Ной Хоули.

Перед падением



скачать книгу бесплатно

– Вы с ней спали? – спрашивает О’Брайен.

После паузы Скотт отвечает:

– Нет. Но вообще-то это к делу не относится.

– Позвольте нам решать, что относится к делу, а что нет, – рычит О’Брайен.

– Пусть так, – соглашается Скотт. – Тогда, может, вы объясните мне, какое отношение имеет личная жизнь пассажира самолета, попавшего в авиакатастрофу, к вашему – не знаю, как это лучше назвать – расследованию?

Гэс качает головой, давая понять своим спутникам, что с каждой потраченной напрасно секундой они уходят в сторону от решения основной задачи. А она состоит в том, чтобы установить истинную картину происшествия.

– Давайте вернемся к делу, – предлагает он.

Скотт еще некоторое время молча сверлит взглядом О’Брайена, после чего продолжает:

– Потом как-то еще раз случайно я наткнулся на Мэгги – это было в воскресенье утром. Я сказал ей, что мне нужно на неделю съездить в Нью-Йорк. И она предложила полететь с ними.

– А зачем вам нужно было в Нью-Йорк?

– Я художник. Большую часть времени живу на Мартас-Вайнъярд. Но мне необходимо было встретиться с моим агентом и провести переговоры с несколькими галереями об организации выставки. Я планировал отправиться на материк на пароме. Но Мэгги пригласила меня полететь частным самолетом. Все это было как-то… В общем, я чуть не отказался.

– Но в конце концов все же полетели.

Скотт кивает:

– Я решился в самый последний момент. Собирался впопыхах. Когда я взбежал по трапу, они уже закрывали дверь.

– Мальчику повезло, что вы все же успели на рейс, – заметила Лесли из Федерального агентства гражданской авиации.

Скотт на некоторое время задумывается. Было ли это везением? Можно ли считать, что человеку, пережившему такую трагедию, повезло?

– Вам не показалось, что мистер Киплинг был чем-то возбужден? – вмешивается в разговор Хекс, в голосе которого явственно слышны нотки нетерпения. Он проводит собственное расследование, и сам Скотт не представляет для него никакого интереса.

Гэс раздраженно дергает головой.

– Давайте не будем нарушать установленного порядка. Главный здесь я, – говорит он и снова устремляет взгляд на Скотта. – В журнале записей аэропорта говорится, что самолет взлетел в десять часов шесть минут вечера.

– Это похоже на правду, – кивает Скотт. – Правда, на телефон я в тот момент не смотрел.

– Вы можете описать, как проходил взлет?

– Он показался мне очень… мягким. Понимаете, это был первый в моей жизни полет на частном самолете. – Скотт смотрит на Фрэнка, представителя компании «Лир-джет». – Все было очень хорошо. Если, конечно, не считать катастрофы.

Заметно, что от этих слов Фрэнк почувствовал себя не в своей тарелке.

– Вы не отметили ничего необычного? – спрашивает Гэс. – Каких-нибудь странных звуков, толчков, вибрации?

Скотт задумывается. Все произошло слишком быстро. Он еще не успел пристегнуть ремень, а самолет уже начал выруливать на взлет.

Потом к нему обратилась Сара Киплинг – она расспрашивала его про работу и про то, как он познакомился с Мэгги. Сидящая неподалеку девочка возилась со своим айпэдом – то ли слушала музыку, то ли играла в какую-то игру. Мальчик спал. А Киплинг… Что делал Бен Киплинг?

– Нет, я так не думаю, – отвечает Скотт на вопрос Гэса. – Я помню, что меня поразила мощь двигателя, когда мы разгонялись. Самолет – это прежде всего мощь. Потом мы оторвались от земли и начали набирать высоту. Большинство шторок на окнах были закрыты. В салоне было светло. По телевизору показывали какой-то бейсбольный матч.

– Вчера вечером играл Бостон, – вставляет О’Брайен.

– Дворкин, – бурчит Фрэнк, и двое федералов, стоящие в дверях, улыбаются.

– Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, но я также помню, что в салоне играла музыка. Кажется, это был джаз. Синатра или что-то в этом роде, – добавляет Скотт.

– И все же в какой-то момент должно было случиться что-то необычное, – заявляет Гэс.

– Верно. Мы упали в океан, – говорит Скотт.

Гэс кивает.

– Как именно это произошло? – спрашивает он.

– Видите ли, я толком ничего не помню. Мне показалось, что самолет стал менять курс, довольно резко, и я…

– Не торопитесь, вспомните все, – ободряюще произносит Гэс.

Скотт надолго задумывается. В его голове всплывают образы – зрительные и слуховые. Вот самолет отделяется от взлетно-посадочной полосы. Стюардесса предлагает ему выпивку. Потом страшные мгновения падения – вращение, ощущение тошноты, скрежет металла, полная потеря ориентации. Воспоминания Скотта похожи на киноленту, разрезанную на фрагменты, склеенную как попало и запущенную с конца. По идее, мозг человека должен быть способен разобраться в этом месиве и превратить его в более-менее связную картину. Но что делать, если это не получается? Когда трудно понять, где правда, а где плод воображения? Если случившееся просто невозможно изложить в логической последовательности?

– Мне кажется, был какой-то удар. Или удары, – говорит Скотт. – Или сильный толчок. Что-то в этом роде.

– Может быть, взрыв? – с надеждой спрашивает представитель компании «Лир-джет».

– Нет. В смысле, это, как мне кажется, было не похоже на взрыв. Больше походило на стук. И после этого самолет начал падать.

Гэс собирается задать еще какой-то вопрос, но передумывает.

В памяти Скотта возникает крик. Это не выражение осознанного ужаса, а первый ответ человека на опасность, возникшую неожиданно. Подобный внезапный крик стоит в одном ряду с такими рефлекторными реакциями, как холодный пот, мгновенно выступающий из пор, и сжатие сфинктера. Мозг, который большую часть времени пребывает в сонном, полузаторможенном состоянии, начинает работать с лихорадочной быстротой, когда речь идет о жизни и смерти. В такие моменты человеком руководят животные инстинкты.

Внезапно Скотт осознает, что крик, который восстановила его память, издал он сам. Вскоре после этого наступила темнота.

Он бледнеет. Гэс наклоняется к нему.

– Вам нужен перерыв?

Скотт шумно выдыхает.

– Нет. Все в порядке.

Гэс просит одного из помощников принести Скотту содовой из автомата и в ожидании его возвращения излагает факты, которые уже удалось установить.

– Согласно данным радаров, – говорит он, – самолет находился в воздухе пятнадцать минут и сорок одну секунду. Набирая высоту, он добрался до отметки четыре тысячи сто метров, а затем начал резко снижаться.

Скотт чувствует, как по его спине стекают капли пота.

– Я помню, что вокруг по салону летали вещи, среди них успел разглядеть мою сумку. Она плыла по воздуху, и я еще подумал, что это похоже на какой-то фокус. А потом, когда я протянул к ней руку, сумка вдруг куда-то исчезла. Нас все время вращало, и я, кажется, ударился обо что-то головой.

– Вы можете сказать, что произошло дальше? – спрашивает Лесли из Федерального агентства гражданской авиации. – Самолет развалился на части в воздухе? Или пилоту удалось совершить посадку на воду?

Скотт снова напрягает память, но затем отрицательно качает головой.

Гэс кивает:

– Ладно, давайте на этом закончим.

– Погодите, – возражает О’Брайен. – У меня еще есть вопросы.

– Зададите их позже, – говорит Гэс, вставая. – Думаю, сейчас мистеру Бэрроузу надо отдохнуть.

Скотт снова пытается встать, но ему это не удается – у него дрожат ноги.

– Поспите, – советует Гэс, протягивая ему руку. – Когда мы направлялись сюда, я видел, как у здания припарковались два фургона с телевизионщиками. Похоже, СМИ поднимут вокруг этой истории настоящее информационное торнадо и вы окажетесь в самом его центре.

– Что вы хотите этим сказать? – Скотт с недоумением смотрит на Гэса.

– Мы сделаем все, чтобы сохранить ваше имя в тайне, – поясняет Гэс. – Вас не было в списке пассажиров, и это облегчает нашу задачу. Но журналисты наверняка захотят выяснить, каким образом мальчику удалось добраться до берега. Они быстро поймут, что кто-то ему в этом помог, а точнее, спас его. Эта авиакатастрофа может стать очень горячей историей. Так что вы теперь герой, мистер Бэрроуз. Плюс к этому, отец мальчика, Дэвид Уайтхед, был большой шишкой. А тут еще и Киплинг… В общем, есть много деталей, которые в глазах газетчиков делают этот случай настоящей бомбой.

Гэс крепко пожимает Скотту руку.

– Вы чертовски хороший пловец, мистер Бэрроуз.

Скотт молчит. Гэс выпроваживает из палаты всех, кто пришел вместе с ним.

Когда визитеры уходят, Скотт все же поднимается на ноги и, пошатываясь, делает несколько шагов. Его левую руку поддерживает мягкий ортез из полиуретана. В комнате неправдоподобно тихо. Скотт делает глубокий вдох и с шумом выдыхает. Он жив, хотя мог погибнуть. Вчера в это же время он, расположившись у себя на заднем крыльце, завтракал салатом с яйцом, запивая холодным чаем. Во дворе его трехлапый пес, лежа в траве, старательно вылизывал собственное плечо. Скотту предстояло сделать несколько предотъездных звонков и собрать вещи.

И вот теперь все изменилось.

Скотт подкатывает штатив с капельницей к окну и смотрит на улицу. У входа в больницу собирается толпа. Много раз Скотту доводилось становиться свидетелем того, как в жизнь рядовых граждан с телеэкранов врываются так называемые специальные репортажи – о политических скандалах, беспорядочной стрельбе на улицах со множеством убитых, о всплывших тайных романах между сильными мира сего, подробности которых СМИ всегда смакуют с особым наслаждением. Он видел, как «говорящие головы» телеканалов, сверкая безупречными улыбками, рвут людей на куски. Что ж, теперь наступил момент, когда одной из их жертв предстояло стать ему.


Он оказался действующим лицом в истории, попавшей в поле зрения журналистов, и теперь именно ему отведена роль насекомого, распластанного на предметном стекле микроскопа. Для Скотта те, кто собрался у входа в больницу, – это вражеская армия, группирующаяся у его крепости. Стоя в одной из смотровых башен, он наблюдает, как противники подтаскивают к крепостным стенам метательные машины и точат свои клинки. Скотт думает о том, что он должен во что бы то ни стало спасти от них мальчика.

В дверь стучит медсестра. Он оборачивается.

– Пришло время отдохнуть, – говорит она.

Скотт кивает. В эту минуту он вспоминает момент, когда туман над океаном начал рассеиваться и на небе впервые стало видно Полярную звезду. Ее появление дало возможность сориентироваться и точно определить, в каком направлении им с мальчиком следует плыть.

Будет ли он еще когда-либо в жизни так же уверен в том, что все делает правильно? Скотт бросает еще один взгляд в окно и бредет обратно в палату.

СПИСОК ПОГИБШИХ

Дэвид Уайтхед, 56

Маргарет Уайтхед, 36

Рэйчел Уайтхед, 8

Джил Барух, 48

Бен Киплинг, 52

Сара Киплинг, 47

Джеймс Мелоди, 42

Эмма Лайтнер, 29

Чарли Буш, 32


Дэвид Уайтхед

2 апреля 1959—26 августа 2015


КОМПАНИЯ ЭЙ-ЭЛ-СИ НЬЮС, имеющая штат в пятнадцать тысяч сотрудников и ежедневную зрительскую аудиторию более двух миллионов человек, возникла в 2002 году. Один английский миллиардер вложил в создание компании сто миллионов долларов. Дэвид Уайтхед стал ее архитектором и отцом-основателем. Сотрудники за глаза уважительно называли его Председателем. Он был для компании фигурой такого же масштаба, как для американских войск генерал Джордж Паттон, бестрепетно стоявший под пулеметным огнем противника, в то время как пули вздымали фонтанчики земли у его ног.

Все руководители Эй-эл-си ньюс исходили из того непоколебимого факта, что лучше всего продаются новости, в которых присутствует элемент скандала. Для них именно его наличие или отсутствие определяло место того или иного события в новостной сетке. Этим критерием они руководствовались в оценке всего происходящего. Руководители компании были настоящими экспертами, способными предсказать продолжительность, ход развития и последствия той или иной шокирующей общественность истории. Нередко они бились об заклад между собой по поводу того, когда проштрафившийся политик принесет свои официальные извинения, каков будет их текст или к чему в итоге приведет нежданно-негаданно появившийся репортаж, рассказывающий о связи некоего губернатора с проституткой. Ставкой при этом могли быть наручные часы или ручка. Информационные хищники из Эй-эл-си ньюс пытались угадать возможность возникновения скандала в каждой новости, в каждом факте. Не случайно Дэвид Уайтхед любил напоминать, что Уотергейт вырос из расследования ерундового дела о незаконном проникновении в помещение.

В том, что касается новостей и скандалов, Дэвид был настоящим гуру. Ему довелось побывать по обе стороны баррикад. Прежде чем заняться созданием с нуля медиакомпании, он долгое время работал политическим консультантом и организатором предвыборных кампаний, занимаясь в том числе предотвращением и ликвидацией скандалов вокруг нанявших его кандидатов. С тех пор прошло тринадцать лет. За этот период было отработано 4745 суток эфира, или 113?880 часов новостей – о событиях на международной арене, политике, спорте и погоде, то есть 6?832?000 минут непрерывного вещания. Эти цифры впечатляли и могли даже напугать.

При этом руководство и сотрудники компании не были рабами новостей, о которых сообщали миру. Они не являлись заложниками чьих-то действий или, наоборот, бездействия. В этом и состояла Идея, которую Дэвид положил в основу создания Эй-эл-си ньюс, его особый подход к делу. Тринадцать лет назад, обедая в обществе того самого англичанина, который выразил желание инвестировать деньги в проект, он изложил свою позицию максимально просто и ясно.

– Все остальные реагируют на новости, – сказал он. – А мы будем новости создавать.

Суть нового подхода состояла в том, объяснил Дэвид, что, в отличие от Си-эн-эн или Эм-эс-эн-би-си, Эй-эл-си ньюс не просто транслирует новости, а излагает свою точку зрения на них, формирует новостной поток в соответствии со своими представлениями о том, что важно, а что нет. Разумеется, компания не чуралась сообщать о таких событиях, как смерть той или иной знаменитости или очередной сексуальный скандал. Но это было, так сказать, лишь подливкой. Главное же блюдо Эй-эл-си ньюс – создание определенной картины дня на основе собственной информационной политики.

Инвестору идея контроля над новостями понравилась. Дэвид знал, что так и будет. В конце концов, человек, решившийся вложить немалые деньги в создание медиакомпании, был миллиардером, а они любят все контролировать. Покончив с кофе, Дэвид и инвестор обменялись рукопожатием, подтвердив тем самым, что принципиальный вопрос решен.

– Как скоро вы сможете развернуть вещание в полном масштабе? – спросил англичанин.

– Если вы сейчас вложите в это дело семьдесят пять миллионов, мы будем в эфире через восемнадцать месяцев.

– Я дам вам сто миллионов с условием, что вы начнете вещать через полгода.

Дэвид кивнул – и выполнил взятое на себя обязательство, хотя это оказалось крайне сложно. Полгода пролетели быстро, но это было нелегкое время. Требовалось в срочном порядке подыскать подходящее помещение и оборудовать его всем необходимым, придумать логотип, подготовить оригинальную фоновую музыку. И, разумеется, создать команду. Для решения этой задачи пришлось прибегнуть к переманиванию звезд с других каналов. Внимание Дэвида привлек Билл Каннингем, ведущий второразрядного общественно-политического шоу. Это был весьма язвительный белокожий мужчина с острым как бритва умом и фактурной внешностью. Посмотрев один из его эфиров в течение всего нескольких минут, Дэвид понял, что Каннингем обладает огромным потенциалом, который удастся реализовать, если подобрать подходящий формат. Из Билла можно было сделать настоящего телепророка, лицо канала. Противники кандидатуры Каннингема даже считали, что включение его в команду чересчур персонифицировало бы бренд Эй-эл-си ньюс.

– Обучение в элитном университете – это еще не гарантия, что у человека достаточно мозгов, – заявил Каннингем Дэвиду во время их первого совместного завтрака. – В конце концов, какое-то количество серого вещества есть у каждого от рождения. А чего я терпеть не могу – так это распространенного в нашей элите убеждения, что все без исключения ее представители достаточно умны, чтобы управлять страной.

– Вы говорите так, словно выступаете на митинге. Все это лишь громкие слова, – заметил Дэвид.

– А вы, кстати, где учились? – поинтересовался Каннингем, весь подобравшись.

– В Академии ландшафтной архитектуры Святой Марии.

– Нет, серьезно. Я вот, например, в Стоунибруке. Это государственное учебное заведение. Так вот, всякие ублюдки, которые закончили Гарвард или Йель, со мной даже не здоровались. О девицах из этой категории я даже не мечтал. Мне пришлось шесть лет спать с девками из Джерси до тех пор, пока меня не пустили в прямой эфир.

Уайтхед и Каннингем сидели в небольшом кубинско-китайском ресторанчике на Пятой авеню и ели вареные яйца, запивая их крепким черным кофе. Каннингем, крупный молодой мужчина, сознательно старался выглядеть несколько простоватым, этаким рубахой-парнем, у которого что на уме, то и на языке.

– Что вы думаете о телевизионных новостях? – поинтересовался Дэвид.

– Что это дерьмо, – ответил Каннингем, жуя. – Телеканалы вечно пытаются всем втереть, будто они объективны и не становятся на чью-либо сторону. Но посмотрите, какие новости отбираются. Взгляните, кто их герои. Те, кто много и напряженно трудится? Черта с два. Какой-нибудь добропорядочный гражданин, который регулярно ходит в церковь и пашет на двух работах, чтобы его сын мог посещать колледж? Как бы не так! Вместо этого вам расскажут о том, как в Белом доме дочка простых работяг делает минет президенту. А что? Раз президент получал стипендию Родса, нормальная история. И это называют объективностью, а по-моему – самые настоящие ангажированность и предвзятость, причем в самом мерзком их виде.

Подошедший официант положил на столик счет, вырванный из специального блокнота с затертой копиркой. Этот счет с испачканным кофе уголком до сих хранится у Дэвида в рабочем кабинете. Он висит на стене, взятый в рамку. Возможно, для остального мира Билл Каннингем в то время был всего лишь второразрядным, ухудшенным и потому ни на что не годным вариантом Мори Повича, но Дэвид знал, что это не так. Уайтхед разглядел в нем звезду. Каннингем был звездой не потому, что он был лучше какого-нибудь Роберта, Патрика или другого человека из толпы. Фокус состоял в том, что он сам был этим Робертом или Патриком – нормальным человеком, живущим в ненормальном, сошедшем с ума мире. Его устами с экрана вещал здравый смысл. Как только Билла взяли в команду, все остальное встало на свои места само собой.

Дэвид понимал, что по большому счету Каннингем прав. Ведущие теленовостей изо всех сил старались показать, что они предельно объективны, но на самом деле были предвзятыми до мозга костей. Кроме того, Си-эн-эн, Эй-би-си, Си-би-эс и прочие каналы продавали новости, словно бакалейный товар в супермаркете, подбирая что-нибудь для каждой из основных категорий своих зрителей. Но людям не нужна была просто информация. Они хотели знать, что означает та или иная новость, как ее можно интерпретировать. Пытались понять, как им следует реагировать на тот или иной сообщаемый факт. Концепция Дэвида сводилась к тому, что если более чем в половине случаев зрители не получали нужных им ориентиров, они переключались на другой канал.

Суть идеи Дэвида Уайтхеда состояла в том, чтобы создать новостные СМИ, которые были бы для своих слушателей неким клубом единомышленников. Основу этой аудитории составили бы люди, которые много лет исповедовали те же взгляды, что и компания, и ее руководство. К ним должны были присоединиться те, которые не могли четко сформулировать свои убеждения. А также кто нуждался в ком-то, способном во весь голос сказать то, что накапливалось в их душах всю жизнь. За этими двумя группами могли бы последовать просто любопытные и колеблющиеся.

Эта обманчиво простая схема вызвала радикальные изменения в новостном бизнесе. Дэвиду, однако, она еще и помогла справиться со стрессом. Ибо, помимо всего прочего, работа в индустрии новостей связана с огромными психологическими нагрузками и частыми разочарованиями. Новостникам – мужчинам и женщинам – приходится реагировать на каждый чих, раздающийся в информационном поле, на каждом шагу раздувать из мухи слона в надежде, что на этот раз сенсация окажется не мнимой, а настоящей. По этой причине им часто приходится сталкиваться с такими вещами, как бесплодное ожидание, напрасное беспокойство и неоправдавшиеся надежды. Правда, у Дэвида ко всему этому был некоторый иммунитет.

Дэвид вырос в Мичигане, в семье рабочего автозавода компании «Дженерал моторс». Его отец, Дэвид Уайтхед-старший, за все время работы ни разу не болел и не пропустил ни одной смены. Как-то он решил подсчитать, к выпуску скольких машин приложил руку за свою тридцатичетырехлетнюю карьеру на участке конвейера, где собирали заднюю подвеску. Цифра, которую он получил, закончив расчеты, составила 94?610. Для него она стала подтверждением того, что жизнь прошла не напрасно. Схема, по которой отец жил, была проста – человеку платят, а он выполняет свою работу. Дэвид-старший никогда не мечтал о высшем образовании и довольствовался свидетельством об окончании средней школы. Он всегда с уважением относился ко всем, с кем его сводила жизнь, даже к закончившим Гарвард менеджерам, которые появлялись в цехах раз в несколько месяцев.

Дэвид-младший был единственным ребенком в семье и первым за всю историю Уайтхедов, который отправился учиться в колледж. При этом в знак уважения к отцу он отверг приглашение поступить в Гарвард, где ему предложили стипендию, и стал студентом Мичиганского университета. Именно тогда в нем проснулся интерес к политике. В то время пост президента страны занимал Рональд Рейган. Дэвиду понравились его простые манеры и твердый взгляд. На втором курсе он принял участие в выборах старосты и проиграл, на следующий год повторил попытку и потерпел еще более сокрушительное поражение. Видимо, для победы ему не хватало внешнего обаяния. Зато Дэвид умел строить стратегию предвыборной борьбы и имел немало идей на этот счет. Легко угадывал смысл ходов противоборствующей стороны и был способен предвосхищать их. Он знал, что нужно делать, чтобы победить, но не мог одержать победу сам. И Дэвид Уайтхед понял, что, если он захочет сделать карьеру в политике, его место не на сцене, а за кулисами.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35