Нонна Ананиева.

Красавец и чудовище



скачать книгу бесплатно

© Нонна Ананиева, 2016

© Катерина Колпакова, дизайн обложки, 2016

© Катерина Колпакова, иллюстрации, 2016


ISBN 978-5-4483-6016-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Если события и персонажи покажутся кому-то знакомыми, то прошу относиться к этому, как к чистой случайности.

Автор

Часть первая

Все искусство автобиографично.

Жемчуг – автобиография устрицы.

Федерико Феллини

1. Река

Окно выходило на реку, по ту сторону которой серыми и бурыми пятнами возвышались нью-йоркские жилые многоэтажки острова Рузвельта. Дома насчитывали от пяти до девяти этажей. Они стояли бескрайним молчаливым, как горы, массивом, а внизу ходили малюсенькие люди. Людей было удивительно мало. Чуть подальше, на втором плане, торчали четыре красно-белые заводские трубы, тоже молчаливые. Во всяком случае, никаких признаков жизни они не подавали.

Жила только река. Она текла и искрилась на вечном солнце. Такая же вечная. Ей не было дела до того, как я смотрю на неё из окна четвёртого этажа и молюсь не о вечности, а лишь о каких-то паре десятков лет для своего мужа. Он лежит в реанимации после четвёртого инфаркта, подключённый к сердечной баллон-помпе, которая работает вместо его сердца. Шансов нет. Массивный инфаркт. Сердце восстановлению не подлежит. Донорское сердце поставить тоже уже нельзя. Вчера он должен был умереть, но сегодня нормализовалось давление, и я опять молюсь.

Вчера, когда я вошла в пять утра в палату, он пытался перекусить пластиковую трубку во рту, через которую дышал. В полусознательном бреду кусался и мычал.

– Ты не хочешь жить? – тихо спросила я.

Он яростно, как мог, замотал головой в обе стороны.

– Но ты ещё живой! – закричала я, – самому нельзя это решать! – мне было страшно, и я взяла его за руку. Точнее, просто дотронулась. Она была опухшая, больше раза в два, чем обычно. Пришлось даже распилить обручальное кольцо, и след от него ещё был виден. Хотя, может быть, его и не распиливали. Это сделали в моё отсутствие – младший сын Игоря Стефан, наконец приехавший со своей учёбы, послушный и податливый, и его девяностодвухлетняя мать. Украдкой. Я ушла из больницы, чтобы принять душ и переодеться. Вернувшись, я сразу заметила, что кольца нет, но мне было не до этого. Посмотрела, помню, на них вопросительно, но они оба отвели глаза. Сара артистично прикрылась носовым платком, а Стефан поспешно вышел из палаты. Оба как будто знали, что Игорь уже не спросит про кольцо, что человека больше нет, можно распоряжаться его имуществом по своему усмотрению, не считаясь со мной. Для меня эти девять грамм золота значили намного больше, чем для его сына или матери, какие бы объяснения они там себе не надумывали.

При чём тут сын от давно не существовавшего брака, случившегося в молодости, мать и наше с Игорем обручальное кольцо?

В палату вошла медсестра.

– Помогите разжать ему челюсти! Скажите, чтобы он открыл рот! Он вас послушает, – сказала сестра. Её звали Карен. Она трудилась, не покладая рук, всё время что-то перекладывала, поправляла, следила за лекарствами, мониторами, работала на огромном компьютере, который стоял прямо в палате на отдельном столике. Опытная, сосредоточенная и молчаливая. – Скажите, ну же! – повторила Карен. В руке у неё были резиновые челюсти ярко розового цвета, которые надо было изловчившись, засунуть Игорю в рот. Но он собрал все оставшиеся силы и стиснул зубы ещё сильнее.

– Придётся давать снотворное, – вздохнула Карен после моей ещё одной тщетной попытки.

– Послушай, Игуша, если я дам тебе снотворное, то твоё давление станет ещё ниже. Ниже, чем 70 на 50, ты слышишь?

Игорь слышал и продолжал скрипеть зубами.

Я перевела взгляд с реки на умирающего мужа, подарившего мне четыре года счастья, не сравнимого ни с какими другими моими личными историями. Сейчас он уже лежал с этой розовой резинкой во рту. Карен влила ему в вену снотворное, и через двадцать минут мы разжали ему челюсти. Он был без сознания.

По реке прошла небольшая яхта, белоснежная и стремительная. Как будто пронеслась и исчезла человеческая жизнь, оставив после себя нежный хвостик и несколько волн, докатившихся до обоих берегов и исчезнувших.

Персонал в больнице делал всё, родственникам оставалось только сидеть, смотреть и переживать. От того, что ничего не разрешалось делать, вся энергия уходила на сострадание. Или просто страдание и тоску.

В час дня я вышла на улицу.

Погода стояла солнечная и тёплая. От этого было ещё жальче Игоря, себя, обрушившиеся планы, разбитое счастье наших четырёх лет. Природа ещё раз напомнила, что и без нас всё будет продолжаться. Улица шумела, навстречу шли люди, о которых я ничего не знала: ни их национальности, ни их возраста, ни их желаний – просто люди. Они точно также безразлично смотрели в мою сторону, если смотрели. Серое, безвкусное чувство одиночества и потери меня охватило ещё сильнее, чем в клинике. Я распрямила плечи, сделала глубокий вдох и направилась поближе к реке в чистенький магазинчик за органик-сэндвичем.

Сразу за больницей стояло огромное стеклянное здание Сотбис. Странное соседство боли и роскоши. Или в роскоши есть боль? Люди пользуются услугами аукционов по разным причинам. Часто на торги выставляется последнее или продаётся коллекция, которую кто-то собирал всю жизнь, а наследникам нужны лишь деньги. И картины и драгоценности, попадающие в Сотбис, почти всегда имеют очень непростую историю. Проходя мимо, я замедлила шаг и стала всматриваться в то, что было за прозрачными стенами. Я увидела поднимающийся эскалатор, деревянные прилавки, где были выложены альбомы по искусству и по всему тому, что там когда-то продавалось на аукционах, а потом начинался знаменитый винный магазин. У входа висела афиша ювелирной выставки, на которую можно было записаться. Ну да, записаться и пойти. Посмотреть на старые брошечки и колечки, восхититься цветом, работой, огранкой, дизайном и забыться. Я и, правда, остановилась, зачем-то прочитала афишу. Какое миру до нас дело? У них выставки и торги, у них записи, экскурсии, а у нас с Игорем совсем другое. У нас – горькое расставание, страдания, слёзы.

Ноги пошли прочь без моего ведома, делая большие и быстрые шаги к лавке с сэндвичами. Я уже не смотрела по сторонам. Мне надо было поесть, немного развеяться, подышать свежим воздухом минут пятнадцать и вернуться в палату. В больнице столовка была дорогой, невкусной и однообразной: скудные салаты с тунцом или курицей в пластмассовых коробках, булки и сладкие йогурты. От такой еды через пару недель можно легко разболеться.

Наконец я увидела лотки с фруктами, букеты цветов, большие и маленькие разноцветные тыквы, красиво разложенные по рыже-жёлтым оттенкам, ящики с водой. Мне нравился этот магазинчик. Я зашла и встала в очередь за полной женщиной в клетчатом плаще и с клетчатой тележкой. Она стояла и придумывала на ходу салаты, которые продавец делал на её глазах в большой железной миске. Она довольно быстро закончила, получила свои салаты в больших пластиковых шарах и пошла к кассе. Я попросила панини со шпинатом. Трудно было выбрать. Сначала я хотела взять суши из тёмного риса или рисовую лапшу. Но мы так часто ели суши с Игорем в Нью-Йорке, что я не решилась есть их в одиночестве. Воспоминания о всяких бытовых мелочах изводили мне душу.

– Эй, белого тунца дали на двоих! – поднос с рыбой пустел на глазах, и я едва успевала схватить понравившийся кусочек. Он орудовал палочками не хуже любого азиата. Что-что, а вкусно поесть в нашем милом семействе всегда очень любили.

В лавке витали самые аппетитные запахи. Ещё я взяла два ржаных кренделька и упаковку биокакао. Вышла. Меня так сильно тянуло к реке, как будто она должна была мне что-то сказать. Повернула за угол и направилась на площадку. Между домами сделали специальную площадку для тех, кто хотел бы, как я, съесть свой ланч на воздухе. Расставили железные столики, стулья, урны для мусора и даже прикрепили какого-то специального охранника, который ненавязчиво следил за порядком. А на задней стороне, почти у стены противоположного от входа на площадку дома журчал трёхметровый водопад. Водопад действительно успокаивал. Думаю, за этими столиками много разного народу смотрело на этот водопад: и служащие из близлежащих зданий, и такие, как я, родственники пациентов, добредшие до площадки в надежде сменить обстановку и подышать свежим воздухом.

К панини в коробочку положили ещё кукурузные чипсы. Я надкусила один, и в голове опять начали мелькать мысли о смерти. От них никуда нельзя было спрятаться. Я ничего не могла проглотить, даже какао. Игорь покидал этот мир, и смерть уже за ним прикатила, я чувствовала это. Его держали на обезболивающих, и он почти всё время был без сознания. Все битвы были закончены. Слёзы стояли в глазах, но не капали, а делали мир вокруг туманным. Подбежала маленькая собачка на длинном поводке. Мини-шарпей. Чудо селекции. Весь плюшевый, с чёрным язычком и толстыми лапками. Милый дурачок, но было не до него. Хозяйка мне улыбнулась, и я как-то неуклюже ей кивнула в ответ. Она меня поняла. Оба исчезли так же быстро, как и появились. Я собрала свою остывающую еду и направилась к Ист-Ривер.

2. Дьявол же должен где-то жить

31 августа у меня закончилась американская виза. Я не очень беспокоилась. Мы собирались с Игорем пожить до зимы на Кипре. Я даже уже успела туда слетать в мае и договориться о найме квартиры на берегу. Сходила в редакцию местной русскоязычной газеты – дала объявление о приёме американского доктора-натуропата. Познакомилась с главным редактором – симпатичной, и, как мне показалось, уставшей женщиной средних лет. Я не стала спрашивать, откуда именно из России она приехала на остров. Мне кажется, что наши эмигранты это не очень любят – вопрос получается личный и неудобный, многим приходится обманывать по каким-то там своим соображениям. Чаще всего они просто стесняются своей родной деревни или города. Так что я не спрашиваю. А иногда люди сами это говорят. Она прочитала мой текст, я уплатила за рекламу, и мы договорилась с ней о дате публикации.

– Думаю, что у вашего мужа будет много пациентов. Может быть, не все знают, что такое натуропатия, но здесь столько неизлечимых болезней, а веры во врачей совсем нет. Вы понимаете, что я имею в виду? – как-то утвердительно спросила редактор.

– Рак? – переспросила я напрямую.

Она кивнула.

– Такое впечатление, что его становится всё больше и больше. Здесь в каждой семье кто-то болен. У меня вот тоже. Но не будем о грустном. Приезжайте. С контактами постараюсь помочь.

Я её поблагодарила и мы расстались, надеясь на скорую встречу.

31 августа у Игоря случился обширный инфаркт в Нью-Йорке. Визы не было. Приехать к нему сразу я не могла. Я попала в Америку только через три недели, да и то только потому, что визу давали в срочном порядке. Бывшая пациентка Игоря, Моника, ставшая его близкой подругой, а затем и моей, добралась до офиса какого-то конгрессмена, и тот послал письмо в московское посольство. Трудно назвать срочностью три недели, но это была победа, так как для восстановления семьи, а это была моя категория визы, три недели были совсем не срок.

Сейчас думаю, что эта трёхнедельная задержка с моим приездом стала для Игоря роковой. Ситуация вышла из под нашего контроля. Его старая девяностодвухлетняя мать, оставшись наедине со страшной проблемой, напуганная и растерянная, решила вызвать из Калифорнии Дэвида, старшего сына Игоря – своего любимого и ненаглядного красавца внука. Сказать, что эта женщина весьма преклонного возраста поступила нелогично, было бы неправильно.

А для Игоря увидеть лицо Дэвида, придя в себя после тяжелейшего инфаркта, практически с того света, было тем самым сюрпризом злодейки судьбы, который мы получаем, как последнюю каплю, довесок к предельно унизительному и беспомощному состоянию души и тела, в котором находится человек в реанимации. Поэтому в больнице мне сразу бросились в глаза на дверях некоторых палат висящие объявления, типа: «Я запрещаю все посещения, кроме посещений моей жены Барбары», или «Все посещения по согласованию с моей женой Линдой», или даже такое: «Ни при каких обстоятельствах не пропускать ко мне моего младшего брата Оливера». В общей сложности я провела в американских больницах около полутора месяцев, так что видела самые различные волеизъявления. Помню, у входа в первую палату реанимационного отделения в госпитале Корнелл положили индианку очень преклонного возраста. Это была просто малюсенькая сухонькая веточка, а не женщина. В её палате всегда было полно народу. Приводили даже детей. Чувствовалось уважение, долг, старые традиции, семейные ценности. На вид индианке было лет сто. Значит, её внуки давно повзрослели, а правнуки начали учиться. Никаких табличек при входе в её палату не висело. Дней через пять она умерла. И палата опустела.

Я не один раз спрашивала Игоря о Дэвиде:

– Скажи, может быть, в самом дальнем уголке твоей души ты всё-таки его любишь? Даже если не можешь его простить?

– Я люблю его только маленького, когда он ещё был ребёнком… Лет до шести… После 2005 года я вычеркнул его из жизни. В аэропорту.

– В аэропорту? – переспросила я в недоумении.

– Я должен был лететь в Москву на премьеру фильма. На регистрации мне сказали, что мой билет был аннулирован. Я понял, что не могу лететь. Меня ждали люди, я должен был выступать. Кроме Дэвида билет было некому отменять. Я едва купил тогда дорогущий билет в бизнес-класс, потому что оставалось только одно место в самолёте.

– И что ты решил тогда?

– Я представил его смазливую рожу, которая, впрочем, мне давно уже кажется дьявольской, и произнёс в пустоту, обращаясь к нему и представляя его мерзкие синие глаза: «Я больше не твой отец». Я снял с себя обязательства, понимаешь? Я отказался от него. Навсегда.

Надо было знать Игоря, чтобы прочувствовать всю силу этих слов. Он был очень деликатным, дипломатичным, внимательным, никогда не ранящим, осторожным, соглашающимся, но если он принимал такие вот решения, да ещё и проговаривал их вслух – это было бесповоротно и это было правдой.

– А ты спрашивал себя, почему Дэвид так поступил? Почему он увёл все деньги из компании, которую ты второй раз возродил из пепла, работая по двадцать четыре часа, и ещё и дискредитировал тебя перед клиентами и коллегами? Он же подставил под удар и своего младшего брата.

– Дьявол же должен где-то жить. Он выбрал тело Дэвида, – ответил Игорь, – у нас непростая семья. Да и семьи-то никакой нет… В Штатах это не так понимается в большинстве случаев. Семьи и воскресные завтраки с тостами остались только в Голливуде.

Я расстроилась. Это тяжело было слушать. Я подумала тогда, что у Игоря в тот момент было слишком много эмоций. Кошмар предательства, его непоправимость и та глубокая рана, которую он носил в своём необыкновенно добром, насквозь больном и физически неполноценном с детства сердце, были ещё слишком недавними. Но я ошиблась. Время не делало его терпимее или снисходительнее к сыну. Он действительно вычеркнул его из жизни.

Затея ввести Дэвида в бизнес принадлежала Саре.

Отлавливая сына в перерывах между его многочисленными браками, как гражданскими, так и официальными, она всегда объявляла его главным мужчиной своей жизни. Это было не только верной констатацией, но и единственно возможной, так как её муж, отец Игоря, умер ещё в Союзе до эмиграции, а старший брат скончался более десяти лет назад уже в Америке. Он был похоронен на еврейском кладбище в Техасе, где жил перед смертью. Для Сары невестки значили не более, чем актрисы в телевизионных сериалах. Максимум, что она себе позволяла, это запомнить их имена. Чего они хотели, на что жаловались, как относились к её сыну – всё это её не занимало, и она не придавала этому значения. Главное – это Игорь, его работа, её личный «сарин» контроль в его клинике и контроль над его заработанными деньгами. Сара решала, сколько денег потратить в семье и в бизнесе. Игорь часто шутил, что её единственные в роду зелёные глаза, были долларовой меткой судьбы.

Однажды она сообщила, что в набирающий обороты бизнес пора ввести старшего внука. Её начинало беспокоить то, что постепенно Игорь всё чаще стал брать деньги на подарки очередной жене, ездить с ней вдвоём отдыхать, лечить её сына-аутиста и вообще поднимать голову. Хотя и чувствовала, что во власти над сыном конкуренции у неё пока нет, да и вряд ли будет, просчитывать ходы наперёд ей никто не запрещал. А в своей эмигрантской жизни она повидала всякое.

Игорь воспринял идею сделать Дэвида своим партнёром положительно, хотя и решился на это не сразу. Потом он даже дал ему право подписи в банке. Это решение, в сущности, и оказалось роковым. Классика.

– Я не мог найти женщину, которой бы хотелось открыть душу. Всё время шёл на какие-то компромиссы. Мать заставляла меня подозревать моих жён во всех смертных грехах. Иногда даже тайно следила за ними. Я был одержим работой, и она занималась моим бытом. Но такую, как ты, я мог встретить только сейчас. Мне это понятно.

Он не раз мне говорил подобные слова. Он не раз мне ещё и давал понять, что со мной будет всё по-другому. А я не очень-то придавала этому значение. Мы все хотим жить по-другому в новом браке и не повторять старых ошибок. Если бы я была повнимательнее тогда… возможно, я бы вырулила ситуацию, и не было бы четвёртого инфаркта и всех последующих событий, вспоминая о которых, кажется, что кто-то поставил мне на голову корзину, как африканке, и добавлял туда комья мокрой земли, дожидаясь, когда я окончательно упаду от тяжести пережитого. Даже и не знаю, есть на мне эта корзина ещё или нет, но то, что она стала немного легче и я пока продолжаю идти, это так.

3. Сара и Исаак

Унылая личная жизнь и вторая семья мужа в Днепропетровске, о которой она знала, заставили Сару стать ревностной и «повёрнутой» на своих двух сыновьях матерью. За свою преданную помощь и пресловутую безотказность она требовала права главной советчицы. У Игоря она стала ещё и верным казначеем. А вот старший сын, Фима, принимал её роль неохотно. Его супруга, связавшая себя узами брака с этим бесхарактерным, простоватым и совсем неделовым, да ещё и толстым еврейским маменькиным сынком ради Америки, топнула пару раз на кухне своей полноватой ногой с искрящимся педикюром и потребовала, чтобы Сары не было в их доме чаще, чем раз в два месяца. И Фима до смерти испугался окончательно потерять свою Жанну. У Жанны и так было два любовника, о которых он знал, а скандалы с мамашей могли бы совсем вывести её из себя. Супругов связывала не только безответная Фимина любовь, но и сын Адам. Хотя отпрыск не очень-то откровенничал с родителями, а отношения с властной бабушкой у него просто не входили в жизненные планы. На поминках после похорон Фимы она так достала внука своими нравоучениями и шипением в сторону матери, что он взял бабкин чемодан и выкинул его в окно, сопровождая свои эмоциональные действия проклятиями и руганью в сторону никак не ожидавшей такого разворота событий Сары. Она явно перебрала. Больше они никогда не виделись.

Итак, ставку она решила делать на Игоря. Ничего другого, правда, ей и не оставалось. Вновь выходить замуж в Америке за какого-нибудь немолодого советского эмигранта, едва сводившего концы с концами, ей было лень. Секс её никогда не привлекал, а был лишь обременительной супружеской обязанностью, которой она даже и не умела толком пользоваться. Исаак тоже это быстро понял. Зато она брала хитростью, отшлифованным годами актёрством, всегда опрятным домом, жирной пищей, маникюром и трудолюбием. В этом ей нельзя было отказать.

Потеряв Фиму, Сара вцепилась в Игоря мёртвой хваткой и взяла на себя заботу о его детях: Дэвиде и Стефане. Больше всего бабкиной любви досталось старшенькому – красавчику Дэвиду. Не ребёнок, а фотомодель, сначала для памперсов со своей синеглазой белобрысой мордашкой, а потом и для детского шмотья или капель от насморка. Но звездой рекламы Дэвид не стал – раскручивать его было некому. Сама она английский так и не выучила, как и не научилась водить автомобиль. Осознавая эту свою зависимость, она всегда предпочитала жить в эмигрантских районах, где магазины, аптеки, химчистки, парикмахерские и даже банки обслуживались на русском. А главное, неподалёку жил кто-нибудь из Киева или даже какой-нибудь родственник. Работать тоже она могла только у русских, то есть русскоговорящих, но какая там работа, уж лучше быть при сыне. Кому ещё она нужна по большому счёту?

Любимым же сынком для Сары всегда оставался Фима. Покладистый, послушный, трусливый и нуждающийся в её защите. Игорь же с детства был воином со своим мнением. Похожий на отца. А с его отцом у Сары не очень сложилось. Фронтовик, бежавший из концлагеря, воевавший в штрафном батальоне и вернувшийся только после третьего ранения, повидавший Европу, никогда не любивший коммунистов, с самого начала их знакомства был ей чужд и непонятен. Да ещё и потерял любимую жену и двоих дочерей в Бабьем Яру. Но делать было нечего, мужчин после войны особо не выбирали – радовались любой возможности завести семью. Ширококостная, полногрудая, белокожая с зелёными гневными глазами и чёткой жизненной позицией – работать до упаду – медсестра Сара приглянулась Петру Николаевичу Бортко, у которого имя, отчество и фамилия были липовыми. По-настоящему его звали Исаак.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5