другие объекты платонической, пылкой любви Марины Ивановны до и после Штейгера – и Волконский, и Иваск, и, вероятно, Бахрах, и даже ее враг Адамович) не мог любить женщину, а любил только мужчин…

А что же обойденный любовью поэтессы и даже досрочно ею покинутый городок Море?-сюр-Луэн? Ничего страшного. Он не пропал в безвестности. Он по-прежнему окружен любовью французов и иностранцев…

От дома, где жила Цветаева, новые странники спускаются к реке, чтобы, пройдя мимо былых домов кожевников и причала прачек, выйти к Приречным (или Бургундским) воротам, построенным в XII веке. Здесь можно увидеть деревянную клетку, в которой держали преступников, но еще лучше обратить взгляд к зеркалу вод, к лебедям, скользящим по его поверхности, старинным мельницам… Конечно, эрудиты уже видели эти мирные пейзажи на картинах влюбленного в этот городок художника Альфреда Сислея. Он родился в Париже в 1839 году, и его отец-англичанин (мистер Сизли) послал его восемнадцати лет от роду в Лондон изучать благородный английский язык и благородное торговое дело. А юный Альфред увидел там полотна Констебла и Тернера и решил, что будет заниматься только живописью. Вернувшись в Париж, он начал учиться, подружился с Моне и Ренуаром и вообще с целым светом – в деньгах ему отец тогда не отказывал, и дом его был всегда открыт для гостей. В 1877 году Сислей участвовал в выставке импрессионистов. Тем временем отец его разорился, а годам к сорока Сислей поселился уединенно в Море?-сюр-Луэн и писал без устали здешние пейзажи. Как и его друга Моне, его волновали отблески на воде, кувшинки, прозрачность речной струи. Поклонники Сислея высоко ценят гармонию, композицию его полотен… В Море?-сюр-Луэн эти поклонники непременно навещают дом на Башенной улице, где жил и умер мастер.

Как и его друзья-импрессионисты, Сислей любил бродить по берегу Луэна, удил здесь рыбу, плавал в лодке. Отправимся же и мы по берегу прославленной речки. Первым на дороге, ведущей вдоль реки от Море?-сюр-Луэн к югу, нам попадется идиллический Монтиньи-сюр-Луэн (Montigny-sur-Loing). Встав здесь на мосту через Луэн, мы можем полюбоваться старинной церковью, островками, зелеными берегами, представить себе, что там, в прибрежной тени, все еще трудятся Ренуар, Моне, Писсарро, Сислей, так любившие район Гатинэ… Кстати, о Гатинэ. Это еще и сегодня бытующее старинное название края довольно смутно знакомо французам, ибо даже нет согласия в том, что? ныне считать районом Гатинэ и на какие части его делить – на парижскую (к востоку от Луэна) и орлеанскую (к западу от Луэна) или на лесную (к востоку от реки) и босскую (принадлежащую провинции Бос) – к западу от реки Луэн. Или, может, вообще называть Гатинэ лишь плато, что уходит к западу от города Монтрёя. Куда легче было определить границы Гатинэ в X веке (точнее, в 993 году), когда возникло графство Гатинэ, но оно, увы, уже в 1069 году перешло к Парижу. Одно очевидно – то, что Луэн протекает по Гатинэ и Гатинэ является южной оконечностью Французского Острова, и то, что край этот занимает особое место в произведениях французской живописи и литературы. До середины 40-х годов XX века Гатинэ оставался тихим сельскохозяйственным районом (в частности, славился своим медом) и сохранял свое особое лицо. Потом жители здешних деревень разъехались по городам, на их место приехали парижане, деревенские дома стали дачами и виллами.

Южнее Монтиньи лежат неподалеку от берега реки Луэн былые Бурон (Bourron) и Марлот (Marlotte): нынче это одна коммуна Бурон-Марлот. Во второй половине XIX века всякий уважающий себя художник считал своим долгом пожить и поработать в этом местечке, которое называли «маленьким Барбизоном». Камиль Коро прожил тут чуть не сорок лет. Огюст Ренуар увековечил эти места на картине «Трактир мамаши Антони» (1866 год). Его сын Жан, ставший (под влиянием русско-французского кино 20-х годов) кинорежиссером, снимал на этих живописных улочках и возле замка времен Людовика XIII свою первую картину. Здесь жили и Сезанн, и Сислей, и многие другие славные живописцы. Не обошли эти места своим вниманием и знаменитые писатели – Жорж Занд, Альфред де Мюссе, Эмиль Золя, Мореас и Клодель. Что до великого Бальзака, то у него эти места оживают во многих книгах. Именно в Бурон отправляется пешком из Фонтенбло герой его романа «Блеск и нищета куртизанок» (исторические картины и возвышенные мысли приводят ему на память – кого? Угадали – Наполеона).

Неподалеку от Бурон-Марлота расположен не менее знаменитый Гре-сюр-Луэн (Grez-sur-Loing), где среди руин замка XII века высится башня Ганн, в которой, если верить легенде, умерла Луиза Савойская, мать короля Франциска I. Башню эту называют также Башней королевы Бланш. Согласно преданию, в этом замке королева Бланш Кастильская ждала возвращения сына из крестового похода.

Близ Гре-сюр-Луэн в замке Булоньер (что лежит на Немурской дороге) прожила больше семи лет (с 1828 года) возлюбленная, вдохновительница и покровительница молодого Бальзака мадам де Берни. Они познакомились в 1821 году, когда Бальзаку было 22 года. Мадам де Берни была в два раза его старше. В последние годы жизни она болела, и Бальзак не раз навещал свою благодетельницу в замке Булоньер. С ужасом глядя на эту седую и дряхлую женщину, еще так недавно бывшую его возлюбленной, Бальзак писал:

«Даже если бы она выздоровела – а я надеюсь на это, – мне все-таки было бы больно смотреть на печальную перемену, произошедшую в ней с годами. Так, словно жизнь сразу, одним ударом, отомстила за длительное неповиновение, которое эта женщина оказывала законам природы и времени».

Бальзак поспешил в замок Булоньер и после свидания с Евой Ганской в Женеве, чтобы после очередной измены засвидетельствовать свою верность постаревшей возлюбленной. А в 1836 году, вернувшись из Италии, куда ему посоветовала поехать (спасая от парижских кредиторов) его новая самоотверженная возлюбленная Сара Гвидобони-Висконти, Бальзак с грустью узнал, что его «Дилекта» уже умерла и похоронена на старом (ныне не существующем) кладбище Гре-сюр-Луэн.

Действие бальзаковской повести «Урсула Мируэ» разворачивается в городке, что лежит к югу от Гре, на берегу того же Луэна, на южной окраине леса Фонтенбло. Городок этот называется Немур (Nemours), и самое его название идет от латинского «немора», что значит «леса». Уже во времена Бальзака в этом некогда тихом лесном городке наблюдался бурный приток населения. Теперь эту столицу Гатинэ вряд ли можно назвать тихой (хотя путеводители еще настаивают на этой былой идиллии). Впрочем, старая часть города, зажатая между двумя каналами, мало меняется, и ощущение близости леса, которое появляется у бальзаковского рассказчика при въезде в город, здесь все еще можно испытать:

«Именно такое чувство возникает у вас, когда Немур внезапно является взгляду при выезде из Бургундии. Вы видите его в кольце обнаженных скал, серых, белых, черных, имеющих странную форму, какие так часто видишь в лесу Фонтенбло, а среди них там и сям взмывают к небу деревья, которые так четко вырисовываются на его фоне и сообщают этому подобию обрушившейся стены физиогномию дикости. Здесь кончается длинный склон лесистого холма, отделяющего Немур от Бурона и огибающего дорогу. У подножия этого изгиба открывается луг, по которому течет Луэн, образуя на поворотах скатерти водопадов».

В самой гуще этого лесного поселения и ныне, как прежде, выделяются два знаменитых памятника Немура: феодальный замок и храм Иоанна Крестителя, ради которых туристы чаще всего и пускаются в путешествие по живописной долине Луэна к былой столице Гатинэ.

Средневековый замок-гигант, украшенный по углам башнями, узким переходом соединенный с донжоном XII века, и сегодня напоминает о былых битвах, торжествах и тризнах. Немур – селение не просто старинное, но воистину древнее. Археологи утверждают, что уже и за 35 веков до нашей эры здесь существовало поселение эпохи неолита (недаром устроен ныне в городе богатейший Доисторический музей Французского Острова). В западной части городка, близ нынешней церкви Сен-Пьер-ле-Немур, были найдены при раскопках и более поздние следы жизни и смерти – саркофаги времен династии Меровингов. В конце XIX века были найдены здесь же монеты галло-римской эпохи. Впрочем, по-настоящему заметную роль город начал играть только в XI веке нашей эры, когда в нем правили аристократы, близкие к королевской семье. Известно, что в 1168 году владелец Немура Готье принимал крестоносцев, возвращавшихся из похода. Они везли с собой бесценные реликвии Иоанна Крестителя. В связи с этим была отремонтирована церковь Иоанна Крестителя и построена больница (Дом Божий, или H?tel-Dieu). Тот же богобоязненный сеньор Готье основал в городе женский бенедиктинский монастырь и лепрозорий. Священные реликвии хранились в здешнем аббатстве, и это вызывало приток паломников. Позднее здесь было построено еще и бернардинское аббатство.

После того как владельцы Немура разорились, город надолго перешел в веденье короны, а в пору Столетней войны (точнее, в 1358 году) был частично истреблен пожаром, но, конечно, снова отстроен. В 1585 году в большом замковом зале собрались в Немуре вожди Лиги, и был принят Немурский эдикт, больше чем на десятилетие опередивший принятие Нантского эдикта, провозгласившего во Франции религиозную терпимость. Немурский эдикт был подписан Екатериной Медичи, Генрихом III, герцогом де Гизом и вождями Лиги. В XVII веке Немур, где было уже несколько монастырей (в одном из которых была монастырская школа для девочек), служил местом сбора духовенства восьмидесяти приходов Франции…

Упадок Немура начался после Французской революции, когда центром района стал Фонтенбло. В 1804 году Немур посетил папа Пий VII, приезжавший благословлять на царство злодея Наполеона, а еще десятью годами позже в город вошли победоносные русские казаки. В XIX веке древний Немур, сохранивший памятники старины, стал притягивать к себе художников и писателей. Недаром же в своем очерке «Франция и Бельгия» (1844 год) Виктор Гюго посвятил Немуру восторженные страницы, выявляющие, кстати, очевидное знакомство классика и с Французским Островом, и с прочей Европой:

«Немур не лежит среди гор, но здесь есть и холмы и овраги.

Немур не лежит на равнине, но линии его горизонта плавны и спокойны.

Немур не лежит в чаще леса, но деревья здесь есть.

Немур не лежит на берегу моря и озера, но воды здесь достаточно.

В Немуре нет дворцовых развалин, как в Гейдельберге или Танкарвиле, но здесь есть старинная крепость XII века с квадратной башней и замком, подпертым с четырех сторон круглыми башенками, где нынче живет земледелец, куры бултыхаются в замковом рву, а голуби гнездятся в бойницах, так что если солдат стал земледельцем, то боевая башня стала голубятней, что вполне законно и притом звучит утешительно.

В Немуре нет кафедрального собора, как в Амьене и Шартре, но здешний приход располагает одной из самых великолепных деревенских церквей, которая при этом так редкостно выдержана в своем жанре и пропорциях, что ни в чем, можно сказать, не уступает красотой кафедральным соборам.

В Немуре нет старинных улочек с домами старинной лепки, как в Нюрнберге, Руане, Витре, нет пленительных площадей с готическими арками, как во Франкфурте или Брюсселе, однако и площади, и дома Немура, какая бы кисть ни прошлась по ним позже, сохраняют те расположение, и размеры, и порядок, и веселость, какие имели они в Средние века.

И Луэн, что течет через Немур, сочетает сонность пруда и живость речушки.

Форели плещутся в ней, тростники тянутся к небу, и вода блещет у берегов. И нет моторных судов, что убивали бы рыб, срезали тростник и будоражили зеркало вод.

В Немуре есть скалы, как в Фонтенбло, и тенистые аллеи, как в Монморанси, и руины, как в Монфор-л’Амори, шпиль, как в Сен-Дени, мельницы, как в Шофонтене, кожевенники, как в Лувье, и прибрежные дома над водой, как в Сен-Горе.

Все, что разбросано по свету, соединилось в Немуре, только это все вещи скромные и мирные, старинные и привычные, которые никого не удивляют и никому не надоедают.

Ничего возвышенного, но все прелестно. В наш век высоких амбиций, деловых забот и тревог Немур ничем вас не поразит, ибо все здесь слишком мягко, спокойно, слишком захолустно и одиноко. В Немур нужно попасть молодым и влюбленным и носиться с сердцем, переполненным радостью, по этим прекрасным лужайкам с их цветами и бабочками или попасть сюда старым и задумчивым и греться на солнышке у порога этих скромных домишек, омываемых сонной рекой.

Немур – это и сияние ранних лет, и мир последних дней.

О таком уголке можно только мечтать, чтобы начать здесь дни своей жизни или их закончить».

Что добавить к этой краеведческой поэме Гюго? Что в замке XII века (перестроенном в XV и в XVII веках) ныне музей, объединивший исторические экспонаты и предметы искусства в своих огромных залах с балками на потолке? Что в одной из башен еще можно видеть часовню XII века? Что в старинной церкви Святого Иоанна Крестителя вы увидите все черты «пламенеющей» готики? Что вокруг Немура – парки и скалы, вроде парка Грео, вроде скал Шонтревиля, вроде скал Немура и скал Суле? Что в Доисторическом музее есть залы палеолита и залы неолита, есть изделия железного века…

Американцы удивятся, узнав, что их прославленный миллионер Дюпон родом из Немура. В 1789 году (пятидесяти лет от роду) Пьер Самюэль Дю Пон был избран депутатом от Немура и с тех пор стал звать себя Дю Пон из Немура. Он был арестован за то, что поддержал короля, выпущен на волю после падения Робеспьера, а еще через несколько лет уплыл в Соединенные Штаты, которые всегда манили его духом созидания. Это его внук Дюпон стал в США магнатом химической индустрии – поди знай, выходец из тихого, идиллического Гатинэ, при чем тут химия?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34